любой дурак в доспехах - рыцарь.

      Руки начали дрожать раньше, чем он это понял. Уилл сжал край холста крепче, будто боялся, что тот исчезнет, стоит лишь ослабить пальцы. В ушах стоял ровный, глухой шум — такой бывает перед падением, когда ещё не страшно, но уже поздно передумать.       Он цепляется кончиками пальцев за обшивку и вытягивает шею. Майк, будто откликаясь, повторяет его движение — всматривается в толпу встречающих, щурится, ищет кого-то взглядом.       Байерс тянется ещё сильнее, ёрзает на сиденье. Сглатывает — медленно, тяжело. Майк наклоняется, чтобы заглянуть в салон машины, и через стекло наконец замечает его.       Он спускает очки на нос и улыбается.       Невероятно. Уиллу хватает этого маленького жеста, чтобы простить ему всё. Даже то, чего ещё не случилось. Он больше не злится. Не обижен. Совсем. Он просто смотрит на Майка и улыбается в ответ — чуть позже, будто проверяя, можно ли.       В груди начинает гореть, словно Уилер был крошечной спичкой, которую зажгли и небрежно бросили прямо в костёр его рёбер.       Майк стучит костяшками по стеклу — коротко, почти неловко. Улыбка никуда не девается. Он что-то говорит, но звук тонет в шуме, и Уилл угадывает слова лишь по движению губ. Потом дверь открывается, и в салон врывается горячий воздух, чужие голоса.       — Эй, - говорит Майк. — Ты как? Жарковато у вас тут.       Он наклоняется ближе, опираясь ладонью о край двери, и говорит это слишком легко. Так, будто они расстались вчера. Будто между ними не было года тишины, писем через других людей и этого натянутого ожидания. Уилл кивает. Улыбка держится сама — автоматически, будто тело решило за него.       Теперь, когда он всего в нескольких сантиметрах от него, когда Уилл может видеть его не на фотографии, спрятанной под грудой эскизов, смелость куда-то уходит.       Врать себе сложно. Врать Майку — почти невозможно. Он смотрит на него, и становится ясно: глаза говорят слишком много. Слишком прямо.       Внутри будто что-то обрывается — как на качелях, когда слишком высоко. Уилл резко опускает взгляд, боясь, что тот его выдаст.       Майк замечает картину в его руках. На секунду задерживает взгляд — и тут же отводит его, словно боится быть лишним.       — Всё ещё рисуешь?       Вопрос повисает между ними. Уилл теряется.       — В смысле… - Майк торопливо добавляет, — я рад. Правда. Рад, что ты рисуешь.       Пальцы Майка ритмично постукивают по крыше машины, заполняя тишину чем угодно — лишь бы не словами.       Уилл чувствует, как что-то внутри снова смещается — совсем немного, но достаточно, чтобы стало трудно вдохнуть. Он хотел другого. Чего-то простого и невозможного одновременно. Имени. Вопроса. Любого знака, что по нему тоже скучали.       Выйди он на минуту раньше — возможно, не лишил бы себя этих долгожданных, таких нужных объятий. Как в детстве. Когда мир ещё не был разделён надвое. Когда Майк смотрел иначе. Без этой осторожности. Когда чувств было меньше — или они просто не умели так болеть.       Уилер ещё какое-то время стоит у машины, затем кивает — просто, вскользь — и отходит за вещами.       Глупо.       Очень глупо.       Байерс закрывает дверь, пытаясь отгородиться. Хотя бы физически. Пальцы машинально смыкаются на свёртке, сильнее прежнего — на бумаге проступают заломы. Сквозь них, будто через тонкие трещины, медленно сочится надежда, та самая, что вела его по тёмному коридору сомнений и страха.       В груди щемит. Уилл отпускает холст и смотрит на ладони. Может, красные пятна ещё вернутся? Может, он всё ещё спит, и ночь не отступила, а стала только гуще?       Он резко вдыхает через нос и запрокидывает голову, упираясь макушкой в сиденье. Дышит часто. Машина — вакуум, из которого кто-то методично выкачивает воздух, будто рассчитывая оставить его здесь навсегда.

***

      До катомании ехали молча. Джонатан всё так же поглядывал на брата, но теперь — чаще и беспокойнее. Уилл сидел прямо, заставляя себя не смотреть в зеркало заднего вида. Он знал, что может там увидеть.       Байерс чувствовал себя дураком. Эгоистом. Он правда готов взять и всё разрушить своими собственными руками? Своей глупой, навязчивой идеей, что иногда Майк смотрит на него по-другому. Касается чуть нежнее, чем требуется. Думает о нём чаще, чем следовало бы. Любит — сильнее, чем её.       Глупо.       Перестань, Уилл.       Большой палец бесконтрольно отгибал и снова загибал уголок холста — ещё немного, и он оторвётся.

***

      Катомания — сердце Леноры для весёлых подростков в ярких коротких шортах. Помещение словно светилось изнутри — как диско-шар, как витражи в маленькой церквушке: цветные осколки света прыгали по стенам и полу, роликовые коньки мелькали туда-сюда, оставляя за собой следы смеха и резины. По радио играло что-то из списка «Хиты 80-х» — громко, настойчиво, будто этому месту нельзя было позволить замолчать.       Компания остановилась у входа, давая Майку секунду — впитать шум, привыкнуть к движению, оглядеться. Уилер улыбнулся и медленно кивнул, словно соглашаясь с чем-то, понятным только ему.       — Теперь понятно, почему ты проводишь тут столько времени…       «Столько времени?» - отозвалось внутри у Уилла. Он перевёл взгляд с Майка на Оди и уже хотел спросить, но сомкнул губы, не издав ни звука. Это было не его дело. Он здесь — как лишняя деталь в кадре, напоминание о том, что у Майка есть кто-то ближе и важнее. Всё действительно познаётся в сравнении.       Дальше всё сменялось быстро: очереди, ролики, свет, чьи-то локти, крики, липкий пол от пролитых напитков. Майк с Оди пропадали среди весёлой толпы — он крепко держал её за руку, будто так было проще не упасть. Или не отпустить.       Иногда Майк оборачивается — бросает короткий взгляд, улыбается, говорит что-то вроде «ты видел?» или «подожди секунду», и этого хватает, чтобы Уилл снова почувствовал себя включённым.       Ненадолго.       Чей-то смех пролетает мимо, чьи-то колёса задевают его ролики — коротко, без извинений. Уилл машинально делает шаг в сторону, потом ещё один, уступая место, сжимаясь, словно стараясь стать незаметнее. У самого бортика он останавливается и мёртвой хваткой цепляется за край, чувствуя, как толпа постепенно размывается. Оглядывается и совсем теряет друзей из виду.       Сзади, неожиданно, так что Уилл едва заметно вздрагивает, на его плечо ложится рука. Широкая, тёплая ладонь — слишком близко. На мгновение хочется стряхнуть её, сделать вид, что не заметил. Он резко оборачивается.       Майк.       — Пойдём, - говорит он и кивает в сторону столика, где уже сидит Оди.       Он чувствует себя инородным телом в этом организме веселья. Нога непроизвольно дёргается, словно всё тело всё ещё на низком старте; ногти впиваются в запястья, оставляя тонкие красные полосы. Надо было всё-таки притвориться больным. Собственная комната не подвела бы: язвительная, прямолинейная, требовательная — но принимающая. Там тебя не выжмут из себя. Даже когда больно. Даже когда проще было бы развернуться и уйти.       Они едят что-то сладкое, липкое. У Уилла потом долго пахнут пальцы — сахаром и чем-то искусственным. Он ловит себя на счёте: взгляд — туда, взгляд — обратно. Счёт быстро теряется, потому что всё это вдруг кажется до смешного бессмысленным.       И всё же Майк рядом.       Иногда смотрит иначе. Касается чуть нежнее, чем требуется. Думает о нём чаще, чем следовало бы.       Майк рядом.       Иногда слишком близко — локоть задевает край стола, плечо почти касается. Иногда — дальше, чем кажется возможным на таком маленьком расстоянии.       Уилл ловит себя на том, что задерживает дыхание каждый раз, когда Майк оборачивается. И выдыхает — не сразу.       «С днём рождения, Уилл», - мысленно говорит он и почти сразу думает о картине. О том, как она лежит сейчас в машине — тихо, правильно, будто ждёт своего часа.       Она — не признание.       Она — доказательство, что он всё это время не придумывал.

***

      В машине становится тихо почти сразу. Двигатель урчит ровно, убаюкивающе. Фары выхватывают из сумерек куски дороги — обочины, редкие силуэты домов. Всё мелькает и исчезает, не задерживаясь, будто не предназначено для памяти.       Уилл кладёт свёрток на колени. Бумага за день стала мягче, податливее — словно устала держать форму. Он осторожно проводит пальцами по краю, там, где уже есть залом. Не смотрит. Просто знает.       Теперь он позволяет себе смотреть в зеркало. На Майка.       Тот сидит расслабленно, почти полулёжа, глядя в маленькое окно. Оди что-то говорит, и Майк слушает — внимательно, с лёгкой, усталой улыбкой. Голова покоится на подголовнике, плечи опущены. Такой простой, настоящий. Такой… не его.       Уилл выдыхает. Не глубоко — просто позволяет воздуху выйти. Это не облегчение. Это тихое, осторожное восхищение, которое он давно научился прятать.       Майк, будто почувствовав взгляд, отрывается от Оди и смотрит в зеркало. Их взгляды встречаются — всего на мгновение. Этого хватает, чтобы внутри что-то медленно, беззвучно сдвинулось с места. Как если бы то, что долго держалось на одном лишь упрямстве, наконец дало трещину.       Уилл отворачивается первым.

***

      Картина в руках словно нагревалась — не обжигала, но держать становилось всё труднее. Уилл знал: если не сегодня, то потом будет поздно. Не потому, что исчезнет шанс — потому что исчезнет он сам.       Байерсу казалось, что он снова застрял в одном и том же дне: картина, поздний ужин, этот дом. Только сегодня всё ощущалось иначе — теплее, опаснее.       Рядом с Майком он становился каким-то неправильным, слишком уязвимым. Будто его можно разобрать по частям — и оставить только самое необходимое. Глаза, чтобы смотреть. Уши, чтобы слышать. Хоть что-то, что позволит не потерять его совсем. Чувствовать, что он рядом.       Майк стоит у стола, крутит в руках стакан. Уилл держит свёрток. Руки дрожат, пока он решается наконец показать рисунок. Он жмурится и выдыхает. Чем дольше думает, тем больше сомневается.       — Ты можешь посмотреть, - говорит он. Неуверенно. — Если хочешь.       Пока не поздно.       Майк оживляется сразу — легко, по-мальчишески.       — Конечно, ты же знаешь, - он улыбается, чуть наклоняясь вперёд. — Я всегда хочу смотреть твои работы.       Уилл цепляется за край холста и разворачивает его. Аккуратно, не сводя глаз с Майка — проверяет, он уже всё понял? Уже отвернулся?       Картина опускается на стол и Уилер прижимает её кончиками пальцев.       На ней — они. Все четверо. Нелепо узнаваемые и одновременно другие: смелее, выше, собраннее.       Майк сразу тянется взглядом в центр.       — Ого… - выдыхает он. — Уилл, это…       Он замолкает, разглядывая детали. Следит за линиями, за цветом, за тем, как свет ложится на доспехи. Улыбка становится шире — искренней, тёплой.       — Это мы, да? - спрашивает он с радостью, будто это лучший ответ из возможных. — Мы против дракона. Чёрт, это же… - он тихо смеётся. — Это так по-нашему.       По-нашему.       Уилл сглатывает.       Слова не выстраиваются. Они есть — слишком большие, слишком плотные. Ни одно не подходит, чтобы сказать их вслух и не разрушить всё сразу. Он вспоминает Уилла Премудрого и как обещал сегодня быть им — смелым, честным, настоящим.       Но не выходит.       Всё рассыпается, когда он так близко. Уилл не думает — только чувствует: сделал шаг и не заметил, как оказался почти вплотную. Их плечи касаются — неловко, как-то нежно, слишком много для случайности и слишком мало, чтобы отстраниться.       Он отрывает взгляд от холста.       Сначала — растянутый ворот майки. Чуть перекошенный, будто его никогда не поправляют до конца. Потом — наклон головы, знакомый до боли, до желания запомнить его заново, будто впервые. Взгляд идёт выше, осторожно, как пальцы по краю бумаги: линия челюсти, складка у губ, когда он молчит, нос — слишком выразительный, идеально-выточенный. Ресницы отбрасывают тень, и от этого глаза кажутся глубже, чем должны быть.       Уилл смотрит медленно. Не потому что хочет — потому что иначе не может.       В этот момент в нём что-то становится ясным без слов: если у него когда-нибудь было что-то по-настоящему своё, если он вообще умеет держать в руках нечто бесценное — то это сейчас перед ним. Живое. Дышащее. Не предназначенное ему и потому ещё более хрупкое.       Уилл чуть приоткрывает рот. Воздух выходит легко, почти благодарно — как будто ему позволили вдохнуть что-то редкое и он боится спугнуть это движением.       — Ты… - начинает он и тут же осекается. — Я просто… хотел, чтобы…       Майк не смотрит на него. Он всё ещё смотрит на картину.       — Знаешь, - говорит он, — мне нравится, как ты нарисовал нас вместе. Типа… - он подбирает слово, — как команду. Как раньше.       Раньше.       Уилл чувствует, как внутри что-то сдвигается — не ломается, нет. Просто медленно отходит в сторону, освобождая пустоту.       — И дракон классный, - продолжает Майк. — Страшный, но не… не безнадёжный. Мы его почти побеждаем, да?       Он наконец оборачивается — чтобы увидеть реакцию Уилла. Чтобы разделить радость.       Их взгляды встречаются. На долю секунды — слишком долгую, чтобы она ничего не значила. На долю секунды, которая тянется дольше, чем положено обычным секундам, дольше, чем безопасно.       Майк смотрит прямо. Без вопроса, без ожидания, просто так, как смотрят на что-то знакомое и дорогое, не подозревая, что именно в этот момент можно всё потерять. В его лице нет ни тревоги, ни понимания — только открытость, спокойная и обезоруживающая.       Уилл задерживается в этом взгляде, будто надеется, что если не отвести его первым, то что-то всё же проявится само. Не слово, не мысль — хотя бы тень движения, малейшее смещение смысла.       Он ищет в его лице хоть что-то. Намёк. Вопрос. Сомнение.       Ничего не происходит.       И именно это бьёт сильнее всего.       Улыбка сходит с лица Майка как-то быстро, будто он совсем это не планировал. Воздух вокруг наэлектризованный, плотный. Комната ощущалась пространством без даты и времени. Словно за её пределами не было ничего. Тёмная бесконечность.       Уилл кивает. Очень аккуратно.       — Ты правда невероятный художник. Я бы… - Майк запинается, но легко, без боли и возвращает взгляд на картину. — Я бы повесил это у себя. В Хоукинсе. Чтобы помнить, что мы всё равно справляемся. Даже если далеко друг от друга.       Вот оно.       Не то.       — Да, - говорит Уилл тихо и тянется к холсту. — Мне нужно доделать еще пару деталей и ты сможешь её забрать.       Ложь.       Врать Майку стало легче. Перестало быть невозможным.       Уилл становится тише. Серьёзнее. Он не зол. Не обижен. Он просто кое-что понял.       Признаться — значит рискнуть.       Промолчать — остаться рядом. Даже если не так близко. Не так нежно и тепло. Даже если в груди будет всё также болеть.       Майк слабо улыбается. Благодарит. Неуместным прикосновением обжигает плечо — и уходит к дивану, где Джойс уже заботливо приготовила постель.       Уилл сворачивает картину в тонкую трубку, словно так у неё есть шанс исчезнуть, и, натянутый как струна, двигается в сторону комнаты.       — Спокойной ночи, - бросает Майк через плечо. Легко. До тошноты просто.       Для него — снова ничего не произошло.       Байерс замирает. Смотрит перед собой, будто боится сбиться с маршрута, — и срывается с места, сжимая свёрток ещё сильнее.

***

      Комната встречает тишиной.       Не пустой — давящей. Такой, что сразу оказывается внутри, будто ждала. Уилл закрывает за собой дверь и, опираясь на неё спиной, медленно сползает вниз. Вдох выходит слишком громким — громче, чем можно себе позволить. Слёзы прорываются сразу, без предупреждения. Он стискивает зубы и накрывает рот ладонью, будто можно удержать это внутри.       — Глупо… - шепчет он. — Глупо. Глупо.       Тело не слушается. Его трясёт крупно, рывками, будто внутри что-то пытается вырваться наружу. Уилл прижимает картину к лицу, вдавливает край холста в щёку, в глаза — больно. Он несколько раз бьётся лбом о свёрток — не сильно, но отчаянно, как будто пытается выбить из себя мысль, чувство, имя.       — Глупо! - вырывается громче. — Глупо! Глупо!       Перед глазами плывёт, будто в лицо плеснули мыльной водой. От того, как он сжимает холст, на ладонях проступают красные пятна. Он обхватывает колени руками и раскачивается — не чтобы успокоиться, а чтобы тело не развалилось. Чтобы оно перестало чувствовать так много.       Байерс смотрит на картину, кажущуюся теперь чужой. Враждебной. Предательской.       Каждый мазок — как открытая рана. Каждая линия — слишком честная. Он видит всё сразу: сколько туда вложено, сколько не сказано, сколько надежды аккуратно спрятано между цветами, чтобы никто не догадался. Даже он сам.       Пальцы дрожат так, что край холста двоится. Он тянется к нему не сразу — будто проверяет, выдержит ли ещё секунду. Не выдерживает.       — Глупо… - снова произносит Уилл, не зная, кому именно. Себе. Картине. Тому, кто даже не понял.       Он тянет.       Звук разрыва хлёсткий, почти оглушительный — резкий треск, от которого тело вздрагивает целиком. Холст сопротивляется, упрямо, будто ему тоже страшно. Уилл вскрикивает — коротко, сорвано — и тянет ещё раз. И ещё.       Грудь сжимает так, что темнеет в глазах. Его снова накрывает — волной, без предупреждения. Ещё утром он спрашивал себя, готов ли всё разрушить собственными руками. А теперь сидит на полу и делает это без колебаний, будто другого выхода никогда и не было.       Краска трескается. Бумага сдаётся. Когда он останавливается, в руках — обрывки.       Наконец Уилл осознаёт, что уничтожил часы, дни, недели своей кропотливой работы.       Он пытается сложить куски. Один. Потом другой. Торопливо, неровно, с отчаянной надеждой — как будто если поспешить, ещё можно успеть назад.       Не выходит.       Куски не совпадают.       Руки опускаются. Обрывки падают рядом — бесформенной кучей, как то, что больше не предназначено быть целым. Уилл съезжает следом, ложится на пол боком, сжимается, будто можно стать меньше. Исчезнуть между досок. Переждать.       Он дышит шумно, судорожно. Истерика постепенно ломается, крошится, превращаясь в тяжёлые, пустые слёзы. Без сил. Без слов.       Байерс долго смотрит на куски холста. Очень долго.       И наконец понимает: он не уничтожил картину.       Он просто сделал так, чтобы её никогда не увидели.

***

      У Уилла очень хорошая фантазия.       Иногда — слишком хорошая.