Алтарь для бессмертия

Лондон, 1845 год. Окончание дня, когда серое небо за окном становится черным. В каморке, где едва помещаются топчан, стол и массивная печь, теплится жизнь. От печи, где в чугунке томится картофельная похлебка с луком и щепоткой соли, исходит спасительное тепло. На столе, прикрытый грубой холстиной, лежит каравай свежего хлеба — сегодня отец сумел заработать на буханку у булочника. Перед единственным окном, на коленях, стоят трое. Иван, которому минуло сорок, но выглядит он на все пятьдесят — спина согнута, руки тяжелы, а шрам через левый глаз блестит в свете сальной свечи. Рядом с ним — старшая, Агата, высокая, худая, с глазами, полными той особой серьезности, что приходит к девушкам, слишком рано познавшим нужду. И младшая, Катерина, шестнадцати лет, чье лицо еще хранит детскую округлость, а в светлых волосах запуталась соломинка, принесенная с улицы. Иван начинает первым. Голос его низок, хрипл и отрывист — он не привык к долгим речам, но каждое слово звучит весомо, как удар молота по наковальне. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных. Ты видишь труды наши и заботы наши. Ты видишь, как скуден ужин наш, но мы благодарим Тебя за него. Благослови хлеб сей, что добыт потом, и похлебку сию, что согреет чрева наши. Дай силы дожить до утра. Дай здоровья детям моим. А мне... мне дай терпения. Аминь». Агата крестится размашисто, истово. Ее голос звенит тонко, но твердо. «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое. Будем мы сегодня сыты, слава Тебе. И завтра пошли нам пропитание, как птицам небесным посылаешь. Сохрани отца нашего от хвори и от злых людей на ночных работах. Сохрани нас от соблазна и от нужды лютой. Аминь». Катерина молчит мгновение, глядя на огонек свечи. Потом шепчет, почти неслышно, но так, что слышат и сестра, и отец: «Пресвятая Богородице, Дево, радуйся... Ты Заступница наша. Укрой этот дом своим омофором. Укрой нас от холода и отчаяния. Чтобы матушка... чтобы нам не держать зла на тех, кто нас оставил. Помоги нам быть добрыми, хоть вокруг так темно и зло. Благослови отца нашего, он ведь у нас один. Аминь». Повисает тишина. Слышно только, как потрескивает догорающее полено в печи и как где-то далеко, на улице, пьяный подмастерье горланит непристойную песню. Иван поднимается первым, кряхтя. Он смотрит на дочерей, на их склоненные головы, и в его единственном здоровом глазу мелькает что-то похожее на боль. Он отворачивается к печи, чтобы помешать похлебку, скрывая это мгновение слабости. Хлеб на столе ждет, когда его преломят. Ужин начинается. Сцена 2. Иван, отец Катерины и Агаты — суровый мужчина со шрамом на глазу. Когда-то Августина, хозяйка фермы, оставила его за то, что он отказал ей в интимной близости. Поздний вечер. Иван сидит на скамье у конюшни, при свете масляного фонаря. Руки его, мозолистые и темные от земли, лежат на коленях. Он смотрит на барский дом, где в окнах еще горит свет, и память возвращает его на семь лет назад.

***

Тогда Ивану было тридцать три. Он пришел на ферму Августины с двумя малыми дочками — Агатке десять, Катерине восемь — и с просьбой о работе. Августина, вдовая хозяйка, встретила его на пороге. Высокая, статная, с тяжелой грудью под холщовым передником и взглядом, который умел оценивать мужчину с ног до головы. Шрам на глазу Ивана она окинула быстрым взглядом, но не поморщилась. — Работать умеешь? — спросила коротко. — Умею, мэм, — ответил он, глядя в землю. — Девчонки твои пусть при кухне помогают. Еда и угол — за работу. Жалованья — два пенса в неделю. Иван согласился. Куда ему было идти с двумя детьми? Лондон не кормил, а здесь была земля, коровы, овцы — привычная жизнь. Августина оказалась хозяйкой крутой, но справедливой. Работы не жалела, но и со стола кусок не падал. Первые два года Иван только и делал, что пахал, косил, чинил заборы. Августина поглядывала на него, но молчала. На третий год она стала звать его в дом по вечерам. То крынку молока вынесет, то скажет: «Заходи, Иван, свеча коптит — поправь». Он заходил, стоял у порога, мял шапку. Августина садилась ближе, чем следовало, говорила о хозяйстве, а руку клала на стол так, что пальцы касались его рукава. Однажды вечером она позвала его в дом, когда девчонки уже спали в каморке при конюшне. Иван пришел. В комнате горел камин, на столе стоял кувшин с элем и два оловянных кубка. Августина была в одной нижней юбке, волосы распущены. — Садись, Иван, — сказала она. — Выпей со мной. Он сел на краешек стула. Пил молча, чувствуя, как кровь стучит в висках. Августина смотрела на него в упор. Потом встала, обошла стол и села ему на колени. — Ты мужик крепкий, — шепнула она, обнимая его за шею. — А я баба одинокая. Чего терять-то? Иван замер. Ее тяжелое тело прижималось к нему, пахло потом и дегтярным мылом, и еще чем-то сладким — может, духами. Руки ее гладили его грудь, спускались ниже. — Мэм... — начал он, но голос сорвался. — Какая я тебе мэм, — засмеялась она. — Августиной зови. Ну же, Иван. Или не хочешь? Хотел. Тело его хотело, так, что в глазах темнело. Но перед внутренним взором встали дочери. Агатка и Катюшка. Спят сейчас в каморке на соломе. А если хозяйка наиграется и выгонит? Если прикажет убираться? Куда он пойдет с двумя детьми? Кто возьмет на работу мужика, который переспал с хозяйкой, а потом был вышвырнут? И потом — дочери растут. Что они подумают, если увидят? Что скажут люди на деревне? Он знал, как говорят про таких баб, как Августина. Про то, что каждый работник у нее через эту дверь проходил, а потом уходил без гроша, если не угодил. — Не могу, мэм, — сказал он, осторожно снимая ее руки со своей шеи. — Дочери у меня. Не могу я так. Августина встала. В лице ее что-то переменилось — глаза стали узкими, как у кошки перед броском. — Что-о? — протянула она. — Ты мне отказываешь? Ты, нищий батрак с рожей, на которую собаки лают? — Мэм, я не из гордости, — тихо сказал Иван. — Уважаю вас. Но дочери... — Ах, дочери! — Августина расхохоталась, но смех был злым. — Думаешь, я не знаю, что ты за птица? Думаешь, не видела, как ты на меня смотришь? А теперь ломаешься, как целка на ярмарке! Она шагнула к нему, встала вплотную. Дыхнула перегаром в лицо. — Последний раз спрашиваю, Иван. Останешься — будешь жить по-человечески. Откажешь — пеняй на себя. Иван поднялся. Он был выше ее на голову, но смотрел в пол. — Простите, мэм. Не могу. Тишина повисла в комнате. Потом Августина отступила и махнула рукой. — Вон пошел. Чтобы завтра духу твоего на ферме не было. И девки твои чтоб к вечеру убрались. Понял? Он понял. Вышел, не оборачиваясь. Всю ночь собирал пожитки, а утром увел дочерей со двора. Две недели они ночевали под заборами, пока не нанялся он на другую ферму, подальше от Августины. Но судьба распределилась так, что Августина купила Ивана и его дочерей и относится к ним отвратительно, как к свиньям.

***

Иван все так же сидит на скамье, глядя на освещенные окна. Семь лет прошло. Дочери выросли. А он до сих пор вздрагивает, когда слышит имя «Августина». И когда видит, как Катерина разговаривает с отцом Томасом, в груди поднимается та же холодная волна — страх за детей и ненависть к тем, кто смотрит на них, как на добычу. За спиной скрипит дверь конюшни. Выходит Агата с пустым ведром. — Отец, ты чего не спишь? Иван поднимается, хлопает ее по плечу. — Иду, дочка. Иду. Но прежде чем уйти, он еще раз смотрит на барский дом и шепчет в темноту: — Не дам. Никому не дам вас в обиду.

***

Ферма Августины Браун встречала вечер сыростью и холодом, что просачивались сквозь щели старой конюшни. В каморке, притулившейся к стене, где держали инвентарь, горела масляная лампа — скупо, лишь обозначая лица. Земляной пол был утоптан до каменной твердости, два топчана разделяла ситцевая занавеска, а маленькая печурка, где готовили нехитрую еду, уже остывала. За стенами стояла темнота английского предместья — глухая, немая, холодная. Иван только что вернулся с работы. Он сидел на чурбаке у двери, стягивал грязные сапоги, и спина его гудела от усталости. Агата пристроилась у лампы — штопала старую отцову рубаху, то и дело подтыкая иголкой грубую ткань. Катерина сидела за столом, теребила край передника и вся была — дрожащее нетерпение, которое вот-вот прорвется. — Отец... — начала она тихо, но с таким жаром, что Иван сразу насторожился. — Ты позволишь мне говорить? — Говори. — Он даже не поднял глаз от сапога. — Язык не отсох. Катерина переглянулась с Агатой — та опустила глаза, делая вид, что целиком поглощена шитьем. — Я сегодня опять говорила с отцом Томасом, — выдохнула Катерина. — После вечерни. Рука Ивана с сапогом застыла в воздухе. Медленно, очень медленно он поднял голову. Единственный здоровый глаз — темный, усталый, но уже настороженный — впился в дочь. — Он такой добрый ко мне, отец, — заторопилась Катерина, словно боясь, что ее прервут. — Расспрашивал о нас, о тебе... Сказал, что видит во мне чистое сердце. Что таких, как я, мало в этом грешном мире. Повисла пауза. Иван молчал. Агата перестала шить — иголка замерла в пальцах. — И что же он хочет от твоего чистого сердца? — спросил Иван глухо. Катерина не заметила опасной ноты в его голосе — щеки ее горели, глаза сияли. — Он говорит... он говорит, что я могла бы посвятить себя Господу. Что я создана не для этой жизни, не для... — она обвела рукой убогую каморку, — ...не для всей этой грязи. Что такие, как я, нужны в монастыре. Иван медленно поставил сапог на пол. Поднялся. В этом тесном пространстве он казался огромным — спина почти упиралась в низкий потолок, широкие плечи заслонили свет лампы. — В монастырь? — переспросил он. — Да, отец! — Катерина кивнула, и глаза ее сияли таким светом, какого Иван не видел у нее никогда. — Он говорит, что может помочь. У него есть связи с обителью Святой Клары в графстве Кент. Там тихо, там сады, там сестры молятся и работают. Он говорит, я могу обрести там покой. Настоящий покой. Понимаешь? Покой! — Он говорит, — голос Ивана стал низким, опасным, как рычание перед броском. — А ты слушаешь. — Отец, ну почему ты всегда так? — Катерина вскочила, голос ее дрожал от обиды и непонимания. — Он же святой отец! Он заботится о моей душе! Разве это плохо — заботиться о душе? Иван шагнул к ней. — О душе? — переспросил он. — Он заботится о твоей душе? — Ты ничего не понимаешь! — выкрикнула Катерина. — Ты всегда во всем видишь только плохое! Ты не знаешь его, не знаешь, какие слова он говорит! Он говорит о Боге, о спасении, о любви Господней, а ты... Она не договорила. Иван взорвался — схватил ее за плечи, встряхнул так, что голова Катерины мотнулась. — А ты знаешь?! — зарычал он. — Ты, девчонка, которой шестнадцать от роду, ты знаешь, что у мужиков в голове, когда они такие слова говорят? Ты знаешь, чем пахнет такая "забота"? Я тебе расскажу! Я тебе расскажу, что было с твоей матерью! Что было со мной! — Пусти! — Катерина пыталась вырваться, в голосе ее звенели слезы, боль, испуг. — Отец, больно! Ты делаешь мне больно! Агата вскочила, бросилась к ним, вцепилась в отцовскую руку. — Отец, не надо! — закричала она. — Не тронь ее! Опомнись! Иван отпустил Катерину. Та отшатнулась, упала на топчан, терла плечо и всхлипывала. Иван стоял посреди каморки, тяжело дыша. Лицо его было искажено — шрам налился кровью, бельмо на мертвом глазу блестело в свете лампы, здоровый глаз горел бешенством и болью. — Послушай меня, Катерина, — заговорил он тише, но от этого голос его стал еще страшнее. — Послушай, что я тебе скажу. Я не грамотный, я слов красивых не знаю. Я молитвы читаю — и те путаю. Но я жизнь знаю. Я знаю, как пахнет беда. Я чую ее за версту, как старый пес чует волка. И от этого Томаса несет бедой. Поняла? Бе-дой. — Он добрый... — всхлипывала Катерина. — Он единственный, кто говорит со мной как с человеком... А не как с рабочей скотиной... Не как с прислугой, которая только и годится, что навоз за лошадьми убирать... Иван наклонился к ней, заговорил почти шепотом, но в этом шепоте была сталь: — Добрый, говоришь? Ласковый? А знаешь, кто такая Августина? Знаешь, почему мы здесь, в этой каморке, спим на соломе, а она в доме — на перинах? Знаешь, почему она на нас смотрит как на грязь под ногами? Катерина подняла заплаканное лицо. Агата замерла с иголкой в руке. Иван выпрямился, посмотрел куда-то в угол, в темноту, и заговорил — будто сам с собой: — Я тебе расскажу. Сядьте обе. И слушайте. Слушайте, что бывает с теми, кто верит ласковым словам. Агата медленно опустилась на свой топчан. Катерина, все еще всхлипывая, поджала ноги. Иван стоял посреди каморки — огромный, темный, и голос его звучал глухо, как погребальный колокол. — Семь лет назад я пришел на эту ферму, — начал он. — С вами. Августина взяла нас. Думал я — Господь послал. Хозяйка строгая, но справедливая. Работай — и будешь с хлебом. Три года я на нее пахал как вол. Рассвета не видел — уже в поле, за полночь с поля — чуть живой. А она... Она присматривалась. Долго присматривалась. В каморке стало тихо — только потрескивал фитилек лампы. — А потом позвала меня в дом, — продолжал Иван. — Вечером. Сказала — свечу поправить. Я пришел. А она... — Он сглотнул, кадык дернулся. — Она села ко мне на колени. Сама. Обняла за шею. Сказала: "Ты мужик крепкий, Иван. А я баба одинокая. Чего терять-то?" — Отец... — шепнула Агата. Иван не слышал ее. Он смотрел в одну точку и говорил, говорил, будто вынимал из себя застарелую занозу. — Я хотел ее. Телом хотел — так, что в глазах темнело. Но подумал о вас. Вы спали здесь, в этой каморке. Я подумал: если я с ней лягу, а ей завтра разонравится? Выгонит она нас? Или прикажет — и все будут пальцем показывать: "Вон Иван, который у хозяйки в постели греется, а теперь на конюшне ночует". И еще... — Он перевел взгляд на Катерину. — Я подумал: дочери растут. Что они подумают? Что скажут люди? Что скажете вы мне, если узнаете? Молчание стало плотным, как стена. Катерина перестала всхлипывать, смотрела на отца во все глаза. — Я отказал ей, — сказал Иван. — Сказал: "Не могу, мэм. Дочери у меня. Не могу я так". Она встала... И я увидел, как лицо ее переменилось. Красивое лицо — стало звериным. Она сказала: "Ты мне отказываешь? Ты, нищий батрак с рожей, на которую собаки лают?" И велела убираться. К утру чтобы духу нашего не было. — Отец... — едва слышно выдохнула Катерина. — Две недели мы ночевали под заборами, — голос Ивана дрогнул. — Ты, Катерина, кашляла по ночам — я думал, не доживешь до утра. Агатка просила есть — я траву жевал, чтобы вам кусок оставить. И все потому, что я не лег в постель к хозяйке. Он замолчал. Долго стоял неподвижно, глядя в темноту. Потом подошел к Катерине, сел рядом на топчан. Голос его теперь был тих, почти ласков — но это была ласка старого, израненного зверя. — Ты думаешь, этот твой Томас — другой? — спросил он. — Думаешь, он святой? Я таких святых видал. Они улыбаются, говорят о Боге, а глазами раздевают. Они берут свое, а потом — "прощай, дитя мое, ступай с миром". И ты пойдешь. С брюхом, может. Или без брюха, но с душой, которую он выпотрошил и выбросил. — Но он же священник... — прошептала Катерина. — Он не может... — Может, Катерина, — перебил Иван. — Еще как может. Под рясой — тот же мужик, что и все. А иногда — хуже, потому что рясой прикрывается. И если он тебя в монастырь зовет — один Бог ведает, что у него на уме. Может, и вправду монастырь. А может — совсем другое. Я не знаю. Но чую — беда. Сердцем чую. Он взял ее руку в свою — огромную, мозолистую, темную от земли. — Не ходи к нему больше, дочка, — сказал он. — Прошу тебя. Не как отец приказываю — прошу. Я жизнь прожил, я людей видел. Я ошибался в них, и они ошибались во мне. Но в этом — не ошибаюсь. Чую — волк. Волк в овечьей шкуре. Катерина молчала. Глаза ее были полны слез, но в них уже не только обида читалась — там были и страх, и сомнение, и борьба. — Катя... — тихо позвала Агата. — Отец плохого не посоветует. Долгая пауза повисла в каморке. Катерина опустила голову. — Я... я подумаю, отец, — чуть слышно проговорила она. Иван вздохнул. Он понял: не убедил. Или убедил, но ненадолго. Он встал, пошел к двери, остановился на пороге. — Думай, — сказал он, не оборачиваясь. — Только помни: когда волк показывает зубы — поздно думать. Надо бежать. Или убивать. Дверь скрипнула, и он вышел в темноту. Агата и Катерина остались вдвоем. Лампа догорала, тени плясали по стенам. Где-то далеко крикнула ночная птица. — Катя... — шепнула Агата. — Он правду сказал. Про Августину. Я помню те две недели. Я помню, как ты кашляла. Я помню, как отец траву жевал... Катерина молчала. Она гладила плечо, которое все еще болело от отцовской хватки. — Он нас любит, — продолжала Агата. — По-своему. Но любит. Катерина подняла глаза к темному потолку. — А Томас... — прошептала она в темноту. — Он тоже говорит, что любит. Любовью Божьей. Она замолчала. И неизвестно было, кого она сейчас пытается убедить — сестру или себя. А за стеной, в непроглядной тьме, стоял Иван. Он слышал их голоса, но не разбирал слов. Он смотрел на небо, где сквозь тучи пробивалась одинокая звезда. — Господи... — шептал он одними губами. — Убереги. Убереги ее от него. А если надо — меня убереги от греха. Потому что если он тронет мою девочку... если тронет... я не знаю, что сделаю. Не знаю, Господи. Ты уж сам разберись. А я... я постерегу. Он еще долго стоял в темноте — огромный, сутулый, с лицом, изрезанным шрамом. Страж, который не спит, когда чует волка. А в каморке, при свете догорающей лампы, две сестры сидели молча. И тишина между ними была тяжела, как надгробный камень.

***

Старый монастырь Святой Клары спал тяжелым, тревожным сном. Дождь барабанил по черепичным крышам, стекал по каменным стенам, и в этом монотонном шуме тонули все прочие звуки. Где-то в дормитории похрапывали братья, укрытые грубыми одеялами, не ведая, что творится в закрытом крыле, куда вход мирянам запрещен, а монахи заходят лишь по великой нужде. Отец Томас не спал третью ночь. Он сидел в своей келье при свете единственной свечи, перелистывая страницы запретной книги, которую унес из подземелья. Пальцы его дрожали, но глаза горели лихорадочным огнем. Книга была стара, кожаный переплет потрескался, страницы желты, но буквы — четкие, выведенные рукой если не самого дьявола, то его верного слуги. — Еще немного, — шептал Томас, водя пальцем по строкам. — Еще немного, и все будет готово. Он перечитывал ритуал в сотый раз, вдалбливая каждое слово в память. Заклинание было длинным, на мертвой латыни, с вкраплениями слов, которых не знал ни один ученый муж. Но смысл он уловил. Бессмертие — не для тела, нет, тело все равно истлеет. Бессмертие для духа, для сущности. Он станет чем-то большим, чем человек. Он переживет всех, кто смеялся над ним, кто гнал его, кто смотрел на шрамы Ивана и думал, что Томас — такой же ничтожный батрак в рясе. — Круг чертится на освященной земле, — бормотал он, запоминая. — Свечи — по четырем сторонам света. Змеи... где я возьму змей? Ах да, в саду, в старом колодце их полно, спят сейчас, холодно... Он откинулся на спинку стула, потер глаза. Перед ним на столе лежал лист бумаги, где он набросал символы — те, что нужно начертать на теле. Странные знаки, похожие на переплетенных змей и перевернутые кресты. Он представлял, как будет рисовать их углем, смешанным с кровью — петуха, не человека, конечно, нет, он не убийца. — Осталось привести Катерину, — прошептал Томас, и улыбка тронула его губы. — И все готово. Я буду бессмертным. Он встал, подошел к маленькому оконцу, выходящему во внутренний двор. Дождь хлестал по стеклу, в темноте ничего не было видно. Но Томас смотрел сквозь, видел другое — лицо Катерины, чистое, доверчивое, с сияющими глазами. Она придет. Она верит ему. Стоит лишь сказать, что Господь призвал ее на ночную молитву, что в монастыре особая служба для избранных. Она придет, переступит порог, и тогда... — Тогда свершится, — выдохнул он. В дверном проеме, в темноте коридора, стоял отец Бенедикт. Старый монах не спал. Уже много лет он страдал бессонницей и по ночам бродил по коридорам с четками в руках, читая молитвы. Этой ночью его привело сюда странное беспокойство — ему казалось, что он слышит голоса там, где голосов быть не должно. Он шел на звук и наткнулся на келью Томаса. Дверь была приоткрыта. Бенедикт хотел войти, спросить, не нужно ли чего брату, но остановился, услышав шепот. Он слушал. Сначала не понимал, потом понял — и кровь застыла в жилах. Заклинание. Круг. Символы на теле. Змеи. И имя — Катерина, та девушка с фермы, что приходит к Томасу на исповедь. Когда Томас произнес последние слова — «я буду бессмертным», — Бенедикт отшатнулся, будто его ударили. Рука сама собой взметнулась для крестного знамения. Он пятился по коридору, не сводя глаз с проклятой двери, пока не уперся спиной в стену. — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного, — зашептал он трясущимися губами. — Спаси и сохрани... спаси и сохрани... Он крестился снова и снова, но крест не прогонял ужас. Ужас сидел внутри, ледяной рукой сжимал сердце. Человек в рясе, брат во Христе, призывал дьявола. Мало того — он хотел принести в жертву невинную душу. Бенедикт добрел до своей кельи, запер дверь на засов, упал на колени перед распятием. Свечи он зажег все, какие были — свет, больше света, чтобы разогнать тьму, что, казалось, уже просачивалась сквозь стены. — Господи, — шептал он, кладя земные поклоны, — Господи, вразуми меня. Что мне делать? Кому сказать? Поверят ли мне? Он молод, он красноречив, его любят прихожане... А я старик, меня слушают вполуха. Он бил челом о каменный пол, но боль не заглушала мыслей. — Та девочка... Катерина... Она чистая, Господи, она верующая. Если он позовет ее, она придет. Она доверяет ему, как Тебе. Господи, не допусти! Господи, спаси и сохрани! Бенедикт поднял голову к распятию. Христос смотрел на него с креста — страдающий, скорбный. Старый монах вдруг понял, что не имеет права молчать. Даже если ему не поверят. Даже если его сочтут безумным. Он должен попытаться.