Алтарь для бессмертия

Колодезный журавль скрипел, словно кости старика. Агата, старшая сестра Катерины, с силой, рожденной отчаянием и привычкой, тянула тяжелое ведро ледяной воды. Ее грубые, потрескавшиеся ладони уже не чувствовали боли от врезающейся веревки. Каждая мышца в спине ныла, но мысли были еще тяжелее. Она видела, как час назад Томас увел Катерину со двора Вейнгарт, видела бледное, залитое слезами лицо сестры. И видела, как потом, из-за занавески, на нее смотрела сама Августина — не разгневанная, а тихая, сосредоточенная, и оттого вдесятеро страшнее. В ее взгляде читался не гнев, а холодный, методичный расчет. Ведро, наконец, со стуком встало на сруб. Агата выпрямилась, проводя тыльной стороной ладони по влажному от пота лбу, и в этот момент услышала частый, сбивчивый топот. К колодцу, спотыкаясь о корни, бежала младшая горничная, Лизхен, девочка лет пятнадцати, с лицом, распухшим от слез. — Лизхен? Что случилось? Опять она? Лизхен, подбежав, схватила Агату за рукав, задыхаясь. Ее глаза были полны ужаса и какой-то дикой, праведной ярости. — Агата… твою Катю… там… старая ведьма… я все видела из буфетной! И слова полились из нее горячей, сбивчивой лавиной, перемешанной с рыданиями. Она описала сырые дрова, злобные придирки, про Якова, пирог… О, этот пирог! Лизхен, сама помогавшая Кате замешивать тесто, содрогалась, рассказывая, как Августина опрокинула его на пол. — …и закричала, чтоб подобрала! С пола! Руками! И съела, как скот! Там же осколки! Катя на коленях, руку тянет, а сама белая, как смерть, и трясется… Я думала, сердце у меня выпрыгнет! Агата слушала, не дыша. Ее собственные руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки. В глазах стояла густая, черная ярость. Она готова была бросить все, схватить вилы и… — И тут… он вошел. Отец Томас. Словно тень. И весь… холодный такой. Не кричал. Но посмотрел на старую гадину так… — Лизхен понизила голос до шепота, озираясь — …будто она уже не живая, а вещь ненужная. Сказал, что она душу свою губит. Сказал про Высший Суд. А она… а она вся сдулась, Агата! Словно пузырь прокололи! Сидит, и губы трясутся, и слова выговорить не может! Лицо Агаты постепенно менялось. Ярость отступала, уступая место сначала недоумению, потом настороженной надежде. — И… Катя? Лизхен вдруг улыбнулась сквозь слезы, глаза вспыхнули восторгом — Он ей руку протянул. Чистую такую руку. И сказал: «Пойдем, дитя мое. Тебе здесь не место». И увел ее. А Катя на него смотрела… Агата, я никогда таких глаз не видела. Как будто он ей не человек, а сам Господь с иконы сошел, чтобы ее спасти. Этот последний штрих заставил Агату содрогнуться. Не от радости. От странного, ледяного предчувствия. — Увел… Куда? — Не знаю. Но она теперь спасена! Он ее защитил! Он святой, правда же, Агата? Настоящий святой! Агата не ответила. Она взглянула на ведро с водой, на свои рабочие руки, на убогую ферму и пышный, уродливый дом Вейнгарт. В душе бушевал конфликт. Дикая благодарность к тому, кто заступился за сестру. И глухой, необъяснимый страх. Страх перед этой слишком уж совершенной защитой. Перед взглядом, который, по словам Лизхен, мог обездвижить. Что это за сила? Лизхен, видя ее задумчивость, потянула за рукав: — Беги к ней! Она, наверное, в церкви или у Ивана! Она должна знать, что ты все знаешь! Агата кивнула, отстегивая грубый кожаный фартук. Она оставила полное ведро у колодца. Пусть Августина сама придет за своей водой. Сейчас ей нужно одно — увидеть сестру. Обнять ее. Заглянуть в те самые глаза, полные обожания к «святому», и понять, что же в них теперь таится. Но когда она уже побежала по тропинке к своей лачуге, ее не отпускали слова Лизхен: «Он святой, правда же?» «Святые, — горько подумала Агата, вспоминая лицо отца Томаса, красивое и холодное, как изваяние, — они не ходят по земле. Они смотрят на нее сверху. Или… из очень темной глубины». И от этой мысли ей стало еще холоднее, чем от ледяной колодезной воды.

***

Дверь в их лачугу была приоткрыта. Агата замерла на пороге, сердце колотясь где-то в горле. Внутри было тихо, сумрачно и… пусто. Никого. Она шагнула внутрь, и взгляд ее упал на соломенную подстилку в углу, где спала Катя. На ней аккуратно, почти торжественно, был сложен ее единственный праздничный платок — синий, с выцветшими желтыми цветочками. Знак того, что она уходила ненадолго? Или навсегда? «Церковь», — пронеслось в голове. Отец Томас увел ее в церковь. Куда же еще? Агата выскочила из дома и почти бегом, скрываясь в тени изгородей, понеслась к каменной громаде храма на окраине деревни. Двери были распахнуты. Внутри пахло воском, ладаном и сырым камнем. У алтаря, в полосе пыльного света из высокого окна, стояла Катерина. Одна. Совершенно неподвижная. Она смотрела на распятие, но взгляд ее был пустым и далеким, будто она видела что-то за ним, сквозь стены. — Катя! — выдохнула Агата, и эхо разнесло ее шепот под сводами. Сестра медленно обернулась. Увидев Агату, она не бросилась к ней, не разрыдалась. Она лишь слабо улыбнулась, и эта улыбка была непривычно спокойной, отрешенной. — Он спас меня, Гата, — тихо сказала Катерина. — Он сказал, что я чиста. Что мое страдание было испытанием. Что у Господа для меня иной путь. Голос ее звучал ровно, заученно, будто она повторяла чьи-то слова. Агата подошла ближе, взяла сестру за руки. Они были ледяными. — Какой путь, Катя? Куда он тебя увел? Где ты была? — Мы молились. В его келье. Он читал псалмы. Там так… тихо. И так светло в душе. Он сказал, что Августина больше никогда не тронет меня. Что она боится. Боится его. Боится Суда. В глазах Катерины вспыхнул тот самый восторженный огонек, о котором говорила Лизхен. Но теперь, вблизи, Агата разглядела в нем что-то другое. Не свет, а отражение чужого, могущественного пламени. Рабскую, слепую преданность. — Он хочет, чтобы я приходила. Чтобы помогала в церкви. Чистить подсвечники, готовить для бедных. Он сказал, что у меня смирное сердце. Что оно угодно Богу. — Ты останешься там жить? — голос Агаты сорвался. — Нет. Пока нет. — Катя опустила глаза. — Но он попросил… он сказал, что я должна приходить каждый день. Сразу после службы. Чтобы старая ведьма видела. Чтобы знала, что я под защитой. И тут Агату осенило. Это была не просто защита. Это был расчет, хладнокровный и точный. Отец Томас не просто спас ее сестру от унижения. Он забрал ее. Сделал своей вещью, своим знаком, своим трофеем в тихой войне со всесильной Августиной. Катя стала живым доказательством его власти. И теперь она смотрела на мир его глазами. Агата обняла сестру, прижала к себе. Тело Катерины было напряжено, отстраненно. Она уже не искала защиты в этих объятиях. У нее был новый защитник. — Иди домой, Катя. Отдохни, — прошептала Агата, чувствувая, как трещина страха и понимания разверзается в ее собственной душе. Она проводила сестру до лачуги, а сама осталась снаружи, прислонившись к грубой стене. «Он святой, правда же?» — снова прозвучал в памяти восторженный голос Лизхен. Святые спасают души. Но что делают те, кто лишь притворяется святыми? Они забирают их себе. И Агата поклялась про себя, что будет наблюдать. За отцом Томасом. За своей сестрой. За тихим, методичным расчетом, который сменил в их жизни откровенную жестокость. Она не знала, что страшнее. Но чувствовала — настоящая битва только началась. И ставка в ней была — душа Катерины.

***

Библиотека старого поместья была погружена в тишину, густую, как пыль на непрочитанных томах. В слабом свете масляной лампы Том Реддл, уже не отец Томас, а сам себе бог и жрец, скользил пальцем по корешкам в поисках конкретного гримуара. Его присутствие наполняло пространство холодной, сосредоточенной энергией, будто сам воздух сгущался вокруг него в почтительном страхе. Шаги были бесшумными, но он почувствовал ее приближение раньше, чем услышал. Знакомое, преданное биение чужого сердца где-то на периферии сознания. – Отец Томас, я принесла вам книгу с ритуалами. Голос Беллатрисы был тихим, почти благоговейным, но в нем дрожала та же сталь, что и в ее взгляде. Она стояла в нескольких шагах, держа перед собой тяжелый фолиант в потертой черной коже. Ее черные кудри, словно ореол безумия, обрамляли бледное лицо, а глаза, широко раскрытые, были прикованы к нему с таким обожанием, что это походило на болезнь. Она не просто смотрела – она впитывала, ловила каждый его микрожест, готовая раствориться в его тени. Том медленно обернулся. Его собственный взгляд был бездонным и спокойным, как поверхность черного озера в безветрие. Он оценил ее рвение, ее готовность, ту абсолютную преданность, что делала ее идеальным орудием. Он протянул руку не спеша, с величием монарха, принимающего дань. – Благодарю, Беллатриса. Пусть Господь всегда будет на твоей стороне, – произнес он, и его голос, низкий и мелодичный, был полон той двусмысленной значимости, которую она обожала. Для него эти слова были пустой формальностью, игрой в прежнюю роль. Для нее – благословением, наполненным глубочайшим смыслом. Она подалась вперед, вкладывая книгу в его ладонь с трепетом, будто передавала священную реликвию. Ее пальцы едва коснулись его – и она едва сдержала содрогание восторга. – Обязательно, – выдохнула она, и в этом слове было все: клятва верности, молитва, обещание последовать в самую бездну, если он прикажет. Он взял книгу, не сводя с нее глаз. И в этот момент сцена обрела законченность, замерла в совершенной иерархии. Он – центр, источник воли и власти, непоколебимая гора. Она – его шторм, готовый обрушиться по первому знаку, его тень, готовая удлиниться и поглотить любого, на кого он укажет. Ее безумие было не хаотичным; оно было сфокусированным, заточенным им же, как клинок. Она дышала им. Каждый ее вдох был наполнен мыслью о нем, каждый выдох – готовностью служить. В ее взгляде читалась не просто покорность, а экстатическая самоотмена. Для нее он был не просто человеком или даже лидером. Он был целью, смыслом и законом. Том позволил уголку своего рта чуть приподняться – не в улыбку, а в знак холодного, безраздельного удовлетворения от обладания таким совершенным инструментом. Этого намека было достаточно. Глаза Беллатрисы вспыхнули лихорадочным блеском, как будто он одарил ее величайшей милостью. Она замерла, ожидая следующего слова, следующего приказа, готовая простоять так вечность. Власть в этой тихой библиотеке витала не в словах, а в молчании между ними. В его абсолютном спокойствии и ее готовности взорваться. В том, как он держал книгу – и как она держала в узде весь свой дикий, яростный мир, лишь бы быть достойной подать ее ему. — Отец Томас, скажите... зачем эта девочка, Катерина? Она же... грязная. От нее запах улицы и праха. Отец Томас оторвал взгляд от текста, и его глаза, казалось, на мгновение задержались на пыльном луче света, прежде чем устремиться на собеседника. В них не было гнева, но было нечто худшее — холодная, отрешенная убежденность. Его голос прозвучал тихо, но с металлической отчетливостью, заглушая скрип половиц и далекий гул города. — Ты ошибаешься. Совершенно ошибаешься. Катерина чиста. Он сделал паузу, подбирая слова, как драгоценные камни для оправы. — Ее тело — чисто. Оно как белое полотно. Незапятнанное. Не тронутое мирскими помыслами. В этой... простоте, в этой бренной оболочке, свободной от ухищрений, — заключена особая благодать. Она — табула раса, чистая доска. И это... Отец Томас наклонился чуть ближе, и его перст, острый и бледный, уперся в пергамент, на котором была изображена схема небесных сфер. — ...это именно то, что мне и нужно. Для моей цели. Там, где вы видите грязь, я вижу... первозданную материю. Глину, ждущую формы. Или чистый лист, готовый для начертания истины. Тишина в библиотеке после его ответа стала еще гуще, насыщенной невысказанным. Слова о Катерине, о ее «девственной сущности», повисли в воздухе, холодные и методичные, как анатомический инструмент. Беллатриса слушала, и в ее глазах, горящих обожанием, на секунду мелькнуло что-то острое, ревнивое и хищное. Почему эта жалкая крестьянка? Почему ее чистота? Но вопрос был задан, и ответ получен. И этот ответ, беспощадно логичный, был для Беллатрисы и ударом, и откровением. Он видел не кровь, а функцию. И это было даже хуже. Она не просто опустилась на колени. Это было падение, обрушение всей ее гордой, яростной фигуры в пыль к его ногам. Платье шелестнуло по старым дубовым доскам. Она склонила голову так низко, что черные кудри скрыли ее лицо, образуя живой траурный вуаль. – Я здесь, господин, – ее голос, обычно звонкий и дерзкий, стал глухим и прерывистым от смирения. – Я полностью ваша. Приказывайте. Она предлагала себя. Всецело. Как орудие, как жертву, как что угодно. Ее поза кричала об абсолютной самоотмене. Том наблюдал за этим спектаклем самоуничижения с тем же спокойным, аналитическим интересом, с каким изучал только что принесенную книгу. Он видел дрожь в ее плечах, слышал прерывистое дыхание. Это было полезно. Это нужно было направить. Медленно, не торопясь, он закрыл книгу и отложил её в сторону. Затем шагнул вперед. Его тень накрыла ее согбенную фигуру. Он наклонился, и его длинные, холодные пальцы обхватили ее подбородок. Прикосновение было твердым, властным, не допускающим сопротивления. Он приподнял ее лицо. Беллатриса не сопротивлялась. Она позволила ему управлять собой, как марионеткой. Ее глаза, полные слез безумного обожания и боли, встретились с его бездонными, темными. И тут ее сдержанность лопнула. С рыдающим всхлипом она прижалась щекой к его руке, удерживающей ее подбородок, вцепилась в его запястье своей рукой с такой силой, что ее ногти впились в его кожу сквозь ткань рубашки. Ее губы, горячие и дрожащие, в отчаянном порыве прикоснулись к его костяшкам в страстном, почти религиозном поцелуе. Это был жест благодарности, поклонения, голода. – Нет, дорогая Беллатриса, – его голос прозвучал прямо над ней, мягко, но с неумолимой, ледяной ясностью. Он не отнял руку, позволив ей этот миг экстаза, но его слова прорезали его, как сталь. – Ты нужна мне живой. Это было не ласковое утешение. Это был приказ. Стратегическая констатация факта. Ее порыв к самоуничтожению, к тому, чтобы стать мученицей в его славе, был прекрасен, но нецелесообразен. Он ценил ее ярость, ее фанатизм, ее ум – все это были активы. Мертвая фанатичка бесполезна. Ей было позволено обожествлять его, но не позволено было разрушать свое тело и разум в этом обожествлении без его прямого указания. Он отпустил ее подбородок, и его рука, еще хранящая жар ее поцелуя и влагу ее слез, мягко высвободилась из ее хватки. Беллатриса замерла на коленях, дыша прерывисто, как будто ее вытащили из ледяной воды. В ее глазах бушевала буря: боль от отказа, безумная радость от того, что он нуждается в ней, и жгучую потребность доказать, что она достойна этого «живого» существования на его службе. Власть в этот момент была абсолютной. Он не просто управлял ее действиями – он управлял самой сутью ее одержимости, дозируя ее, как яд, направляя в нужное русло. Он был ее богом, который запретил ей саморазрушение во имя него, и этим лишь крепче приковал ее к себе.