Часть 4
24 января 2026 г., 21:48
На восточном краю, у колодца с осевшей крышей, завелась хворь нового сорта. Не плач и не стук, а захлебывающиеся рыдания, словно кто-то тонул в собственном отчаянии. Они шли из самой земли вокруг колодца, просачивались сквозь мерзлую почву и висели в воздухе густым маревом.
Люди обходили это место за версту. Вода, взятая из других колодцев, впитывала тоску — чай горчил, суп отдавал медной горечью. К Олегу приползли уже несколько раз: сначала старик Петр, потом Ирина, потом сама староста Надежда. Глаза у всех были одинаковые — воспаленные от бессонницы, с красными прожилками.
Олег перебрал уже все строчки из блокнота. Устные приказы, запреты, выведенные углем на доске и опущенные в воду, попытку привязать ее к скрюченной иве на околице силой ее же имени, повторенного трижды. Ничего не работало. Плач затихал на время, нужное, чтобы выдохнуть, и возвращался теперь уже прямо изнутри черепной коробки, сливаясь с гулом крови, с бешеным стуком сердца, с навязчивым шепотом страха, который Олег уже почти не признавал своим.
Он сидел за столом, зажав голову в ладонях так, что в висках пульсировала тупая боль, еще немного и кости черепа разойдутся, выпуская наружу этот вопящий ужас. Блокнот лежал раскрытым на третьей странице, посвященной Анне. Записи покрывали лист густой сеткой — симптомы, попытки, даты, провалы. Она оказалась не просто сильнее, она была другой.
— Слова не работают, — голос Влада прозвучал тихо, почти сливаясь с воем ветра за окном. Он стоял у заледеневшего окна, спиной к комнате, наблюдая, как ветер гонит по улице поземку из колючего снега. — Привязка к месту слишком глубокая. Слишком много… скорби. Она приказы не слышит. Она слышит только себя.
Олег поднял на него воспаленные глаза. Веки горели, будто их посыпали песком.
— Что тогда? Изгнать не могу, запретить не могу. Что, блять, тогда? Ритуал с плясками устроить?
Влад обернулся. Свет от снега за окном падал на его лицо резкими белыми полосами, делая его каким-то каменным.
— Сигнал нужен, который перебьет ее собственный. Зеркало возьмешь, чтобы волю свою удвоить и кровь... — он замолчал, и в избе вдруг стало тихо так, что слышно, как мороз скребется по стеклам снаружи. — Кровь — это печать. Не жертва, а приглашение. Ты ж помнишь?
Олег не шевельнулся. Не то чтобы не понял — понял слишком, блять, хорошо. Внутри все сжалось, и холод, не тот, что с улицы, а тот, что изнутри, медленно полез по спине от копчика к затылку.
— Помнишь? — повторил Влад. — У того пня, под яблоней, в твоем дворе. Ноябрь тогда был. Ты с ума сходил, потому что нигде меня найти не мог, и решил позвать. Отдать все, что осталось — дух, дар, или что там еще в тебе было.
Олег перестал дышать. Картинка встала перед глазами с такой ясностью, что аж в висках застучало. Ночь, он, в одной потрепанной толстовке, расколотый пень, и его собственные пальцы, сжимающие рукоять ножа. Только тогда лезвие было повернуто не к ладони, а к предплечью.
— Ты провел по коже, — продолжил Влад, не отрывая темного взгляда. — Неглубоко, но кровь выступила сразу. И ты сказал… ну? Что ты сказал тогда, Олег?
Губы Олега дрогнули, шевельнулись беззвучно, выдав лишь предательскую судорогу в уголке рта. Потом он едва слышно выдавил:
— Приди… и забери все. Сам.
— Вот, — кивнул Влад, уголок рта дернулся в едва уловимой усмешке. — Ты звал не смерть, а решение своей проблемы. Пригласил меня своей кровью, я и пришел. А весь этот шум… — он сделал паузу, посмотрел прямо в глаза Олегу, — стих.
— Это… это же другое.
— Нет. Это тот же принцип. Кровь — это не какие-то шаманские пляски, а язык распоряжения. Право отдавать приказы там, где их отродясь не было. Ты тогда отдал приказ миру — забери мой дух. Сегодня отдашь приказ ей — замолчи. Капля, знак, печать. Только и всего.
Олег смотрел на свои руки. На бледную, почти прозрачную кожу на внутренней стороне запястья, где под ней синели тонкие, хрупкие вены. Он представлял лезвие — как оно проходит сквозь кожу, как боль расходится горячей волной, а кровь выступает не жертвой, а подписью. Подписью под смертным приговором для чужой, навязчивой, не своей боли.
В голове уже застучало «сделай-сделай-сделай». Голоса, всегда голоса — то ли его, то ли Влада, то ли тех, кто всегда рядом, когда больно. Олег уже привык, что они знают, когда ему хуже всего.
— Я… не знаю, какие слова, — сказал он, и в голосе уже слышалось лишь деловое, почти отстраненное сомнение. Как будто он проверял инструкцию, а не готовился разрезать себе кожу.
— Я буду с тобой, — ответил Влад просто. — Как всегда. Но резать должен ты. Это должен быть твой выбор и твоя воля, иначе печать не сработает, будет просто шрам.
***
Ночь выдалась точь-в-точь как та — у пня. Олег шел к старой бане, стоящей на самом выезде из села, вплотную к черной стене хвойного леса. Нормального зеркала нигде не было — только здесь, в этой развалюхе. Огромное, в толстой деревянной раме, с потускневшей до ртутной мути амальгамой и черными подтеками по краям. Олег нес в руке керосиновую лампу, пламя которой металось за стеклом, выхватывая из темноты куски дороги и отбрасывая на снег прыгающий, неровный круг. Влад шел рядом бесшумно. Его шаги не оставляли следов на снегу, и его присутствие сейчас не давило, а заземляло. Будто через него Олег подключен к промерзшей земле под ногами. Баня встретила их запахом мерзлого дерева и старой золы. Олег поставил лампу на полку, дрожащими пальцами — от холода или от чего-то еще — развернул зеркало, и установил его напротив входа, прислонив к стене. В потускневшей глубине он сразу увидел свое изможденное отражение — щеки провалились, глаза горели нездоровым блеском, который он ненавидел больше всего. И за спиной, чуть сбоку, как тень, как наваждение стоял Влад. В зеркале он казался настоящим до тошноты, до рези в висках, до такой степени, что хотелось развернуться и проверить — дышит ли он, пахнет ли кожей и сигаретами, или это просто игра света и стекла. — Тазик возьми, — прозвучал голос Влада, спокойный такой, до омерзения деловитый. — И воды налей. Не на пол же тебе истекать, замывать потом еще. Олег молча провел ладонью по штанам, развернулся и нащупал у стены ржавый жестяной таз. — Свечи взял? — Влад не унимался. Слышно было, как он шарит по карманам, ища что-то. — Хотя чего я спрашиваю. Конечно, забыл, звезда. Ладно, обойдемся без них, не на поминках, в конце концов. Олег стиснул челюсть. Внутри все закипало от этой развязности, от этого тона, будто Влад наблюдал за лабораторным опытом, а не за ритуалом, от которого могло попросту разорвать на части. — Ты бы лучше помолчал, — сквозь зубы бросил Олег, наливая воду, но Влад лишь коротко усмехнулся. — Курить охота, — пробормотал Влад, будто сам с собой говорил. — После — устроим перекур. Если, конечно, не отъедешь в лучший мир прямо тут. Олег ничего не ответил, присел на корточки и достал из кармана тот самый нож для просфор. Клинок тускло блеснул в свете лампы, и он положил лезвие на мякоть под большим пальцем, там, где кожа была тонкой, почти детской, и где синева вены просвечивала сквозь нее. Он поднял взгляд на Влада в зеркале. Тот не кивнул, не дернулся — просто уставился пустыми глазами на руку Олега. Точнее, на то место, где все должно было случиться. Олег резко втянул воздух носом, стиснув зубы. В груди все сжалось, заледенело — прямо кто-то вывернул легкие наизнанку, протер снегом, да еще и врезал под дых для верности. Страх попытался пролезть в голову, но Олег подавил его, закусив щеку изнутри до крови. Он надавил и боль ударила белой вспышкой сразу в мозг, выкручивая сознание наизнанку. Кожа разошлась с тихим, влажным звуком, и на поверхности ладони проступила почти черная в грязном свете лампочки линия. Первая капля набухла, перелилась темным рубином, заколебалась на краю и упала в воду. Плюх. Тихий, отчетливый плюх в тишине комнаты показался до жути громким. Капля растворилась, потянув за собой тонкую алую ниточку. — Блять, — Олег зашипел сквозь зубы, вся рука дернулась в судорге, но он заставил ее замереть, прижал к груди, чувствуя, как теплая струйка ползет по коже к локтю. Он смотрел в зеркало, на свое отражение, на Влада за спиной. Граница между ними в стекле поплыла и Влад будто стал частью его самого. И тогда голос прозвучал не позади него, а вырвался изнутри, из той самой черной дыры под ребрами, где трепыхалась едва живая душа. «Зерцало-двойное-лик-в-лике-стоящий-где-тень-моя-есть-плоть-твоя-а-плоть-твоя-есть-воля-моя…» Олег открыл рот. Его собственный голос вышел низким, без единой дрожи, будто кто-то другой говорил его губами. — Зерцало-двойное-лик-в-лике-стоящий… где-тень-моя-есть-плоть-твоя-а-плоть-твоя-есть-воля-моя… «Кровь-в-воду-каплет-не-данием-но-знаком-не-жертвой-но-печатью-права-на-тишину-над-сим-местом…» Кровь капала, слабость подкатывала к вискам, земля уплывала из-под ног, но это было где-то далеко, на самом краю. Все сознание сейчас занимал только этот голос и два отражения в одном зеркале. — Кровь-в-воду-каплет-не-данием-но-знаком… не-жертвой-но-печатью-права-на-тишину-над-сим-местом… Внутри что-то шевелилось, поддакивало, нашептывало знакомое: запечатай-запечатай-запечатай-навек-запечатай. Бесы ликовали где-то на задворках сознания. «Анна-в-водах-ледяных-утонувшая-глас-твой-ныне-запечатан-кровью-моей-на-веки-не-вечные-а-на-время-моего-хотения…» — Анна-в-водах-ледяных-утонувшая… глас-твой-ныне-запечатан-кровью-моей… на-веки-не-вечные-а-на-время-моего-хотения… «Иди-на-дно-каменное-в-глушь-и-морок-и-спи-без-снов-и-поминаний-пока-слово-разрешительное-не-падет-с-уст-моих-как-ныне-падает-кровь…» И Олег почувствовал — не услышал, а прочувствовал насквозь, всем нутром — как в бане что-то рвется. Та самая невидимая струна, что все это время вибрировала в такт плачу, натянутая до предела, вдруг лопнула и звук отозвался где-то в самой грудной клетке. — Иди-на-дно-каменное-в-глушь-и-морок-и-спи-без-снов-и-поминаний… пока-слово-разрешительное-не-падет-с-уст-моих… как-ныне-падает-кровь… Он замолк, последнее слово повисло в воздухе, и в ту же секунду плач исчез. Не затих, не растворился — его просто не стало. Ноги подкосились, нож вывалился из одеревеневших пальцев, звякнул о край таза, потом о пол, где-то в темноте. Олег рухнул сначала на задницу, потом на бок, прижимая окровавленную ладонь к животу. Тело выгнулось судорогой, и его вырвало прямо на пол. Во рту остался вкус желчи, крови и чего-то сладковатого. Он лежал, содрогаясь беззвучными рыданиями от пустоты внутри, от того, что только что сделал. И сквозь тошноту и леденящий ужас пробивалось другое — черное, почти звериное торжество. Он это сделал. Заглушил. Навел порядок в ебучем хаосе, подписал смертный приговор чужой боли своей собственной кровью — и это сработало. Над ним наклонилась тень, заслонила тусклый свет лампы, от нее же и потянуло холодом, от которого кожа на спине и руках сразу покрылась мурашками. Чужая рука впилась в его потную шею — не чтобы успокоить, а чтобы закрепить. Как клеймо на только что подписанном договоре. — Видишь? — раздалось прямо над ухом, и Олег дернулся всем телом, даже сил уже не оставалось, только рефлекс. — Все же просто. Олег попытался что-то сказать, но получилось только выдавить из себя хриплый звук, больше похожий на скрежет. Губы онемели, язык будто прилип к небу. На полу под щекой леденило, а по спине катились горячие, липкие ручьи пота. Стыдно было до тошноты, а внутри уже начал растекаться пьянящий восторг, от которого хочется рычать или плакать. Или и то, и другое сразу. — Ты всегда мог, — Влад говорил спокойно, почти монотонно. — Зеркало — чтобы удвоить силу. Кровь — чтобы приказ скрепить. Ты меня звал ею, а теперь… теперь зовешь тишину. Тишину. Слово провалилось куда-то под ребра, под все эти слои боли, страха и этой выворачивающей наизнанку усталости. Вспыхнуло на секунду, и погасло, оставив после себя теплое пятно где-то в районе солнечного сплетения. Олег зажмурился, вжавшись лицом в ледяной пол. В горле снова заклокотало, но теперь это уже не был хрип отчаяния, а рычание. Тихое, захлебывающееся, но рычание, как после удачной охоты. После того, как загнал, поймал, впился зубами и не отпускал, пока добыча не перестала биться. Это была гордость. Она поднялась откуда-то со дна, из самых темных щелей, куда даже свет не добирался. Всепроникающая, как та самая кровь, что еще сочилась из пореза на ладони и растекалась по полу. Она заполнила все, вытеснила последние ошметки сомнений, заткнула голоса, которые шептали «сдайся», «не надо», «это не ты». Он больше не жертва этого пиздеца, он — его причина. Он не страдает от хаоса — он его наводит. Любой ценой. Собственная кровь? Пожалуйста. Чужая вечная немота? Легко. И вот он лежит, вжавшись в пол, чувствуя, как из разреза на ладони сочится теплая алая струйка, и в последний раз ловит краем сознания мысль: «Кажется, я перешел черту». А потом просто отпускает ее, отшвыривает прочь, как пустую банку из-под пива. Потому что по ту сторону черты — тишина. А тишина, как он теперь знает твердо, стоит любых грехов, любых границ и любых, блять, правил. Олег лежал на ледяном полу бани, дрыгался по-идиотски, пока тошнота не отступила, оставив внутри сладкую и тошнотворную пустоту, как после долгой пьянки, когда все уже вывернуло, а голова все равно гудит. Он прижимал окровавленную ладонь к груди, чувствуя, как шерсть свитера пропитывается чем-то теплым, что тут же леденело на морозе. Рука горела, но не от пореза, а изнутри, будто сама кровь, пролитая на землю, стала топливом для чего-то нового, темного и пульсирующего где-то под ребрами. Рука Влада на его шее не давила, а просто лежала, как единственная точка опоры в этом пиздеце. — Дыши, — голос сверху пробивался сквозь шум в ушах. — Медленно, ртом. Чувствуешь теперь? Чувствуешь тишину? Олег попытался вдохнуть. Воздух ворвался в легкие со свистом, обжигая холодом, а под холодом — да. Тишина. Не та, что давит в висках и душит перед срывом, а та, в которой даже голоса в голове притихли, затаившись. Он кивнул, не отрывая лба от ледяного пола. Движение вышло едва заметным, больше для себя, чем для Влада. Рука с его шеи убралась и послышался легкий скрип — Влад опускался рядом на корточки. Олег, не поднимая головы, видел в полумраке только его ботинки и темное, почти черное пятно крови между ними. — Руку дай. Олег замер. Пальцы инстинктивно сжались вокруг раны, прижимая ее к себе в абсолютно глупом, животном рефлексе, будто можно было спрятать. — Олег. Дай. В его голосе звучала терпеливая, почти усталая настойчивость, как будто он имел дело не со взрослым мужиком, а с испуганным ребенком, который натворил дел и теперь боится последствий. Медленно, через нехочу, через спазм в пальцах, Олег разжал кулак и протянул руку. Пальцы Влада замкнулись на его запястье. Они не были холодными — такими, какими Олег помнил их всегда — они были… обычными, комнатной температуры, и от этого было еще более неловко. Влад повернул руку ладонью вверх, изучая порез при тусклом свете лампы. Его лицо оставалось в тени, но Олег чувствовал этот сканирующий взгляд. Будто Влад видел не просто кожу и кровь, а все, что под ней: нервные окончания, страх, желание закричать. — Глубоко не пошел, — констатировал Влад почти равнодушно. — Ровно. Это и не должно было быть самоистязанием, Олег. Только метка. Он полез в карман своих джинсов, и Олег уже ждал бинт, платок, что угодно. Но Влад достал чистый, сложенный в несколько раз лист бумаги — из того же черного блокнота. Без лишних движений, он аккуратно прижал его к ране. Олег дернулся, новая волна боли пронзила ладонь, а бумага мгновенно пропиталась алым цветом. — Держи, — Влад прижал его пальцы сверху, заставив сжать. — Пока не остановится. Олег послушно сжал. Его пальцы были ледяными и онемевшими, а пальцы Влада поверх — уверенными, почти жгучими на контрасте. И тут Влад заговорил снова, но голос уже был не бытовым, он стал… другим, в нем появилась странная живость. — Страшно было? — спросил он, не глядя на Олега. Смотрел на их пальцы, сплетенные так туго, что костяшки побелели, на бумагу, которая алела и медленно размокала. Олег сглотнул. Горло саднило, как наждаком проехали. — Да, — выдохнул он, и это было единственное честное слово за весь вечер. Страшно было не тогда, когда лезвие впивалось в кожу, а раньше. Когда этот внутренний вой не прекращался ни на секунду, разъедая все изнутри, грозясь растворить его самого, не оставив ничего, кроме пустоты и гула в костях. Влад тихо рассмеялся. Вернее, не рассмеялся, а выдохнул коротко, с какой-то дикой, почти восторженной ноткой внутри. — А мне… — голос у него стал сдавленным, будто он с трудом удерживал в себе эмоции, — а мне, Олег, было… охуенно. Олег замер, а потом медленно, через силу, поднял голову, чтобы посмотреть на него. — Понимаешь, большинство, — продолжил Влад, слова полились быстрее, почти с одержимой интонацией, — они просто носят этот пиздец в себе. Как шум в башке или как старый перелом — ноет к непогоде, ну и хер с ним. А ты… ты не стал терпеть, ты это все возненавидел. И ненависть — это уже сила, да, но ты пошел дальше, ты захотел взять эту кашу в голове, и сделать из нее что-то. И это… — он снова тихо хмыкнул, — прекрасно. Это как взять бесформенный кусок глины, и начать лепить. Не важно что — хоть вазу, хоть таз, хоть кирпич для стены. Ты берешь ничто и делаешь из него нечто по своей воле. По своей, сука, прихоти. Он наконец перевел взгляд на Олега. Его глаза, горящие этим ненормальным светом, были пугающими, но в них не было угрозы — только восхищение. Как коллекционер смотрит на редкий, удачно приобретенный экспонат. — А сегодня… — Влад провел большим пальцем по Олеговой ладони, которая сжимала липкую от крови бумагу. — Сегодня ты не просто кирпич вылепил. Ты его скрепил своей кровью, сказал миру: «На, получай. Это моя цена за тишину», и мир послушался, потому что это честно. Даже никаких молитв или уговоров не понадобилось, представляешь? Вот и вся, блять, магия. Олег слушал, не в силах оторваться. Ужас, который должен был накрыть с головой от этих слов, от этого блеска в чужих глазах — куда-то испарился. Осталось только оцепенение и странное чувство где-то глубоко внутри, под ребрами. Его поняли. Им восхищались. За эту грязную, кровавую работу, которую он только что завершил. — Я… я же просто хотел, чтобы прекратилось, — пробормотал Олег, оправдываясь не перед Владом, а перед этим безумным восторгом в его глазах. — Знаешь, с чего все начинается? — голос Влада снова стал тише, но в нем звенело то же ледяное возбуждение, — С «хочу, чтобы прекратилось». Кто-то хочет, чтобы перестало болеть — и глушит водку, пока не отрубится. Кто-то — чтобы не было так одиноко, и женится на первой встречной. А ты… ты хочешь, чтобы голоса в голове наконец-то заткнулись — и затыкаешь их сам. Он кивнул в сторону зеркала, и Олег медленно повернул голову. В потускневшем стекле он увидел их обоих. Себя — полулежащего на полу, бледного, с перепачканной кровью рукой, и Влада — сидящего рядом на корточках, его фигура казалась неотъемлемой частью этой сцены, как тень от лампы, как продолжение этой самой тьмы. Но это было не все. В самом низу зеркала, там, где на полу растекалось темное пятно, теперь лежало… нечто, похожее на густой, неподвижный сгусток. И от него к их отражениям тянулась тонкая, едва заметная нить. — Это она, — голос Влада прозвучал тихо, почти нежно. Он не сводил глаз с зеркала, а в его взгляде плескалось что-то среднее между восхищением и одержимостью. — Анна. Твоя первая... Ты ее не загнал в угол, Олег, а запечатал. Взял ее крик, ее боль, всю ее ебучую сущность — и запер здесь, в отражении. В памяти этого места, скрепленной твоей же кровью. Теперь она — часть твоего порядка. Часть твоей тишины. Он обернулся, и его глаза в полумраке бани горели нечеловеческим, холодным огнем. — Красиво, а? Олег смотрел на сгусток тьмы в глубине зеркала, на свою руку, которую Влад все еще сжимал — крепко, почти до боли, на эти черные, бездонные глаза. И чувствовал, как по спине, позвонок за позвонком, ползет волна чего-то порочного, щекочущего нутро. Причастность к чему-то огромному, чудовищному и невероятно, пиздецки прекрасному. — Да, — слово вырвалось само сдавленно. — Красиво. Улыбка Влада была широкой, искренней и абсолютно человеческой. В ней не было тепла — только всепоглощающий восторг и радость мастера, увидевшего удачную работу. — Вот и славно, — он хлопнул Олега по плечу, от чего тот вздрогнул. — Теперь ты знаешь цену, и знаешь, что получаешь взамен. Осталось привыкнуть к новой тишине. Она будет... громче, чем ты думаешь. В хорошем смысле. Влад поднялся, отряхнул колени, хотя был чистым. Замер на секунду, глядя сверху вниз, а потом резко качнулся вперед, нависая над Олегом. — Вставай уже, хватит валяться. Голос был ровным, безразличным. Он не протянул руку — просто схватил Олега за здоровое предплечье и рванул наверх. Кости хрустнули, тело не слушалось, но Влад не обращал внимания, пока Олег не оказался на ногах, шатаясь и хватая ртом воздух. Только тогда отпустил. Потом наклонился, поднял нож, протер лезвие о подол своей черной водолазки, оставив на ткани тусклый красный след, и сунул обратно в карман Олега. — Таз вылей за углом. Не на дорожку, а под куст, где сугроб поглубже. И чтоб никто не видел, — бросил он через плечо, уже доставая из кармана сигарету. — А я пока перекурю. Охуеть, как долго ждал. Он прикурил, затянулся глубоко, и дым выдохнул в сторону Олега — не в лицо, просто в пространство между ними. Стоял, прислонившись к косяку, и смотрел, как Олег, шатаясь, тянется к жестяному тазу с водой, которая теперь была темно-багровой, почти черной в этом тусклом свете. — Не расплескай, Золушка, — прокомментировал Влад, и в голосе снова проскользнула эта ядовитая, почти ласковая издевка. — Потом собаки сбегутся — вылижут до блеска. Олег, стиснув зубы, поднял таз — руки тряслись так, что вода заходила ходуном. Он поплелся к выходу, чувствуя, как за спиной на него смотрит этот оценивающий взгляд. — Ну что, теперь домой, — сказал Влад, когда Олег вернулся, вытирая мокрые ладони о брюки. — Руку обработаем и в блокнот запишем. «Анна. Статус: нейтрализована. Способ: запечатание в зеркальную память места. Срок: навсегда». Звучит, а? Воздух снаружи был острым и холодным, но теперь эта стужа не заставляла ежиться, она принадлежала ему, и это ощущение было пьянящим. Он чувствовал власть над самим холодом, над тишиной вокруг, над этой хрупкой гранью между мирами. Власть, подписанная его собственной кровью и скрепленная восторженным одобрением того, кто в этом толк знал. Олег шел, почти не чувствуя земли, и в ушах у него стояла та самая новая тишина. Глубокая, наполненная сдерживаемым ликованием Влада и черным запертым сгустком в зеркале. Наполненная его собственным, только что родившимся пониманием: черта пройдена и по ту сторону было... не страшно. Было... — ...охуенно, — сорвалось с губ шепотом, само по себе. Влад, шагавший рядом, услышал. Повернул голову, и в уголке его рта дрогнула та же восторженная усмешка. — Охуенно, Олег, — повторил он тише, с наслаждением растягивая каждый слог, будто пробуя на вкус. — Абсолютно, блять, охуенно.
