любой дурак в доспехах - рыцарь.

      Дом Байерсов встречает утро настороженно — словно кто-то чужой бродит по прохладным половицам, заглядывая в каждую из комнат.       Тишина.       Такая бывает перед чем-то громким.       Джонатан, опираясь локтями на оконную раму, долго смотрит на тлеющую меж пальцев самокрутку. Руки немного холодные; он время от времени сжимает их в кулаки, пытаясь согреться.       На улице пусто. Дома ещё дремлют, укрываясь крышами. Где-то у соседей слабо слышатся знакомые The Clash, и Джонатан, улыбаясь мелодии, тихо мычит в такт музыке.       Мысли путаются, плавятся, как сливочное масло, и липнут к черепу. Песня неожиданно вытаскивает из этого месива одну-единственную ясную мысль — она всегда была чёткой и словно где-то закреплённой с пометкой «важно».       Уилл.       Джонатан глубоко вдыхает через нос свежий воздух и выпускает пар. Мысль о брате всегда сопровождалась волной беспокойства: в голове тут же метались вопросы — «Где он? Как он?». Старший старается унять это зудящее чувство — меньше спрашивать, больше ждать. Уилл уже взрослый.       Но память не слушается.       Перед глазами всплывает жуткое: ему шестнадцать, он стоит у холодного металлического стола и смотрит на маленькое, слишком неподвижное тело брата. На то, как исчез румянец — тот самый, живой, упрямый, всегда бывший на его щеках.       Он жмурится, прогоняя этот цепкий образ.       Сейчас Уилл дома. С семьёй. И Джонатан клянётся: лучше он сам перестанет дышать, чем снова позволит этим мыслям выедать его изнутри.       Байерс прячет окурок в банку и ставит её на пол — в темноту шкафа.       Он выходит в коридор и плотно закрывает за собой дверь — словно боится выпустить запах.       С кухни доносится шум. Наверняка мама проснулась пораньше, чтобы приготовить завтрак: она помнила, что сегодняшний день обещал быть насыщенным. Ещё два дня назад Оди торопливо и сбивчиво рассказывала о планах на каникулы — каждый день расписан по часам.       Джонатан идёт по коридору и вдруг останавливается у одной из дверей.       Его тянет заглянуть внутрь. Просто убедиться, что всё в порядке.       Он аккуратно стучит — тихо, чтобы не разбудить, но достаточно отчётливо, чтобы его предупредили, если заходить нельзя.       В ответ — тишина.       Джонатан медленно поворачивает ручку и сразу понимает: дверь не поддаётся. Будто её подпёрли чем-то тяжёлым. Живым.       — Уилл?.. - негромко, еле слышно.       Он стоит так несколько секунд, цепляясь пальцами за ручку, не зная, уместен ли сейчас. Не зная, имеет ли право.       Изнутри слышится шорох. Потом — пара глухих ударов, похожих на шаги. Дверь открывается легко.       Джонатан не заходит. Только выглядывает — как будто спрашивает разрешения.       Уилл сидит на полу, подобрав под себя ноги. Голова низко опущена, волосы падают на лицо.       Джонатан сводит брови — не столько для того, чтобы разглядеть в Уилле что-то неладное, сколько чтобы почувствовать.       И лишь через мгновение он замечает, как плечи едва заметно дрожат — под каждый короткий, неровный вдох.       Уилл утирается тыльной стороной ладони и поднимает глаза. Пытается улыбнуться. Выходит слабая пародия.       У Джонатана в груди что-то ломается.       Лицо Уилла блестит от слёз. Глаза кажутся меньше из-за припухших век, щёки покраснели. Руки дрожат, и он прячет их в рукавах. Ещё секунду держит эту улыбку — и сдаётся.       — Прости… - выходит сипло, почти беззвучно.       Он сильнее поджимает колени и утыкается в них лбом.       Джонатан спешно закрывает дверь и садится рядом. Не раздумывая. Не спрашивая. Заводит руку за его спину и прижимает к себе — крепко, до боли в плечах.       Он знает: Уиллу не нужны слова. Не нужны советы. Ему нужно, чтобы рядом просто дышали.       Джонатан накрывает ладонью его руки и прижимает к своей груди, стараясь унять тремор. Уилл цепляется за майку, будто за единственное, что ещё держит здесь.       Старший осторожно, почти невесомо смахивает слёзы с его щёк — как пыль с самой хрупкой фарфоровой чашки.       Джонатану всё равно, что о нём думают и какими словами вспоминают за спиной, пока он может быть важным, нужным, пока у него есть силы защищать этого маленького и драгоценного ему человека.       Уилл зарывается носом в воротник его рубашки. Дрожь постепенно отступает.       — Я… я такой плохой человек, - начинает он тихо.       Голос ломается сразу, будто фраза была тяжелее, чем он рассчитывал.       Джонатан всё ещё крепко держит брата, не ослабляя рук — как если бы отпускать было опасно.       — Что? Нет-нет, ты чего?!       Уилл немного отстраняется, но тут же жалеет об этом. Тепло исчезает слишком быстро. Он опускает взгляд в пол.       — Я хотел совершить очень нехорошую вещь… - слова цепляются друг за друга. — Я… я… почти… - он сглатывает резко, болезненно. — Я почти сделал это.       Тело вспоминает раньше него.       Пальцы сводит судорогой, будто он снова сжимает что-то слишком хрупкое. В груди поднимается то же чувство — холодное, липкое, как тогда, в ту секунду, когда он понял, что назад дороги нет.       Его начинает трясти. Сильнее. Не от слёз — от ужаса.       — Уилл… - Джонатан тут же тянет его обратно, прижимает к груди, упираясь подбородком в макушку. — Тише…       Но Уилл не успокаивается.       — Я думал только о себе… - быстро, сбивчиво, будто если остановится — задохнётся. — Я не хотел, правда не хотел… просто… - слова распадаются, превращаются в бред. — Я такой глупый! Я всё порчу! Я мог…       Он замолкает, но тело договаривает за него: плечи дёргаются, дыхание сбивается, как после бега.       Уилл ёрзает. В таких честных объятиях он чувствует себя предателем.       Взгляд Джонатана невольно падает на бумажки у входа — смятые, беспорядочно разбросанные, как мусор, про который нужно забыть и выбросить.       Он тяжело выдыхает.       Не сейчас.       — Уилл, - он ослабляет объятия ровно настолько, чтобы взять его за лицо. Ладони тёплые, уверенные. — Послушай меня.       Но Уилл не слышит.       Он бредит.       — Нет! - упирается ему в грудь, беспомощно, почти по-детски. — Я такой эгоист! Я просто идиот!       Джонатан резко, но бережно хватает его за плечи и встряхивает — один раз.       — Уилл!       Голос низкий. Собранный.       Такой, которому верят.       — Что бы ты ни сделал — ты не плохой человек. Слышишь? Я знаю тебя. Ты не способен на то, за что нельзя себя простить.       Уилл замирает, вцепляясь в его запястья.       — Мы все ошибаемся, - продолжает Джонатан тише. — Иногда так, что потом корим себя годами. Но никто не знает, как правильно. Никто не живёт эту жизнь второй раз.       Уилл дышит неровно, но уже не вырывается.       — Даже если иногда очень хочется всё переиграть.       Глаза у Джонатана влажные, но он не отводит взгляд.       Уилл медленно отпускает его запястья. Смотрит широко раскрытыми глазами — секунду. И вдруг резко возвращается в объятия, сжимая изо всех сил.       Джонатан кладёт ладонь на затылок Уилла, удерживает, не давая снова свернуться в панике.       И понимает, что не спросит. Не сегодня. И, возможно, никогда.

«неровным почерком на обороте

я вывожу дрожащее «прости»,

но между строк, в пустом пролёте,

выходит подлое «люби»

***

      Кухня живёт в своём привычном настроении. На сковороде трещит раскалённое масло — Джойс бросает в него пару ломтиков бекона и тут же отдёргивает руку, морщась от жара.        — Разбудила тебя, да?       Майк приподнимается на локтях и щурится.       — Нет-нет, что вы. Пахнет просто невероятно, - с губ срывается смешок. Мягкий. Ещё сонный.       Солнце аккуратно ложится на журнальный столик и ползёт дальше — к дивану, по ногам, по мятой футболке, словно хочет забраться под кожу. Словно это что-то изменит. Сделает всё прозрачным и понятным.       Майк взъерошивает волосы и садится, скрещивая ноги.       В комнату заходит такая же заспанная Оди. Она медленно перебирает ногами.       — Всем доброе утро, - говорит негромко и садится за стол, подтягивая одну ногу к груди.       Она складывает руки перед собой, накрывая одну ладонь другой. Из приоткрытого окна в кухню пробирается прохладный ветерок, и пряди у её висков чуть дрожат. Кончиками пальцев она неловко убирает их за уши.       — Мне снился какой-то странный сон, - Майк опирается о спинку дивана и трёт глаза. — Но я его совсем не помню…       Оди поджимает губы и несколько раз коротко кивает — будто соглашается с чем-то, о чём он не говорил.       — Садитесь, будем завтракать, - Джойс расставляет тарелки и возвращается к кофе.       Звук посуды о столешницу кажется слишком громким.       Оди берёт вилку и машинально ковыряет яичницу, разрывая желток. Он медленно растекается по тарелке — тёплый, густой. Она подпирает голову рукой.       И только через мгновение замечает, что сжимает челюсть слишком сильно. Опускает голову ниже, прячась за выбившимися из хвостика прядями.       Майк подходит сзади. Кладёт ладони ей на плечи, слегка сжимает — привычно, почти автоматически. Наклоняется ниже, тянется к её щеке.       Оди едва заметно вздрагивает и отводит подбородок в сторону. Его губы скользят по виску — мимо.       Майк чувствует неловкость телом. Как будто что-то пошло не так, но слишком быстро, чтобы понять — где именно. Он прочищает горло, отступает и садится через один стул от неё.       Пустое место остаётся между ними. Никем не занятое. И всё же — не свободное.       — Как спалось? - Джойс ставит перед ним тарелку.       Майк ещё секунду задерживает взгляд на Оди — слишком короткую, чтобы что-то исправить, — и переводит внимание на еду.       — Хорошо. Спасибо.       Окно приоткрывается сильнее, и в кухню снова врывается воздух. Половицы тихо поскрипывают, будто дом делает глубокий вдох.       В проёме появляется Джонатан. Он входит не сразу — замирает, цепляясь рукой за косяк.       Его взгляд скользит по столу. На секунду задерживается на пустом стуле.       — Уилл ещё спит? - бросает Джойс, не оборачиваясь.       — Он… приболел, - отвечает Джонатан сразу. Чуть быстрее, чем нужно. — Я принесу ему потом.       Джойс замирает с кружкой в руках. Пауза короткая, но плотная. Она медленно поворачивается, опираясь бедром о столешницу.       Её взгляд встречается с взглядом Джонатана — и слов больше не требуется.       — С ним всё хорошо? - Майк выпрямляется.       — Да. Обычная простуда, - слова, придуманные заранее, царапают горло. Джонатан опускает взгляд и проходит к столу широкими, чуть резкими шагами.       Солнце светит увереннее. Лучи ложатся на стол, на тарелки, на поднимающийся пар — чёткий, почти нарисованный, словно кто-то очень старательно обвёл его карандашом.       — Очень вкусно! - мычит Майк с набитым ртом.       Джойс улыбается — устало, но искренне.       Оди всё ещё смотрит на пустой стул. Потом переводит взгляд на свою тарелку. Яичница остыла быстрее, чем ожидалось. Желток схватился, потускнел.       — Мы сегодня тогда поедем ближе к обеду, да? - говорит Майк между делом, не поднимая глаз.       Слова падают легко. Почти невесомо. Как что-то очевидное.       Оди поднимает голову не сразу.       — Что? - тихо.       Майк наконец смотрит на неё. Немного удивлённо — не ожидал, что его услышат так.       — Ну… - он пожимает плечами, — Уилл болеет, мне кажется мы тут будем только мешать. Ему нужно отлежаться… может, всё-таки поедем? Ты так долго это планировала, давай не будем всё отменять из-за этого.       Он улыбается — осторожно, примирительно. Как будто говорит что-то разумное. Взрослое.       Пауза растягивается.       Оди чувствует, как внутри что-то медленно оседает — будто дом вдруг чуть просел, и пол под ногами стал неровным. Она сглатывает. В горле сухо.       — Не из-за этого, - произносит она рвано, медленно, пробуя фразу на вкус.       Майк хмурит брови. Дурак или притворяется?        Молчит.       Именно это — хуже всего.       Оди резко отодвигает стул. Ножки царапают пол слишком громко. Она встаёт — и тарелка едва не съезжает со стола.       — Я пойду, - говорит она.       Голос ровный. Слишком.       — Оди? - Джойс оборачивается. — Ты почти не поела.       — Я не хочу, - коротко.       Майк тоже встаёт — на полсекунды позже.       — Подожди, я не это имел в виду, - он хмурится, делает шаг к ней.        Оди останавливается у выхода из кухни. Не оборачивается. Смотрит в коридор — туда, где утро всё ещё кажется тише.       И уходит.       Теперь пустых стульев стало вдвое больше.       Джонатан звучно выдыхает и пару раз хлопает Уилера по плечу. Тот переводит на него взгляд и Байерс коротко пожимает плечами.       «Ну, а что ты хотел?»

«я не сменил чернила в ручке,

заученные вывожу слова»

***

      Оди рывком садится на кровать и прикрывает лицо ладонями. Трёт до красноты — будто это поможет проснуться от неприятного сна.       Глубоко вдыхает. Поднимает взгляд в потолок. Потом — по стенам, пока не цепляется за ярко-жёлтое пятно. Букет. На самом краю стола.       Записка, прикреплённая к одному из стеблей, покоится на кромке вазы — до дрожи в пальцах спокойная и от этого почему-то холодная.       «Для Оди. От Майка.»       Она не читает её. Помнит.       Как и все предыдущие.       «От Майка.»       «От Майка.»       «От Майка.»       Она каждый раз дочитывает подпись до конца, будто надеется, что там появится ещё одно слово.       Оди ждала. Думала, что всё себе придумала. Это же просто письма. Майк любит её. Заботится. Цветы дарит.       Цветы.       Тело вспоминает само — записка, выведенная знакомым почерком, лезвием втыкается в пальцы.       «От Майка.»       Просто — имя.       Как пустой стул за столом: вроде для кого-то, но никто так и не сел.       Она поднимает на него глаза и цедит почти правдивое:       — Всё идеально.       Всё.       Идеально.       Оди раздражённо мычит и падает спиной на кровать.       Чего она прицепилась к этому слову? Всего пять глупых букв.       Настолько глупых, что Майк ни разу их не произнёс.       В груди что-то царапает. Не отпускает.       Глупо.       Очень глупо.       Но почему тогда это всё равно болит?       «От Майка.»       «От Майка.»       «От Майка.»       Пока она всегда —       «С любовью, Оди».

«это всего лишь привычка —

небрежно отгибать край листа»

***

      Майк впервые чувствует, что что-то трескается. Не телом — умом.       Он сидит на диване, упираясь локтями в колени. Взгляд блуждает по журнальному столику, цепляясь за углы предметов, будто ему важно, чтобы у вещей были чёткие границы. Он закусывает губу.       Присутствие в этом доме начинает казаться неуместным. Словно сами стены смотрят на него — осуждающе, сдержанно. Деревянный пол под ногами так и норовит поймать в капкан своих досок. Дом дышит слишком близко, почти в ухо, нашёптывая обвинения.       Он здесь лишний. Особенно сейчас.       Майку кажется, что без него в этом пространстве станет тише. Спокойнее.       Его смех здесь звучит слишком громко. Слова — простые, привычные — почему-то стреляют и раз за разом попадают не туда.       Мысль возникает внезапно. Аккуратная. Заманчивая. Трусливая.       Да нет. Бред какой-то.       Но именно она кажется ему единственно верным решением — фонарём во всепоглощающей темноте.       Кончиками пальцев он цепляет лямку рюкзака, ставит его на колени и прижимает к груди — слишком крепко.       Сбежать.       Вернуться в Хоукинс — словно все эти сложности и проблемы останутся в Калифорнии.       А дома всё исчезнет. Станет как раньше.       Только без Оди. Без Уилла.       И этот вариант пугал его куда меньше, чем должен был.       Он резко мотает головой и ставит рюкзак на пол.       Уйти, не поговорив, пугает сильнее самого ухода.       Майк медленно поднимается, упираясь ладонями в колени, и плетётся по коридору — шаг за шагом, будто пол стал вязким. Дом снова слишком тихий. Слушает.       Перед дверью он замирает.       Три коротких удара — это же просто. Почти ничего не значит. Но рука вдруг тяжелеет, будто в сжатом кулаке собрались все слова, которые он так и не сказал. Они давят изнутри, заставляя разжать пальцы.       Майк прислоняется лбом к дереву. Закрывает глаза. Всего на секунду.       Дверь распахивается резко.       Он отдёргивается, выпрямляется — и тут же снова застывает.       Оди молчит.       Её взгляд скользит по его лицу, задерживается на губах, будто она ждёт, что сейчас он наконец скажет что-то настоящее.              Прости.       Я не хотел.       Или это глупое слово из пяти букв.       Но Майк стоит.       И молчит вместе с ней.       Оди видит, как его плечи слегка приподнимаются и снова опускаются — под каждый глубокий, спокойный вдох.       Майк опускает глаза. Так легче.       — Мне кажется… - выходит сдавленно. Он прочищает горло. — Ты злишься?       Оди поджимает губы и тоже отводит взгляд — куда-то вверх, в угол комнаты, лишь бы не позволить слезам выйти.       — Нет, - она пытается улыбнуться, но не выходит. Не понимает, зачем врёт. — Я не злюсь.       Снова.       Майк наконец поднимает глаза. Их взгляды встречаются — и говорят куда больше, чем они готовы произнести вслух.       Он коротко кивает.       Этого слабого подтверждения ему хватает.       Всё нормально.       Он приоткрывает рот, чтобы сказать что-то ещё — простое, обычное, безопасное. Но Оди начинает первой.       — Я просто… - она обрывается.       Слова не выстраиваются. Не потому что их нет — потому что стоит сказать хоть одно, и всё может рассыпаться. Она сжимает пальцы в кулак и тут же разжимает, будто обожглась.       — Я тебя не понимаю, - выходит тихо, почти шёпотом. — Ты вроде рядом… но как будто совсем не здесь. Словно между нами…       Она говорит осторожно, с паузами, подбирая каждое слово — лишь бы быть понятой. Резко выдыхает, так и не договорив.       Тут же жалеет, что вообще начала. Морщит лоб, качает головой.       — Это глупо. Забудь.       Оди тянется к дверной ручке.       И именно в этот момент он пугается.       — Нет, подожди, - слишком быстро. — Я не… я правда стараюсь. Просто… - он сбивается, проводит ладонью по лицу. — Здесь всё какое-то странное. Я всё время чувствую, что мешаю.       Он замолкает. Смотрит не на неё — куда-то поверх плеча, будто там легче говорить.       — Может, мне правда лучше… - фраза повисает, недосказанная, но уже живая. — Уехать пораньше.       Теперь он смотрит ей в глаза. Осторожно. Почти извиняясь.       — Я понимаю, как это выглядит. Прости, просто…       — Нет, ничего, - Оди качает головой. — Я понимаю.       И она не врёт. Она правда понимает. Даже слишком.       — Нужно время, - добавляет она тише. — Это нормально.       Майк осторожно тянется к её руке, заглядывая в глаза — выжидая, отдёрнет ли.       Оди остаётся неподвижной.       В голове снова всплывает знакомая мысль.       Может сейчас?       Он слегка сжимает её ладонь, большим пальцем гладит тыльную сторону — нежно, благодарно.       Ну же.              Скажи.       Она ждёт секунду. Другую.       Но Майк медленно отпускает руку и улыбается одними краешками губ.       — Я пойду.       Оди устало прикрывает глаза, смыкает губы в тонкую линию и коротко кивает.       Майк уходит.       Она закрывает за ним дверь и, развернувшись к ней спиной, снова смотрит на букет.       На эту дурацкую записку.       Решительно — будто этот момент давно ждал своего часа — она подходит к столу и отрывает бумажку от стебля.       Рвёт её пополам.       Потом ещё раз.       И ещё.       Пока аккуратные слова не превращаются в неровные клочки.       От Майка.       От Майка.       От Майка.       Оди сжимает их в ладони — и только теперь позволяет себе выдохнуть.       Пустота между словами наконец становится видимой.       И от этого — больнее всего.

***

      Майк мысленно выдыхает и вновь бредёт по коридору. Медленно, проводя ладонью по стенам, словно пытаясь задержаться тут подольше.       Но решение уехать становится легче. Больше не давит так сильно на грудь.       Майк снова останавливается у двери — другой. Той, куда войти оказалось сложнее, чем в любую другую.              Снова не стучит.       Просто стоит, прислонившись плечом к косяку, и слушает дом. Всё живёт дальше — без него, и это ощущается особенно остро именно сейчас.       Он осторожно касается ручки и открывает дверь.        Комната полутёмная. Шторы задёрнуты не до конца, и свет ложится на пол узкой полосой.       Уилл спит.       Свернувшись на боку, почти по-детски. Рука выброшена вперёд, пальцы разжаты. Лицо спокойное — слишком спокойное, чтобы выдохнуть.       Он тихо проходит дальше и садится на пол, опираясь лопатками о каркас кровати. Смотрит перед собой, не решаясь повернуть голову.        Некоторое время просто сидит.        Слушает вдохи и выдохи. Свои. Уилла. Не замечает как подстраивается и теперь дышит вместе с ним.        — Привет, - шепчет почти беззвучно.       Он усмехается сам себе.       «Привет»       Так глупо.        — Я… ненадолго. Просто попрощаться.        Молчит. А что вообще говорят в таких случаях? Когда слов так много, но сказать их не хватает смелости. Или понимания, что именно хочешь сказать.  Он поднимает глаза в потолок и снова тихо смеётся.        — А помнишь, как я украл у отца плащ, потому что он был серого цвета и походил на доспехи? - Майк задаёт вопрос, но ответа не ждёт, просто вспоминает. — Он был мне очень большим и Дастин смеялся, что я выгляжу как идиот из дешёвого фильма, а ты сказал, что я похож на настоящего рыцаря.        Он трёт влажные ладони о джинсы.       — Нет, конечно, ты тоже смеялся, хоть и пытался это скрыть. А потом всё равно шёл за мной. Всегда.       Майк качает головой, едва заметно.       — Ты всегда шёл.       Наклоняется чуть ближе, кладёт локти на колени.       — Я всё время думал, что… ну, что я всё делаю правильно. Что если не говорить лишнего — никто не пострадает. Глупо, да?       Он замолкает. Сглатывает.       — Ты извини, если… - он хмурится подбирая слова. — Иногда бываю идиотом.        Рука Уилла слегка дёргается во сне. Майк замирает, но тот не просыпается.       Он разворачивается корпусом к кровати и устало облокачивается о матрас, подпирая голову рукой. Смотрит на ладонь Уилла и тело действует само. Без его разрешения. Без анализа. И он впервые поддаётся.        Майк тянется рукой и на секунду замирает в воздухе. Потом осторожно кладёт ладонь поверх ладони Уилла — легко, почти невесомо. Как будто проверяет: здесь ли. Тёплый. Настоящий.       Не сжимает. Просто держит.        — У тебя, кстати… - он выдыхает сквозь улыбку. — День рождения был. Вчера. Я вспомнил слишком поздно, как всегда.       Он смотрит на их сцепленные руки — и на секунду перестаёт говорить.       — С днём рождения, Уилл.       Голос почти пропадает.        Он сидит так ещё немного.       Молчит.       Слушает дыхание.       — Ты же мой самый лучший друг, - говорит он тихо. Почти нежно. Как что-то очевидное, не требующее доказательств. — Ну, ты знаешь…       Майк осторожно отпускает руку, встаёт и замирает на секунду — будто боится, что если уйдёт слишком резко, что-то снова сломается.       У двери он оборачивается.       Уилл всё ещё спит.       И в этом сне — столько доверия, что Майку становится тяжело дышать.       Он тихо выходит и прикрывает за собой дверь.       И только в коридоре позволяет себе остановиться — прислониться к стене и закрыть глаза.       Поздно.       И совсем не к месту.        Но хотя бы — честно.

«текст не написан и на половину,

перо предательски перестаёт писать,

нелепое: «прости, так вышло»,

без честного: «мне страшно тебя снова потерять»