Алтарь для бессмертия

Утро встретило монастырь холодным, промозглым туманом. Он стелился по земле белым саваном, оседал на камнях, на крышах, на редких деревьях, что росли во внутреннем дворе. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался громче любого звука. Томас вышел из кельи, неся Катерину на руках. Через сад. Через калитку. По дороге, ведущей к ферме. Туман скрывал его от мира. Никто не видел, как священник несет на руках мертвую девушку. Никто не остановил, не спросил. Томас шел и не чувствовал ничего. Только холод от ее тела проникал сквозь рясу, сквозь кожу, сквозь кости — в самую душу. Но души у него больше не было. Он отдал ее за бессмертие. Или продал. Или просто потерял. Вот и ферма. Вот знакомая тропинка к конюшне. Вот дверь их каморки — такая же убогая, как и всегда. Томас остановился. Посмотрел на лицо Катерины. Оно было спокойным. Мирным. Она не мучилась в последний момент — только удивилась. Только не поняла. И умерла с этим непониманием в глазах. — Прощай, — сказал Томас одними губами. И разжал руки. Тело упало в грязь у порога. Глухо. Безжизненно. Рука Катерины подвернулась под нее, голова неестественно запрокинулась, светлые волосы перемешались с грязью и навозом. Томас развернулся и пошел обратно в туман. Не оборачиваясь. Не оглядываясь. Как выкидывают ненужного щенка. Как выбрасывают мусор.

***

В каморке Агата не спала. Всю ночь она просидела у топчана отца, меняла повязки, поила водой, слушала его бред. Иван метался в жару, звал Катерину, проклинал Томаса, плакал и ругался — и все это перемешивалось в один сплошной, страшный шепот. Под утро он затих. Агата задремала, сидя на табурете, уронив голову на грудь. Ее разбудил стук. Нет, не стук — глухой звук, будто что-то тяжелое упало у двери. Она подняла голову. Прислушалась. Тишина. Показалось. И вдруг — тихий, жалобный звук снаружи. Будто ветка скребет по стене. Или мышь. Или... Агата встала, накинула платок, отодвинула засов. Дверь открылась. Туман ударил в лицо сыростью и холодом. Агата шагнула наружу — и застыла. У ее ног, в грязи, лицом вниз, лежала Катерина. — Нет, — выдохнула Агата. — Нет, нет, нет... Она упала на колени прямо в грязь, не чувствуя холода, не чувствуя ничего. Перевернула тело. Увидела лицо. Белое. Чистое. С открытыми глазами, в которых застыло удивление. И кровь. Засохшая, бурая, на груди, на платье. — Катя, — голос Агаты сорвался, превратился в хриплый шепот. — Катя, Катенька, сестричка... Она прижала ухо к груди сестры. Тишина. Ни удара. Ни вздоха. Ничего. — Катя! — закричала Агата, тряся ее за плечи. — Катя, вставай! Вставай, слышишь?! Не смей! Не смей так! Голова Катерины моталась из стороны в сторону, безжизненная, тяжелая. Руки падали, когда Агата отпускала их. — Открой глаза! — Агата била ее по щекам, терла руки, дула в лицо. — Открой глаза, Катя! Это я! Агата! Сестра твоя! Мы же... мы же поссорились вчера... я не хотела... я не хотела тебя гнать... я дура... прости меня... прости... Слезы текли по ее лицу, падали на лицо Катерины, смешивались с грязью и кровью. — Ты не ведьма, — шептала Агата, раскачиваясь над телом. — Ты не грязная. Ты чистая. Самая чистая. Я дура, что не защитила тебя. Я дура, что слушала отца. Я должна была... должна была запереть тебя... не пустить... Она замолчала, потому что поняла: все слова бессмысленны. Катя не слышит. Катя не вернется. Агата прижалась лицом к груди сестры и завыла. По-звериному, страшно, некрасиво. Так воют только те, кто потерял все. — Ка-а-а-тя-я-я... — выло, билось, металось над пустым двором. Из каморки выполз Иван. Он слышал крик. Сквозь жар, сквозь бред, сквозь боль в разодранных руках — услышал. И пополз. Потому что понял. Потому что сердце знало раньше, чем разум. Он выполз на крыльцо и увидел. Агата сидит в грязи, держит на руках Катерину, раскачивается и воет. Иван замер. Смотрел. Не верил. — Катя? — позвал он тихо. — Дочка? Агата подняла голову. Лицо ее было страшным — опухшее от слез, перекошенное горем. — Убили, — сказала она хрипло. — Он ее убил. Выкинул, как собаку. Как мусор. Уби-и-ил... Иван рванулся вперед, упал рядом, схватил холодную руку дочери. Прижал к груди. — Холодная, — прошептал он. — Господи, холодная-то какая... Он смотрел на ее лицо, на открытые глаза, на застывшее удивление. — Я же тебя прогнал, — сказал он тихо. — Я же... я назвал тебя ведьмой. А ты... ты просто любила. Глупая. Любила его. А он... Голос его сорвался. Из единственного здорового глаза потекли слезы — редкие, скупые, выстраданные. — Прости, дочка, — прошептал он. — Прости меня, старого дурака. Не сберег. Не уберег. Верить надо было тебе, а не... а не злости своей. Он погладил ее по голове, убрал волосы с лица, прикрыл глаза. — Спи, — сказал он. — Спи, родная. Мы теперь... мы теперь без тебя. А ты спи. Агата смотрела на отца, на сестру, на эту страшную картину — и внутри у нее что-то оборвалось. То последнее, что держало ее в этом мире. Вера. В Бога, в справедливость, в то, что все будет хорошо. — Его надо убить, — сказала она ровно. — Этого Томаса. Этого... этого... — Надо, — согласился Иван. — Но сначала — похоронить. По-человечески. Как она заслужила. Он поднялся, шатаясь, опираясь на косяк. Посмотрел на туман, в котором скрылся убийца. — Я найду тебя, — сказал он тихо. — Я найду тебя, Томас. Или как тебя там. Я достану тебя из-под земли. Я глотку перегрызу. Клянусь. Агата поднялась, подхватила тело Катерины под мышки, потащила в дом. Иван помогал — держал за ноги. Так они и внесли ее в каморку, где она родилась, где выросла, где мечтала о любви. Положили на топчан. Агата закрыла ей глаза, сложила руки на груди. Нашла чистый платок, накрыла лицо. — Надо воды согреть, — сказала она деловито, сквозь слезы. — Обмыть. Переодеть. — Надо, — кивнул Иван. Он сел у топчана, взял холодную руку дочери в свои — разбитые, окровавленные — и замер. Сидел и смотрел. И не видел ничего. Только туман за окном. Только дождь, который снова начал накрапывать. Только белую ткань на лице той, что еще вчера улыбалась ему и говорила о любви.

***

А в монастыре Томас паковал вещи. Он достал книгу, завернул в холстину. Сжег бумаги с символами. Спрятал нож — на память. Или на всякий случай. Антоним стоял в углу и смотрел. — Ты даже не поплакал, — заметил он. — Некогда, — ответил Томас. — Мне еще в Хогвартс добираться. Дорога дальняя. — А она? — Кто? — Девушка. Катерина. Томас замер на мгновение. Потом продолжил укладывать вещи. — Было и было, — сказал он. — Дело сделано. Сила при мне. Все остальное — пыль. Антоним усмехнулся. — Ты точно будешь великим, Том. Том Марволо Реддл. Ты еще всех удивишь. — Удивлю, — согласился Томас. Он закинул мешок на плечо и вышел из кельи. В коридоре было тихо. Братия еще спала. Никто не видел, как он уходил. Никто не знал, что он уносит с собой. А в каморке на ферме Агата обмывала тело сестры и шептала: — Прости. Прости. Прости. И слезы капали в таз с водой, смешиваясь с той, что когда-то была Катей. Иван сидел у стены и смотрел. И не видел ничего, кроме ее лица. Того самого, которое он прогнал. Того, которое больше никогда не улыбнется.

***

Туман рассеивался медленно, нехотя. Солнце пыталось пробиться сквозь серые тучи, но не могло. И где-то далеко, на дороге в Лондон, шел человек в черной рясе. Он не оглядывался. Он шел вперед. К новой жизни. К новым смертям. К бессмертию.