Алтарь для бессмертия

Утро после ритуала встретило Катерину серым светом, сочащимся сквозь тяжелые занавеси. Она открыла глаза и долго не могла понять, где находится. Потолок был незнакомым — высокий, с лепниной, не то, что низкие балки их каморки. Потом вспомнила все. И улыбнулась. Она повернула голову — Томас сидел в кресле у окна и смотрел на нее. Лицо его было спокойным, даже отстраненным, но Катерина не заметила этого. Она видела только любовь. — Проснулась, — сказал он. Голос звучал ровно. — Да, — она приподнялась, одеяло сползло, открывая плечо со следами змеиных укусов. — Я... я чувствую себя странно. Пусто внутри, но легко. Будто... будто я стала другой. — Ты и стала другой, — Томас поднялся, подошел к кровати, сел рядом. Взял ее руку в свою. — Ты теперь часть меня. Навсегда. Катерина сжала его пальцы. — Томас... — начала она и запнулась. — Я должна... можно мне? — Что? — Можно мне сходить домой? — выдохнула она. — К отцу и к Агате. Я хочу... я хочу попрощаться. Томас замер. Глаза его сузились, но лицо осталось непроницаемым. — Попрощаться? — Ну да, — Катерина говорила быстро, боясь, что он откажет. — Я ведь теперь с тобой. Навсегда. Но они... они не знают. Они волнуются. Отец ушел к тебе вчера, я не знаю, что с ним... Агата, наверное, с ума сходит. Я только скажу им, что я жива, что у меня все хорошо, что я... что я люблю тебя и остаюсь с тобой. И вернусь. Честно, вернусь. Ты же веришь мне? Она смотрела на него с такой надеждой, с такой детской верой в глазах, что Томас на мгновение отвел взгляд. — Верю, — сказал он тихо. — Иди. — Правда? — Катерина просияла. — Ты правда отпускаешь? — Правда. — Он поднялся, подал ей платье — вчерашнее, мокрое, но она не заметила. — Только возвращайся быстрее. Я буду ждать. Она оделась дрожащими руками, то и дело подбегала к нему, целовала в щеку, в губы, в глаза. — Я быстро, — шептала она. — Я только скажу им и сразу назад. Я теперь твоя. Навсегда. — Навсегда, — эхом отозвался Томас. Когда дверь за ней закрылась, он подошел к окну. Смотрел, как она бежит через двор, как спотыкается, как оборачивается и машет ему рукой. Поднял руку в ответ. — Беги, — сказал он тихо. — Беги, моя девочка. Попрощайся. А потом вернешься. И я сделаю то, что должен. Из темноты угла послышался смешок Антонима. — Добрый ты, — сказал тот. — Прямо святой. — Заткнись, — ответил Томас, не оборачиваясь. — Она заслужила этот день.

***

Дорога домой была длинной. Катерина почти бежала, но ноги вязли в грязи, платок сбился, волосы намокли под дождем, который снова зарядил. Но она не замечала ничего. В груди пело, сердце колотилось от счастья. Она все им расскажет. Скажет, что любит Томаса, что он спас ее, что она теперь в безопасности. Что у них все будет хорошо. Они, может быть, даже переедут, начнут новую жизнь. И отец с Агатой смогут уйти от Августины. Томас поможет, он же теперь бессмертный, он все может. Она не думала о том, что значат эти слова. Они просто звучали в голове красивой музыкой. Вот и ферма. Вот их каморка, притулившаяся к конюшне. Катерина толкнула дверь — заперто. Забарабанила кулаком. — Агата! Агата, открой! Это я, Катя! За дверью послышалось движение. Лязг засова. Дверь распахнулась. На пороге стояла Агата. Лицо ее было серым, глаза красными от слез и бессонницы. Она смотрела на сестру и не верила. — Катя? — выдохнула она. — Ты... ты жива? — Жива, — Катерина шагнула внутрь, обняла сестру. — Жива, Агата, жива! Все хорошо! Где отец? Он вернулся? Агата замерла в ее объятиях. Потом отстранилась, посмотрела на сестру внимательнее. И лицо ее изменилось. — Что с тобой? — спросила она тихо. — Со мной? — Катерина не поняла. — Ничего. Все хорошо. Я теперь с Томасом, Агата! Он... он любит меня. И я его люблю. И все будет... — Что у тебя на шее? — перебила Агата. Голос ее стал жестким. Катерина машинально коснулась шеи. Там, под воротником, были следы — укусы змей, засосы, которые оставил Томас в темноте. — Это... это ничего, — замялась она. — Это ритуал такой был. Очищение. Я теперь... — Очищение? — Агата отступила на шаг. Глаза ее расширились. — Катя... Катя, что он с тобой сделал? В этот момент из-за печки донесся стон. Иван. Катерина рванулась туда и застыла. Отец лежал на топчане. Руки его были разодраны в кровь, лицо — серое, губы потрескались, глаза закрыты. Агата, видно, только что перевязала его — тряпки на руках намокли от крови и гноя. — Отец! — Катерина упала на колени перед топчаном. — Отец, что с тобой? Кто тебя? Иван открыл глаза. Один. Единственный здоровый глаз. И в этом глазу было что-то такое, от чего Катерина отшатнулась. — Ты, — прохрипел он. Голос был чужим, севшим. — Ты... с ним... была. — Отец, я... — Не смей! — Иван дернулся, попытался встать, но сил не было. Он упал обратно на солому, но глаз его горел ненавистью. — Не смей подходить! Чу... чую! — Что ты чуешь? — Катерина заплакала. — Отец, это я, Катя! Твоя дочь! — Не дочь ты мне больше, — выдохнул Иван. — Он тебя... он тебя испоганил. Я чую. Смерть от тебя несет. Тьма. Катерина обернулась к Агате, ища поддержки. Но Агата стояла у двери, прижав руки к груди, и смотрела на нее так, будто видела впервые. — Агата, — прошептала Катерина. — Скажи ему. Скажи, что я... что я та же. Что я ваша. Агата молчала долго. Потом шагнула ближе, вгляделась в лицо сестры, в ее глаза. И вдруг отшатнулась, будто ударилась о невидимую стену. — Глаза, — выдохнула она. — Катя, у тебя глаза... они другие. — Какие другие? — Катерина вскочила, подбежала к маленькому осколку зеркала, что висел на стене. Вгляделась. Из зеркала на нее смотрела она. Но не та Катя, что была вчера. Зрачки стали шире, почти закрыли радужку. В глубине их, в самой черноте, горели крошечные искорки — холодные, серебристые. И лицо... лицо было бледнее, тоньше, острее. Красивее. Чуждое. — Это... это ритуал, — пробормотала она, отворачиваясь от зеркала. — Томас говорил, я изменюсь. Это сила. Это дар. — Дар? — Иван нашел в себе силы приподняться на локте. — Дар? Он тебя... я знаю, что он сделал. Я слышал его. Он чернокнижник, Катерина. Он взял твою силу. Твою душу. А теперь ты... ты... Он закашлялся, забился, и Агата кинулась к нему, поддерживая, давая воды. Катерина стояла посреди каморки и не понимала. Почему они так? Почему не рады, что она жива? Почему не хотят слушать? — Я люблю его, — сказала она тихо. — Он меня любит. Он мой. — Он использует тебя, — Агата выпрямилась. В голосе ее не было злобы — только усталость и боль. — Ты слепая, Катя. Ты всегда была слепая. Думала, что мир — добрый. Что люди — добрые. А он волк. И ты теперь... ты теперь с ним. — Я пришла попрощаться, — Катерина шагнула к двери. — Я думала, вы поймете. Думала, вы порадуетесь за меня. Но вы... — Порадоваться? — Иван засмеялся — страшным, лающим смехом. — Порадоваться, что дочь моя стала ведьмой? Что легла под чернокнижника? Что продала душу за его улыбки? — Я не продавала! — выкрикнула Катерина. — Я люблю! — Убирайся, — сказал Иван тихо. — Убирайся из моего дома. Ты мне не дочь больше. Катерина застыла. — Отец... — Не смей меня так называть! — Иван рванулся, встал, шатаясь, держась за стену. В глазах его была такая ненависть, что Катерина попятилась. — Ты грязная ведьма! Ты опозорила нашу семью! Опозорила память матери! Убирайся, пока я не убил тебя своими руками! — Отец, нет! — Агата кинулась к нему, пытаясь удержать. — Ты болен, ты не в себе... — Я в себе! — Иван оттолкнул ее, шагнул к Катерине. — В себе! И вижу все! Она чужая! Она не наша! Вон! Катерина смотрела на него, и мир рушился вокруг. Отец, который носил ее на руках, который кормил травой, чтобы она не умерла с голоду, который бился за нее с Томасом — он стоял сейчас и гнал ее прочь. — Агата... — прошептала она, протягивая руку к сестре. Агата отвела глаза. — Уходи, Катя, — сказала она глухо. — Уходи. Я не могу... я не могу на тебя смотреть. Ты пахнешь... смертью. Катерина опустила руку. Посмотрела на свои ладони — чистые, белые, с темными точками укусов. — Я ваша, — сказала она тихо. — Я всегда ваша. Что бы он со мной ни сделал. — Ты не наша, — Иван указал на дверь дрожащей рукой. — Вон. И чтобы я тебя больше не видел. Никогда. Катерина пошла к двери. Медленно, будто во сне. На пороге остановилась, обернулась. — Я люблю вас, — сказала она. — Все равно люблю. И вышла в дождь. Дверь за ней захлопнулась. Лязгнул засов. Она стояла под дождем, глядя на закрытую дверь, и не чувствовала ничего. Пустота внутри, о которой она говорила утром, стала полной. Абсолютной. Где-то далеко, в монастыре, ждал Томас. Дома, в каморке, остались отец и сестра, которые выгнали ее. Идти было некуда. Катерина подняла лицо к небу, подставила его под дождь. Холодные капли стекали по щекам, смешиваясь со слезами, которых она даже не замечала. — Господи, — прошептала она. — За что? Небо молчало. И она пошла. Обратно. К Томасу. К единственному, кто остался.

***

В каморке Иван сполз по стене на пол. Агата кинулась к нему, подхватила, помогла добраться до топчана. — Отец, ты зачем? — шептала она, размазывая слезы по лицу. — Ты зачем ее прогнал? Она же... она же наша кровь. — Нет, — Иван закрыл глаза. Голос его был тих, почти не слышен. — Нет, Агата. Не наша. Ты видела ее глаза? Это не она. Это уже не она. Он забрал ее. Всю. — Но мы могли бы... — Что? — Иван открыл глаз, посмотрел на старшую дочь. В этом взгляде была такая боль, что Агата замолчала. — Что мы могли бы? Спасти? Поздно. Я чую это. Она теперь с ним. И он ее убьет. Рано или поздно. А может, и не убьет... может, хуже будет. — Хуже? Иван не ответил. Только сжал окровавленные руки в кулаки и прошептал: — Прости меня, Господи. Прости, что не уберег. Прости, что родил ее в этот мир. Прости... Агата сидела рядом, гладила его по голове, и плакала. За окном шел дождь. А по дороге в монастырь брела Катерина. И не знала, что идет на смерть. Томас сидел в кресле у камина, глядя на огонь. Дрова потрескивали, выбрасывая искры, и в этом танце пламени ему мерещились лица. Лицо Катерины. Лицо Антонима. И еще одно — древнее, смутно знакомое, будто виденное во сне. — Ты звал меня, потомок. Голос был тихим, шипящим, как ветер в сухой траве. Томас обернулся. В кресле напротив сидел человек. Старый, очень старый, но не дряхлый — сухой, поджарый, с длинными седыми волосами и бородой, которую он, казалось, не стриг никогда. Глаза его были светлыми, почти белыми, и в глубине их горел холодный, змеиный огонь. — Кто ты? — спросил Томас, хотя уже знал ответ. Чувствовал кожей, костями, кровью. — Ты знаешь, — человек улыбнулся, и улыбка эта была страшнее любой угрозы. — Я — твой исток. Твой корень. Тот, без кого ты не родился бы на свет. Салазар. Томас встал. Руки его дрожали — впервые за долгое время. — Салазар Слизерин? — переспросил он. — Но это... это легенды. Сказки для детей. — Для маггловских детей — может быть, — Салазар покачал головой. — Для таких, как мы — реальность. Самая что ни на есть. Он поднялся, подошел к камину, положил руку на каминную полку. Огонь в камине вспыхнул ярче, затанцевал, подчиняясь его воле. — Ты проделал большой путь, Томас, — сказал он, не оборачиваясь. — Нашел книгу. Провел ритуал. Получил силу. Я следил за тобой. Сквозь века. Сквозь смерть. Сквозь все преграды. — Ты мертв? — спросил Томас прямо. — Давно, — Салазар обернулся. — Но для таких, как я, смерть — не конец. Только начало другой формы существования. Я ждал тебя. Ждал того, кто продолжит мое дело. — Какое дело? Салазар усмехнулся. — Ты думаешь, я основал Хогвартс ради обучения детишек волшебству? Нет, Томас. Я основал его, чтобы собирать силу. Чтобы находить таких, как мы. Чистых. Настоящих. Чтобы создать сообщество, которое будет править миром. Он шагнул ближе, и Томас почувствовал холод, исходящий от этого существа. — Но другие основатели... они были слабы. Гриффиндор — благородный дурак. Кандида — добрая душа, вечно пекущаяся о всяких... недостойных. Пуффендуй — просто работяга, без амбиций. Они испортили мой план. И мне пришлось уйти. — Ты оставил Тайную комнату, — сказал Томас. — Я читал о ней. — Оставил, — кивнул Салазар. — И ждал. Ждал того, кто сможет ее открыть. Кто сможет продолжить мое дело. И дождался. Он положил руку на плечо Томаса. Рука была ледяной, но Томас не отшатнулся. — Ты тот, кого я искал, — сказал Салазар. — Ты прошел через унижения. Через бедность. Через презрение тех, кто считает себя лучше тебя. И ты не сломался. Только закалился. Только стал сильнее. — Я хочу большего, — сказал Томас. Голос его был тверд. — Получишь, — пообещал Салазар. — Слушай меня внимательно. Как только закончишь свои дела здесь — бросай все. Эту девку, этот монастырь, этих людей. Они — ничто. Ты создан для большего. — Для чего? — Для Хогвартса, — глаза Салазара блеснули. — Эта школа — ключ ко всему. Там собраны лучшие из нас. Самые сильные. Самые способные. Ты должен прийти туда. Стать частью этого мира. А потом... Он сделал паузу. — Потом ты должен стать хозяином этого места. Не просто директором — хозяином. Властелином. Ты будешь править школой, а через нее — всем магическим миром. Томас слушал, затаив дыхание. — Но для этого нужно имя, — продолжал Салазар. — Настоящее имя. То, которое будут бояться произносить вслух. То, которое войдет в легенды. — У меня есть имя, — сказал Томас. — Томас. Просто Томас. — Этого мало, — Салазар покачал головой. — Ты должен взять имя, которое свяжет тебя со мной. С моим родом. С моей кровью. Он наклонился ближе, и голос его зазвучал едва слышно: — Ты мой потомок, Томас. По прямой линии. Твоя мать носила мою кровь, сама того не зная. Ты — последний из рода Слизерина. Томас замер. — Ты... ты хочешь сказать, что я... — Ты Том, — сказал Салазар. — Том Марволо Реддл. Так звали твоего отца-маггла, которого ты никогда не знал. И твоя мать — потомок моего рода. Соедини эти имена, и ты получишь ключ. Ключ к силе, которую никто не сможет у тебя отнять. Том Марволо Реддл. Томас повторил про себя эти слова. Они звучали странно, чужеродно — и в то же время правильно. Будто он всегда носил это имя в себе, просто не знал. — Я дам тебе больше, — пообещал Салазар. — Я научу тебя тому, что знаю сам. Темным искусствам. Ритуалам, о которых забыли даже самые древние. Созданию... особых вещей. Которые сохранят твою душу, даже если тело погибнет. — Крестражи, — выдохнул Томас. Это слово он читал в книге. — Да, — кивнул Салазар. — Ты будешь первым за многие века, кто овладеет этим искусством в совершенстве. Ты станешь бессмертным. Настоящим бессмертным. Томас молчал, переваривая услышанное. — Но сначала, — Салазар указал рукой в сторону спальни, — ты должен закончить начатое. Девушка. Катерина. Она — последний шаг. Ты должен убить ее, чтобы запечатать силу окончательно. — Я знаю, — тихо сказал Томас. — И когда сделаешь это — уходи, — продолжал Салазар. — Иди в Хогвартс. Найди способ попасть туда. Я позабочусь, чтобы тебя приняли. Директор Диппет — старый дурак, он не заметит опасности. А я буду рядом. Буду направлять тебя. Учить. Томас поднял глаза на своего предка. — Почему ты делаешь это? — спросил он. — Почему помогаешь мне? Салазар улыбнулся — той же холодной, змеиной улыбкой. — Потому что ты — мое продолжение, — сказал он. — Моя кровь. Моя надежда. Ты сделаешь то, что не успел я. Ты создашь мир, где такие, как мы, будут править. Где чистота крови будет превыше всего. Где никто не посмеет презирать нас за нашу силу. Он протянул руку. Томас взял ее — холодную, почти неосязаемую. — Иди, — сказал Салазар. — Иди и закончи свое дело. А потом мы начнем настоящее. Он растворился в воздухе, оставив после себя только запах старого камня и змеиной кожи. Томас стоял посреди комнаты, глядя на огонь. В голове звучало новое имя. Том Марволо Реддл. Он попробовал его на вкус. Оно было горьким. И сладким. И правильным.

***

Стук в дверь вырвал его из размышлений. Томас открыл. На пороге стояла Катерина — мокрая, бледная, с глазами, полными слез. — Томас, — выдохнула она и бросилась к нему, обвила руками его шею. — Томас, они прогнали меня. Отец и Агата. Они сказали, что я... что я грязная. Что я ведьма. Что я не их. Она плакала, прижимаясь к нему, ища защиты, ища любви, ища спасения. — Они не понимают, — шептала она. — Они не знают, какой ты. Какая я теперь. Только ты понимаешь. Только ты у меня остался. Томас обнял ее в ответ. Одной рукой. В другой руке, за спиной, он держал нож. Тот самый, что вынул из-под подушки, когда услышал ее шаги. — Катя, — сказал он тихо. — Ты прости меня. — За что? — она подняла на него заплаканное лицо и улыбнулась сквозь слезы. — Ты спас меня. Ты дал мне... дал мне силу. Ты любишь меня. За что мне тебя прощать? — За это. Он воткнул нож ей в сердце. Быстро. Точно. Без колебаний. Катерина не закричала. Только глаза ее расширились — огромные, голубые, доверчивые. В них было удивление. И боль. И непонимание. — Томас... — выдохнула она, и кровь хлынула изо рта, заливая его руки, его рясу, пол. — Ты должна умереть, — сказал он тихо, глядя ей в глаза. — Чтобы сила стала моей навсегда. Чтобы я стал бессмертным. Ты же хочешь, чтобы я был бессмертным, правда? Она не ответила. Она уже не могла. Томас опустил ее на пол, выдернул нож. Кровь хлынула сильнее, заливая каменные плиты. Катерина смотрела в потолок, и глаза ее медленно стекленели. Он стоял над ней, сжимая окровавленный нож, и смотрел, как уходит жизнь из той, что еще утром была чистой, невинной, верящей. — Прости, — повторил он шепотом. — Правда, прости. Но она уже не слышала.

***

В углу комнаты сгустилась тень. Салазар смотрел на своего потомка и улыбался. — Хорошо, — прошелестел он. — Очень хорошо. Сила запечатана. Ты сделал это. Теперь ты готов. Томас поднял голову. На лице его не было эмоций — только пустота. — Что дальше? — спросил он. — Дальше — Хогвартс, — ответил Салазар. — Дальше — величие. Дальше — бессмертие. Томас посмотрел на тело Катерины, на кровь, растекающуюся по полу, на ее открытые, уже мертвые глаза. — Я стану Томом Реддлом, — сказал он. — Да, — кивнул Салазар. — Ты станешь Тем, Кого Нельзя Называть. Ты станешь страхом, летящим на крыльях ночи. Ты станешь легендой. Томас перешагнул через тело и пошел к двери. За окном светало. Новый день начинался.