The Syntax of Things

Гарри резко развернулся в воздухе. Захариас Смит отдал точный пас Демельзе, и Джинни сердито выругалась ему вслед. Гарри уже в четвертый раз пролетел поле, всматриваясь в небо в попытке увидеть золотой снитч. Но его нигде не было. Рон крикнул Маклаггену, чтобы тот отошёл в сторону, и внезапно квоффл снова оказался в руках Джинни. —Саммерби поймал снитч! Пуффендуй побеждает! — крикнул комментатор, и половина стадиона радостно зааплодировала и закричала. Гарри растерянно посмотрел на Саммерби. Снитч был крепко сжат в его поднятой руке. Они приземлились на поле, и Гарри яростно пнул землю, отбросив метлу в сторону. Через несколько мгновений элегантно приземлился Саммерби, и группа младших учеников Пуффендуя подошла, чтобы обнять его. Светловолосая девочка, которой точно было не больше тринадцати лет, аккуратно коснулась снитча и закричала от восторга. —Где капитан? — спросила Макгонагалл, подойдя ближе, расправив плечи и высоко подняв подбородок. —Профессор, — прохрипел Рон, снимая шлем. —Ты отлично справился, — с гордостью сказала она ему. —Но мы же проиграли! — воскликнул Рон. —Второй раз подряд. Он осмелился бросить быстрый взгляд на Гарри, скорее всего, обвиняя его в исходе сегодняшнего матча.  —Победа не важна. Главное — честная игра, — сказала Макгонагалл. —За усердные тренировки и за удовольствие от игры я присуждаю Гриффиндору пятнадцать баллов. Гарри удивленно посмотрел на неё, и она одобрительно кивнула ему в ответ.  —Молодец, Поттер, — строго сказала она, проходя мимо него, чтобы поговорить с Хуч. Гермиона подбежала к Гарри и крепко обняла его. Он невольно подумал, что ей бы очень понравилось, если бы Рон это увидел. Гарри почувствовал себя использованным, но мысленно отметил, что позже просто подшутит над ней по этому поводу. —Это чудо, что ты снова не оказался в больничном крыле, — сказала она. —Этот квоффл был сумасшедшим. —Ты был невнимателен, — добавила Луна, подходя к ним. На ней была львиная шляпа, которая вдруг моргнула и зарычала. — Я видела, что ты был погружен в свои мрачные мысли. —Э-э. Чаще всего Гарри не знал, как ответить Луне. Он взглянул на места слизеринцев, но не увидел Снейпа. Немногие из них хотели посещать матчи, в которых их факультет участвовал.  —Как вы вообще можете тренироваться в команде, если он с вами не разговаривает? — спросила Гермиона, переводя взгляд с Гарри на Рона, который теперь целовал Лаванду. —Это было не так уж сложно. Хотя пару раз он и забыл про тренировки, — быстро добавил Гарри. —К тому же, все знают, что у меня это получается от природы, — с грустью пошутил он. —Гарри, очень любезно было с твоей стороны предложить Рону стать капитаном вместо тебя, — тихо сказала Луна. —Ему это было нужнее, чем мне, — ответил он. Кроме того, они с Роном тогда ещё были друзьями.  Пообещав встретиться с ними позже, Гарри направился в душевую. Горячая вода смыла грязь и глину с него, и он позволил себе немного расслабиться.  Гарри знал, что, если произнести свои проблемы вслух, то пережить их становится намного легче. Разговоры о своих тревогах или кошмарах всегда помогали ему почувствовать себя лучше. Сегодня вечером разочарование от проигрыша в матче затмило всё остальное, что причиняло ему тревогу и боль. Конечно, это было глупо – быть совершенно убитым горем из-за того, что снова подвёл свою команду. И всё же, часть его чувствовала себя нормально, даже почти радовалась тому, что он переживает из-за чего-то, чем Гарри действительно может легко поделиться. Из-за чего-то, что ему близко.  Я не смог поймать снитч, и поэтому расстроился. Это звучало настолько обыденно, что Гарри с удовольствием повторял эти слова про себя, испытывая каждый раз странную радость от этого. За этим чувством скрывалась его тьма, агрессия, а может быть, даже ярость — он завидовал своим друзьям, которые могли спокойно делиться своими проблемами, не боясь никаких последствий.  Когда Гермионе нравился Крам, все об этом знали. И никого это не волновало. Рон мог целовать Лаванду, в любой момент, когда ему захочется, а профессора даже перестали делать Рону замечания за это. Гарри же не мог никому рассказать о своем секрете. Гермиона решит, что он точно сошел с ума. Какая-то часть его самого не хотела делиться этим вообще. Гарри хотел сохранить это как свою самую сокровенную тайну, словно правду, которую знает только он один. Но что такое правда, если никто ее не знает? Тогда существует ли она вообще? Гарри был в отчаянии, сейчас он больше всего нуждался в чьём-то руководстве. Невероятно сильно хотел, чтобы кто-то снял с его плеч ответственность за принятые им решения. Решения о том, кто он есть. Чего он действительно хочет. Сейчас было бы неплохо иметь рядом родителя. Мать, к которой он мог бы обратиться и сказать: «Я гей», — и тогда его бы приняли и крепко обняли. Отца, у которого Гарри мог бы спросить: «Каково тебе было в моем возрасте?» — и тогда он мог бы убедиться, что с ним всё в порядке. Проклиная себя за то, что не мог думать ни о чем другом, Гарри не заметил, как позади него открылась и закрылась дверь. Он только закончил одеваться, когда вошел Рон и холодно посмотрел на Гарри.  —Я как раз собирался уходить, — быстро сказал Гарри. —Я просто… нет, тебе не обязательно уходить. —Всё в порядке. Я это заслужил. —Ты хороший ловец. Гарри замер от удивления, не зная, как ответить ему. Он уже и не помнил, когда они в последний раз разговаривали. —Спасибо, Рон. —Ты видел Смита? Этот ублюдок целую вечность таскал квоффл под мышкой. Хуч была в ярости. Гарри этого не заметил. —Я думаю, что Смит был одним из лучших. Рон сел на скамейку и расстегнул сумку, чтобы достать чистую одежду. —Он сумасшедший. Я бы его избил, если бы он только продолжил так делать. —Что он сказал Джинни?— спросил Гарри. Рон раздраженно закатил глаза. —Он спросил её, не устала ли она. Прямо посреди игры. Можешь себе представить? Подойти к игроку команды соперника и задать такой вопрос? Гарри, не зная, что сказать, тоже сел рядом с ним на скамейку. —Возможно, она ему нравится. Рон замолчал, обдумывая ответ. —Не знаю. Он снял носки и стал смотреть на противоположную стену, совершенно не двигаясь. Гарри почувствовал, как тишина, холодная и тяжёлая, снова заполнила пространство. Одна секунда, две секунды, три секунды.  Факелы, прибитые к четырем углам комнаты, слабо горели, мерцающие языки пламени едва освещали большое пространство.  Четыре, пять.  Размазанные грязные следы от обуви, покрывали потрескавшуюся плитку пола. Ржавый кран в дальнем конце душевой монотонно капал в пластиковое ведро.  Шесть, семь, восемь, девять…  —Я просто не понимаю, Гарри. — Гарри сразу понял, что они больше не говорят о квиддиче. — Я предупреждал тебя. Я говорил тебе, а ты разбил ей сердце. Гарри нервно выдохнул. —Я знаю, — тихо сказал он, стыд снова обжег его лицо. —Прости, мне жаль. —Нет, это не так. —Я любил Джинни, — настаивал Гарри. — Я никогда не хотел причинить ей боль, я просто… я не знал, какой я настоящий. Я был растерян, до смерти напуган, клянусь… я думал… я надеялся, что отношения с ней помогут мне избавиться от всего этого. —А почему нет? — спросил Рон. Он не был зол, но голос его был полон горечи и холода. Гарри подумал, был ли это его единственный шанс всё исправить. —Почему ты выбрал это вместо… вместо всего остального? Почему выбрал это вместо меня? Вместо неё? Что с тобой, чёрт возьми, случилось? Гарри никогда не выбирал этого. Тем не менее, все его доводы исчезали при мысли о том, что Рон мог быть абсолютно прав. —Не знаю. Я не изменился. Я… мне тоже тяжело, понимаешь. Я сделал это не специально. Рон закрыл глаза и быстро проговорил: —Ты когда-нибудь думал обо мне в таком ключе? Ведь все эти годы, все те разы, когда ты видел меня голым, ради Мерлина, все те разы, когда мои братья… —Никогда, — сказал Гарри громче, чем хотел. — Ты мой лучший друг последние шесть лет. Думаю, ты бы уже давно догадался, нравишься ли ты мне. —А мои братья? —Нет, Рон. Рон грустно покачал головой. —Если бы я знал это раньше, я бы... —Ты бы держался подальше? — спросил Гарри. Рон ничего не ответил и просто сильнее сжал губы. —Я никогда не думал о тебе так, — повторил Гарри снова спокойно. — Ни о тебе, ни о твоих братьях, ни о твоем отце… —С какого хрена ты вообще упомянул моего отца? —Рон потер лицо, его плечи напряглись. Гарри понял, что, как и обычно, он снова сказал что-то не то. —Что с тобой, черт возьми, не так? — пробормотал Рон, закрыв лицо руками. —Я пытаюсь сказать тебе следующее… —Значит, тебе нравится мой папа? Гарри сердито посмотрел на него. —Я только что сказал прямо противоположное. —Как ты мог? Как ты мог так поступить с Джинни? —Я не знаю, — прошептал Гарри. —Ты ничего к ней не чувствовал? —Нет, — сказал Гарри. — Нет. Но… это были не те чувства, которых хотела она. —Потому что тебе нравятся… мужчины? Гарри растерянно покачал головой, соглашаясь с его словами. Это была правда, так почему же он так боялся сказать её вслух? —Не знаю, — сказал Гарри. —Ты собираешься стать женщиной или что-то в этом роде? — спросил Рон. —Нет, Рон, — сдавленно ответил Гарри. Рон кивнул. —Мне нужно подумать об этом, — признал он, и Гарри был более чем удивлен, осознав, что у них еще есть возможность сохранить дружбу. Он не мог отделаться от ощущения, что предал Рона своими поступками. В ту ночь Гарри не горел желанием спускаться в подземелья. Однако, рискуя опоздать на урок окклюменции, он заставил себя пойти. Путь ему преградила группа девушек у двери общежития. Одна из них сунула ему в руки красную коробку. —Шоколадные конфеты, — сказала девушка. — В них огневиски. Моя бабушка прислала их мне, но они мне не очень нравятся. —О, спасибо, наверное, — тихо сказал Гарри.

***

Северус старался не замечать, как Поттер смотрит на него снизу вверх. Его взгляд осторожно метался между учебником, полом и самим Северусом. Он мысленно уже приготовился к очередной пытке — быть под пристальным наблюдением этого мальчишки, когда перейдет к демонстрации движений волшебной палочки, а ученики будут повторять за ним. Совсем недавно постоянная дерзость мальчика перестала преследовать его на уроках. И Северус не знал, стоит ли ему быть благодарным за то, что ему дали иллюзию сохранения той небольшой власти, которая у него еще оставалась над Поттером. Ответ на этот вопрос должен был скрываться где-то совсем недалеко, но, несмотря на это, он не был слишком очевиден. Положение Северуса в этой школе давно уже подверглось нападкам, и не только Поттер был причиной этого, а его собственная глупость и нереалистичный оптимизм. Почему он вообще думал, что Поттер будет это продолжать? Зеленые глаза, смотрящие на него во время уроков, не были бы такими неприятными, если бы не требовали признания, которое только ослабило бы сопротивление Северуса в этом безумии. Каким бы ярким ни был бы эмоциональный срыв Поттера, Северус пообещал себе закрывать на это глаза, пока не останется другого выхода. Он считал свою помощь бесценной и поэтому не собирался предлагать ее, пока его об этом не попросят. И желательно вежливо. Однако закрывать двери и прятаться было бесполезно. Исчезнуть и раствориться в небытие, скорее всего, тоже бы не принесло пользы. Мальчик был упорен. Северус был очень рад, что публичные проявления ярости и вечная наглость Поттера прекратились, однако ему оставалось избавиться лишь от скрытых проявлений эмоций и связанных с ними примитивных инстинктов. Что касается его, то инстинкты подсказывали, что лучше всего будет совершить самоубийство. Что касается мальчика... ну, вот так. Северус решил прервать эту цепочку мыслей как раз в тот момент, когда взгляд Поттера снова упал на учебник. Это не было игрой, но, по крайней мере, не всё. Это было лицемерие. То самое, в котором Поттер всегда обвинял его. И, конечно же, жестокость. Северус утешал себя тем, что быть злым по отношению к ученикам — это вполне естественно, но то, как болезненно сжималось его сердце, говорило совершенно обратное. Если Поттер не может справиться с его жестокостью, то ему следует просто уйти. Должен просто уйти. Но зачем жаловаться на то, что нельзя исправить? Сын Лили и Джеймса Поттеров был влюблен в него. И точка. Северус бы мог уже плакать на плече Дамблдора и умолять Минерву вмешаться, если бы только он этого захотел, обвиняя их в том, что они не держали Золотого Мальчика на безопасном расстоянии от его жизни и позволяли этому маленькому сорванцу издеваться над ним. Северус бы мог так поступить. Однако правда от этого не изменится. Что касается вечного чувства вины по поводу присутствия Поттера — в его классе, его покоях, его мыслях — ему не за что было извиняться. Северус имел полное право ненавидеть самого себя из-за того, что он посмел так сильно привязаться к этому мальчику, как бы странно это ни звучало. Когда-то Северус клялся, что никогда не будет находиться рядом с сыном Джеймса Поттера, если это будет не необходимо. И все же мальчик бросил вызов его невысказанному желанию покоя и уединения и с беспрецедентной легкостью обосновался в самом центре жизни Северуса Он вдруг отчаянно захотел сохранить те остатки самообладания, что у него теперь остались. Справляться с чувствами, которые не принадлежали ему самому, Северусу никогда раньше не приходилось, и, как человек, который этого никогда раньше не делал — он должен был признать, что его работа была феноменальной. Он помогал Поттеру. Он тренировал его. Учил его. Уберегал от самоубийства в результате нервного срыва из-за бессонницы. И Северус за всё это время не сделал ничего плохого, за что бы мог себя винить. —Тишина, — произнес Северус, когда между ученики стали негромко перешёптываться. —Те, кто закончил, могут идти. Он и сам уже с нетерпением ожидал окончания урока. Северус был совершенно уверен, что Поттер понятия не имеет, какое сильное влияние на него оказывает. Он даже мысленно сочинил речь, полную ненависти, направленную прямо на мальчишку и его глупые мечты, хотя и знал, что никогда не произнесет её вслух. «Я ненавижу тебя», — начал Северус новую мантру, которая помогала успокаивать его нервы. —«Я ненавижу тебя всем сердцем». Северус проклинал себя за то, что у него была хорошая сторона. Доброе отношение к мальчику стало неожиданным поворотом событий, за который ему часто приходилось извиняться перед собой по ночам. Дать ему то, на что он надеялся, предложить продление их некогда обязательного совместного проживания, было непростительной ошибкой, которую Северус не знал, как исправить. Другая искаженная часть его сознания уже начала тревожиться в преддверии визита Поттера, и он проклинал себя за то, что осмелился быть счастливым в этой новой жизни, когда его совершенно не волновали собственные действия, несмотря на то, что они были очень опасны. Даже запрещены. Да пошли они все к черту! Слизнорт приглашал к себе в покои учеников еще с тех пор, как Северус сам был студентом. И сейчас он не понимал, почему это вдруг стало чем-то неправильным. Или подозрительным. Предательство, да? Безусловно. Однако в это время его воображаемое, более мудрое «Я» уже бесчисленное количество раз рассказало правду Дамблдору. В своих снах Северус преклонял колени перед директором и выражал раскаяние, вину, стыд. Но в кошмарах директор отказывался слушать. Там Северус не находил ни утешения, ни снисхождения — вместо этого его обвиняли в том, что он обманул и воспользовался растерянным и неадекватным ребенком. Каждую ночь. В каждом кошмаре. Северус представлял свое признание спокойным и смиренным. Он также представлял и свое наказание. Однако в реальной жизни Северус по-прежнему успешно лгал Дамблдору, даже не вздрагивая при очередной лжи, — поэтому он спрятал всё сожаление о совершенных ошибках, пообещав искупить их позже. Но зачем он это делал, Северус и сам не мог понять. Если бы только все безумцы были такими же здравомыслящими, как Поттер, даже в его нынешнем плохом состоянии. Его эмоциональная привязанность к Северусу была порождением реальности, которую он не мог вынести. Война, его сиротство, потеря бесполезного крестного отца и пророчество, бросающее вызов его существованию, не могли утолить юношеское любопытство мальчика, отчаянное стремление к жизни. И Северус разрывался между восхищением его силой духа и желанием проверить свои пределы, пока в конце концов не сломался. За этими, казалось бы, невинными зелеными глазами скрывались темные желания, и притворяться, что это не так, было очень опасно. Северус напомнил себе, что раньше уже давал частные занятия и это не было для него чем-то новым. Он занимался этим почти два десятилетия. Студенты неоднократно посещали его кабинет и личные комнаты. Северус разговаривал с ними и помогал им преодолевать невыразимые и часто ужасающие ситуации. Да, все они были слизеринцами, но, тем не менее, ученики уважали его и не нуждались в повторных напоминаниях о том, что он всегда был рад видеть их. То же самое происходило и сейчас, только Поттер принадлежал к другому факультету. И это твое лучшее оправдание? Этот маленький зверёк уже дважды нападал на вас сексуально. Поттер медленно подошел к его столу и вручил тест, к которому он готовился прошлой ночью, сидя рядом с ним. Сердце Северуса замерло на мгновение. Слово «неуместно» так подходило к сложившейся ситуации, что он с трудом подавил желание встать и отойти от мальчика как можно дальше, насколько мог позволить этот небольшой кабинет. Северус тупо кивнул, и Поттер поспешно ушёл, догоняя своих друзей. На этот раз в полной тишине. Северус был рад, что ему не пришлось отвечать на его очередную дерзкую или глупую реплику. Ведь у них была бы на это вся ночь. Северус смутно сожалел, что не поверил сразу, когда мальчик по собственной глупости открыл ему своё сердце, чтобы оправдать то, что Северус тогда назвал «непоцелуем». Подходящее название, надо сказать. Если бы он в тот момент понимал важность информации, которой поделился с ним летом, Северус бы точно держался бы подальше от него. Это же очевидно. Но ты ведь знал... Нет, это было не так. Северус считал это своим временным увлечением. Он решил игнорировать все настоящие причины его странных поступков, чтобы избавиться от бессонных ночей, полных ужаса и страха, которые возвращали Северуса в давно забытое прошлое, полное ошибок, которые невозможно исправить. Лили бы этого не хотела. Лили бы возненавидела его за то, что он посмел быть рядом с её милым сыном. Хотя Северус и не хотел этого принимать, однако у Поттера было совершенно другое мнение по этому поводу. Что ж. Смерть остаётся фразой, несказанной до конца. Смерть — это удел мертвых. Северус изо всех сил старался не думать о том, для кого тогда предназначена жизнь.