Алтарь для бессмертия

Комната была круглой. Катерина не сразу это заметила — сначала она видела только Томаса, его улыбку, его руки, которые помогли ей сбросить мокрый плащ. Но потом, когда глаза привыкли к полумраку, она увидела стены — каменные, древние, сложенные так давно, что никто уже не помнил, чьи руки их клали. И круг. Комната была идеальным кругом. В центре стоял тяжелый дубовый стол, но его отодвинули к стене. На полу, на каменных плитах, был начертан круг — настоящий, не мелом, а чем-то темным, въевшимся в камень. Внутри круга горели свечи. Четыре. По сторонам света. — Садись, — сказал Томас, указывая на стул в центре круга. — Не бойся. Здесь ты в безопасности. Катерина села. Руки ее дрожали, но не от холода — в комнате было жарко, топлено, как в бане. От свечей шел густой, сладковатый запах, от которого кружилась голова. — Ты, наверное, испугалась, — Томас присел перед ней на корточки, заглянул в глаза. — То, что случилось с тобой... с сестрой... Это испугало тебя? Катерина кивнула, не в силах говорить. — Это дар, — сказал Томас тихо, и голос его обволакивал, как мед. — Великий дар. Господь отметил тебя, Катерина. Ты избранная. Ты не такая, как все. — Я не хочу, — прошептала она. — Я не хочу быть избранной. Я хочу быть простой. Как все. — Но ты не как все, — Томас взял ее руки в свои. — И это прекрасно. Ты чистая. Ты светлая. И этот свет нужно сохранить. Укрепить. Сделать вечным. Он поднялся, подошел к столику, где лежала тряпица. Развернул. Змеи зашипели, зашевелились, поднимая плоские головы. — Что это? — Катерина отшатнулась, вжимаясь в спинку стула. — Не бойся, — Томас говорил спокойно, будто о погоде. — Это часть ритуала. Древнего ритуала очищения. Змеи — символ мудрости, обновления. Они не тронут тебя, если ты не будешь бояться. Страх привлекает их. А ты не бойся. Ты под защитой. Катерина смотрела на змей, и сердце ее колотилось где-то в горле. Но Томас был рядом. Томас улыбался. Томас говорил, что все будет хорошо. — Раздевайся, — сказал он буднично, ставя тряпицу на пол у ее ног. — Что? — Катерина не поверила своим ушам. — Так нужно, дитя мое, — Томас не смотрел на нее, он возился с чем-то на столе, доставал кисточку, баночку с темной жидкостью. — Ритуал требует чистоты. Полной чистоты. Ты должна быть перед Господом такой, какой родилась. Без покровов. — Но я... — Катерина, — он обернулся, и взгляд его был строгим, отеческим. — Ты веришь мне? Она сглотнула. — Верю. — Тогда делай, как я говорю. Она отвернулась к стене. Пальцы не слушались, дрожали, путались в завязках. Грубая ткань упала на пол, за ней — нижняя рубашка. Воздух комнаты коснулся кожи — горячий, сухой, пахнущий воском и травами. — Иди сюда, — позвал Томас. Она обернулась, прикрываясь руками, и подошла. Томас стоял перед ней с кисточкой, обмакнутой в темную жидкость. — Что это? — спросила она шепотом. — Кровь, — ответил он просто. — Петуха, не бойся. Ею нужно начертать знаки на твоем теле. Знаки защиты. Знаки вечной жизни. Она зажмурилась, когда кисточка коснулась ее груди. Холодная, липкая. Томас водил медленно, сосредоточенно, выводя символы — змеиные изгибы, перевернутые кресты, знаки, которых Катерина не знала, но почему-то они казались ей смутно знакомыми. Будто она видела их во сне. — Открой глаза, — велел Томас. — Смотри. Она открыла. Он держал перед ней маленькое зеркальце. В тусклом свете свечей она увидела себя — бледную, с темными разводами на груди, на животе, на плечах. Символы оплетали ее, как змеи. — Красиво, — прошептал Томас. — Ты прекрасна. Истинный сосуд. Чистый. Светлый. Он поставил зеркальце, опустился на колени у ее ног. Поднял тряпицу со змеями. — Не шевелись, — сказал он. Она замерла. Змеи зашипели громче, когда Томас поднес их к ее ногам. Одна скользнула на пол, поползла по каменным плитам. Вторая обвилась вокруг щиколотки Катерины — холодная, скользкая, быстрая. Катерина закусила губу, чтобы не закричать. — Терпи, — сказал Томас. — Это нужно. Это очищает. Змея ползла выше, по икре, по колену, оставляя на коже холодный след. Катерина чувствовала, как по телу разливается странное тепло — не от свечей, не от печи. От змеи. Будто она впрыскивала что-то в кожу, проникала под нее, смешивалась с кровью. Вторая змея поднялась по другой ноге. Третья обвилась вокруг талии. Томас встал, подошел к ней сзади. Его руки легли ей на плечи. — Теперь главное, — шепнул он ей в ухо. — Теперь ты должна принять силу. Полностью. Без остатка. Отдать себя ритуалу. — Я... я не знаю как, — выдохнула Катерина. — Я научу. Его руки скользнули вниз, по ее рукам, по талии, по бедрам. Катерина вздрогнула, дернулась, но змеи держали крепко — или это была не их сила, а что-то другое, что-то, что разливалось по телу, лишая воли, лишая страха, лишая стыда. — Не бойся, — шептал Томас, прижимаясь к ней сзади, касаясь губами ее шеи. — Это часть ритуала. Слияние. Ты должна стать единой с силой. А я — проводник. Я приму тебя, и ты примешь меня. И тогда мы станем вечными. Катерина не понимала до конца, что происходит. Мысли путались, плыли. В ушах шумело, перед глазами плясали огни свечей. Змеи на ее теле шевелились, вжимались в кожу, и каждое их движение отдавалось внутри жаркой волной. — Отдайся, — шептал Томас. — Просто отдайся. И она отдалась. Он развернул ее к себе. В свете свечей лицо его было прекрасным — глаза горели, губы улыбались, и не было в нем ничего страшного, ничего злого. Только любовь. Та самая, Божья, о которой он говорил. Он прижал ее к себе, и кожа его была горячей, почти обжигающей. Катерина чувствовала, как бьется его сердце — быстро, сильно, в унисон с ее собственным. Змеи обвивали их обоих, сплетали в одно целое. Томас начал читать. Слова были странные, незнакомые — латынь, но не та, что в церкви. Гортанная, шипящая, с вкраплениями звуков, которые не мог бы произнести человек. Катерина не понимала смысла, но каждое слово отзывалось внутри дрожью, жаром, болью, похожей на наслаждение. Он вошел в нее — медленно, глубоко, и Катерина закричала. Не от боли — от чего-то другого. От того, что мир вокруг сломался, поплыл, смешался в одно — ее тело, его тело, змеи, свечи, каменный круг, темнота за окном, дождь, ветер, вся вселенная. Томас читал заклинание, двигаясь внутри нее, и каждое слово вбивалось в плоть, в кровь, в душу. Катерина чувствовала, как что-то поднимается из самой глубины ее существа — темное, древнее, сильное. То, о чем говорил Томас. Ее дар. Ее сила. Она хотела сопротивляться — но не могла. Хотела остановить — но тело жило своей жизнью, изгибалось, принимало, требовало больше. Змеи шипели, впивались в кожу, но это не причиняло боли — только усиливало жар, только разгоняло кровь быстрее. — Приди, — шептал Томас в перерывах между латинскими фразами. — Приди ко мне. Стань мной. Слейся. И она приходила. Раз за разом, волна за волной, теряя себя, растворяясь в нем, впуская его в себя так глубоко, как только возможно. Свечи мигали, тени плясали по стенам. Змеи извивались на их сплетенных телах, вплетались в волосы Катерины, обвивали шею Томаса. И где-то в глубине комнаты, в темноте, начали проявляться другие тени — не от свечей. Те, что слушали заклинание. Те, что ждали. Томас чувствовал это. Сила приходила. Перетекала из Катерины в него, смешивалась с его собственной, делала его больше, сильнее, вечнее. Еще немного — и все свершится. Он закричал последние слова заклинания, входя в нее最深, сильнее, чем когда-либо. Катерина забилась под ним, выгнулась, и из горла ее вырвался крик — не человеческий, звериный, древний. Свечи погасли. На мгновение наступила полная темнота. Тишина. Даже змеи замерли. А потом в комнате зажегся новый свет — холодный, голубоватый, идущий ниоткуда. В этом свете Катерина увидела Томаса — его лицо изменилось, стало моложе, прекраснее, почти нечеловеческим. Глаза его горели ровным серебряным огнем. — Свершилось, — сказал он тихо. — Я бессмертен. Катерина смотрела на него и не узнавала. Это был не тот Томас, к которому она пришла. Не тот, кто говорил о Божьей любви. Это был кто-то другой. Что-то другое. Она попыталась отодвинуться, но тело не слушалось. Змеи все еще обвивали ее, впивались в кожу, и она чувствовала, как вместе с силой из нее уходит что-то еще. Жизнь. Душа. Себя. — Ты... — прошептала она. — Что ты сделал со мной? Томас склонился над ней, погладил по щеке. Рука его была холодной. — Ты дала мне вечность, — сказал он ласково. — Будь благодарна. Ты часть меня теперь. Всегда. Катерина закрыла глаза. Внутри было пусто. Холодно. Темно. Где-то далеко, в подвале монастыря, Иван полз по каменному полу, оставляя за собой кровавый след. Где-то на дороге, спотыкаясь и падая, спешил отец Бенедикт. Где-то в каморке Агата билась лбом о дверной косяк и шептала молитвы, которые уже никто не слышал. А здесь, в круглой комнате, в холодном голубом свете, лежала Катерина, и по телу ее ползали змеи, и на коже чернели символы бессмертия, и внутри нее больше не было ничего. Только пустота. Только тишина. Только Томас, который смотрел на нее с любовью — той самой, о которой говорил. Той, что убивает. Томас подхватил Катерину на руки — легко, будто она ничего не весила. Тело ее обмякло, голова запрокинулась, светлые волосы коснулись пола. Змеи сползли с нее, зашипели, уползая в темноту — свое дело они сделали. Он пронес ее через маленькую дверь в углу круглой комнаты, туда, где была его спальня. Настоящая спальня, не монашеская келья — с широкой кроватью, застеленной белыми простынями, с тяжелыми бархатными занавесями на окнах, с распятием над изголовьем, которое смотрело теперь на все происходящее с немым укором. Томас опустил Катерину на кровать. Она не открывала глаз, дышала еле слышно, но жила. Кожа ее была бледной, почти прозрачной, и на этой бледности ярко чернели символы, начертанные кровью. Между ног ее тоже была кровь — алая, девственная, смешанная с той, что текла из ранок от змеиных укусов. Томас отошел к умывальнику, налил воды в таз, взял чистую тряпицу. Вернулся к кровати, сел рядом. Начал стирать кровь — медленно, тщательно, почти нежно. Сначала с груди. Символы расплывались под влажной тканью, смешивались в грязные разводы. Потом с живота, с бедер. Катерина вздрагивала во сне, когда он касался самых чувствительных мест, но не просыпалась — провалилась глубоко, в то место, откуда не хочется возвращаться. Девственную кровь он стер особенно бережно — промокнул, убрал, будто стирал следы преступления. Хотя это и было преступление. Самое страшное из тех, что он совершил. Когда тело Катерины стало чистым, Томас укрыл ее одеялом — теплым, пуховым, подоткнул со всех сторон. Поправил подушку под головой. Постоял, глядя на нее. — Спи, — шепнул он. — Спи, моя хорошая. Ты заслужила отдых. Она не ответила. Только губы чуть дрогнули, будто хотела что-то сказать, но сил не хватило. Томас вышел в гостиную, прикрыв дверь в спальню. Зажег свечи — одну, вторую, третью. Свет ему был нужен сейчас, много света, чтобы разогнать тьму, которая, казалось, уже просочилась в каждую щель этого дома. В кресле у камина сидел человек. Он был молод, красив той особой, бледной красотой, что встречается у чахоточных или у тех, кто слишком долго не видел солнца. Темные волосы падали на плечи, глаза — черные, бездонные — смотрели на Томаса с насмешливым интересом. Одет он был в светское платье, дорогое, но измятое, будто он спал в нем не одну ночь. Это был Антоним. Друг. Единственный, кто знал Томаса настоящего. Единственный, кто привел его к книге. Единственный, кто не осуждал. — Ну? — спросил Антоним, не вставая. — Получилось? Томас опустился в кресло напротив. Руки его дрожали — он только сейчас это заметил. Спрятал их в рукава рясы. — Получилось, — сказал он глухо. — Сила во мне. Я чувствую ее. Она... она больше, чем я думал. Антоним усмехнулся. — Ты выглядишь не как человек, который только что обрел бессмертие. Ты выглядишь как побитая собака. — Я устал, — Томас потер лицо ладонями. — Ты не представляешь, чего мне это стоило. — О, представляю, — Антоним поднялся, подошел к столу, налил вина в два бокала. Один протянул Томасу. — Ты трахнул девственницу, накачал ее змеиным ядом и вытянул из нее душу. Звучит утомительно, согласен. — Не смей так говорить, — Томас вскинул голову, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на гнев. — Это был ритуал. Священный. Древний. — Священный, — повторил Антоним с иронией. — Ну да, ну да. А кровь на простынях — это елей? А змеи — это голуби? Ты сам-то в это веришь, Томас? Томас молчал. Сжимал бокал, не пил. — Я ее... — начал он и осекся. — Что? — Антоним приподнял бровь. — Полюбил? Привязался? Пожалел? — Она чистая, — сказал Томас тихо. — Понимаешь? По-настоящему чистая. Не как те шлюхи, что липли ко мне в приходах. Не как монахини, которые только и ждут, чтобы брат оступился. Она... она верила мне. Верила каждому слову. Смотрела в глаза и видела там Бога. А там был я. Только я. Антоним сел на подлокотник кресла, положил руку Томасу на плечо. — Ты хороший актер, — сказал он почти ласково. — Лучший из тех, кого я знаю. Ты умеешь быть тем, кого они хотят видеть. Это дар. Не меньше, чем та сила, что ты получил сегодня. Томас поднял на него глаза. — Она спит там, в моей постели, — сказал он. — Думает, что я спас ее. Что я — ее единственная любовь. Что все, что было — это таинство, благословение, святость. — И что с того? — Антоним пожал плечами. — Пусть думает. Ей же легче. Томас долго молчал. Потом заговорил — и голос его звучал ровно, будто он читал вслух газету: — Книга говорит, что сила должна быть запечатана. Иначе она уйдет. Растворится. Вернется к источнику. Понимаешь? Она во мне, но не навсегда. Только если... Он запнулся. — Если что? — Антоним подался вперед. Глаза его блеснули в свете свечей. Томас посмотрел на друга долгим, тяжелым взглядом. — Если источник умрет, — сказал он. — Если Катерина умрет — моей рукой, в ритуале, с теми же символами и с той же кровью — тогда сила станет моей навсегда. Никто не отнимет. Никто не вернет. Я буду бессмертен окончательно. В комнате повисла тишина. Свечи потрескивали. Где-то в камине догорали угли. Антоним смотрел на Томаса и улыбался. Медленно, понимающе, одобрительно. — И? — спросил он. — И я должен это сделать, — сказал Томас. Голос его был пуст, как выгоревший дом. — Я должен убить ее. — Но? — Но она там, — Томас мотнул головой в сторону спальни. — Лежит, теплая, живая. Дышит. Я только что вытирал с нее кровь. Ее кровь. Девственную кровь, которую сам и пролил. И она даже не знает, что я... что я... Он закрыл лицо руками. Плечи его дрогнули — один раз, второй. Потом он выпрямился, и лицо его было сухим, только глаза блестели подозрительно ярко. — Я привык к ней, — сказал он просто. — За эти недели. К ее голосу. К ее улыбке. К тому, как она смотрит на меня. Как на икону. Как на Бога. Никто на меня так не смотрел. Никогда. Антоним встал, подошел к камину, оперся рукой о каминную полку. Смотрел на огонь, на тлеющие угли. — Знаешь, Томас, — сказал он задумчиво, — я ведь тоже не сразу научился. Тоже думал: вот это — особенное. Эту — оставлю. Эту — пожалею. А потом понял: жалость — это роскошь. Для тех, у кого есть время. У кого есть вечность — жалости нет. Есть только цель. Он обернулся. — Ты хочешь быть бессмертным? По-настоящему? Или ты хочешь еще немного поиграть в любовь с деревенской дурочкой, пока сила не уйдет обратно в землю? Томас молчал. — Решай, — сказал Антоним. — Сейчас. Пока она спит. Пока ты еще можешь. Томас поднялся. Прошел к двери спальни, остановился. Рука его легла на ручку, но он не открыл. — Я сделаю это, — сказал он не оборачиваясь. — Но не сегодня. Не сейчас. Дай мне время. — Время — это то, чего у тебя нет, — напомнил Антоним. — Один день, — Томас обернулся. — Один день. Я хочу... я хочу побыть с ней. Хочу запомнить. Хочу, чтобы она... чтобы она была счастлива напоследок. Хоть один день. Антоним смотрел на него долго, изучающе. Потом пожал плечами. — Твоя воля, — сказал он. — Только не тяни. Сила не ждет. Томас кивнул. Открыл дверь спальни, шагнул внутрь. Антоним остался в гостиной. Сел в кресло, взял бокал, отпил вина. — Люди, — сказал он тихо, в пустоту. — Все одинаковы. Даже получив силу, остаются людьми. Жалкими. Сентиментальными. Глупыми. Он посмотрел на дверь спальни. — Но ничего. Завтра он ее убьет. А послезавтра... послезавтра мы начнем настоящее.

***

В спальне Томас сел на край кровати. Катерина спала, свернувшись калачиком под одеялом, светлые волосы разметались по подушке. Лицо ее было спокойным, почти счастливым — ей снилось что-то хорошее. Томас протянул руку, убрал прядь волос с ее щеки. Коснулся губами лба — легко, едва дыша. — Завтра, — прошептал он. — Завтра, моя девочка. А сегодня — спи. Сегодня ты моя. Он лег рядом, поверх одеяла, и закрыл глаза. За окном шел дождь. Где-то в подвале Иван рвал руки о камни, подтягивая тело к двери. Где-то на дороге Бенедикт падал в грязь и вставал снова. Где-то в каморке Агата билась лбом о дверной косяк и шептала молитвы, которые уже никто не слышал. А здесь, в спальне Томаса, спала Катерина. И не знала, что этот день — последний.