Каждому нужен хозяин

      Холод уже давно перестал быть просто погодой. Он въелся в стены, скрипел под полами и лез под кожу, не спрашивая. Олег привык к нему так же, как привык ко всей этой ебаной жизни: к тишине, к шорохам в темноте и к собственной усталости, что сидела где-то глубоко внутри.              А тишина в последние недели и правда изменилась — стала не фоном, а каким-то каркасом, который Влад возводил вокруг него аккурат по контурам тела. Вот и сейчас он сидел в кресле у печки и водил карандашом по страницам тетради, которая лежала поверх потрепанного «Добротолюбия». Скрежет царапал бумагу с такой силой, что казалось Влад хотел протереть ее насквозь. Олег стоял у окна, смотрел, как за стеклом гаснет день и чувствовал, как этот звук вгрызается в виски, начиная бесить все сильнее.              Он не вздрогнул, когда царапанье прекратилось. Просто ощутил, как воздух в комнате натянулся, а потом за спиной раздались шаги. Холодное плечо прижалось к его плечу нарочито мягко, почти невесомо, и от этого стало только противнее.              — На, — Влад протянул тетрадь, на развороте была какая-то схема, линии, сплетенные в узлы, и пометки на церковнославянском, перечеркнутые стрелками. — Глянь, похоже на то, что мы вчера обсуждали?              Олег взял тетрадь, кивнул, даже не вникая. Голова не варила совершенно, мыслей не было от слова совсем.              — Кивает он, — Влад не отодвинулся, только толкнул плечом, по-кошачьи настойчиво. — Опять в облаках летаешь. О чем твои светлые думы на этот раз?              — О том, что ты задолбал, — выдохнул Олег, даже не глядя на него.              Влад коротко хмыкнул.              — Правда? А по-моему, ты доволен как слон. Наконец-то тишина и порядок, не надо изображать из себя сильного, когда можно быть просто... полезным. Удобно, да?              Олег стиснул челюсти. Слова, как всегда, ударили аккурат в ту самую точку, где копошился страх. Даже не страх, а ужас, что все, что он умеет — не дар, а проклятье, с которым он так и не научился жить. И Влад это видел, всегда, блять, видел и тыкал в это пальцем, только чтобы проверить реакцию.              — Отвали, — пробормотал Олег, отворачиваясь к окну.              Влад не отвалил, так и стоял близко-близко, дыша в шею. Олег чувствовал его взгляд кожей и просто ждал, когда Влад наконец свалит к своему креслу, к своим книгам, но тот не двигался, просто стоял. И Олег понимал — это тоже часть их ебаного ритуала. Та самая часть, где его медленно перемалывают, и для приличия зовут это «работой».              И тут в тишине раздался стук.              В дверь колотили так, что задребезжали стекла в серванте. Олег вздрогнул всем телом, сердце екнуло и замерло, словно на миг забыло, как биться. Влад рядом не издал ни звука, но Олег почувствовал, как воздух вокруг него напрягся.              Стук повторился снова, но уже настойчивее и сквозь него теперь пробивались голоса: мужской, с матом на каждом втором слове, и женский, на грани истерики — что-то о глазах, о том, что «она опять смотрит».              Олег двинулся к двери на автомате, стараясь не встречаться взглядом с Владом, а тот, сука, даже не сдвинулся с места, давая пройти. На лету накинул дурацкий пуховик, вечно болтавшийся на вешалке, и потянулся к щеколде. Пальцы слегка дрожали, он сжал их в кулак, сделал глубокий вдох и дернул дверь на себя.              На пороге стояли трое. Константин, сосед с рудника, здоровенный мужик, которого Олег раньше видел только с пивом у магазина, за ним — жена Марина, вся сжатая в комок, прячущаяся за его широкой спиной. И совсем юная девочка лет семнадцати, закутанная в платок так, что видно только глаза.              — Батюшка… — Константин буквально рухнул на порог, вцепившись в косяк пальцами. — Олег… ради Христа… Катька… с ней творится неладное…              Марина за ним всхлипнула, прижав ладонь ко рту — не то чтобы плакала, а скорее задыхалась. Девочка рядом стояла неподвижно, но ее взгляд метался по прихожей, по стенам, заглядывая в углы, туда, где было пусто. И в этом взгляде был не детский испуг, а дикий ужас того, кто видит то, чего видеть не должен.              Олег отступил, впуская их внутрь. Он не смотрел в сторону комнаты, но краем глаза заметил: Влад у окна не шелохнулся. Только слегка повернул голову, как хищник на звук, и взгляд его скользнул по взрослым, будто они были пустым местом, а потом застыл на девочке, которую уже заталкивали в дом.              — Садитесь, — голос у Олега прозвучал плоско. Сам он не сел, прислонился спиной к холодным изразцам печки, чувствуя, как ледяная сырость просачивается сквозь ткань куртки и впивается в лопатки. Курить захотелось дико. Вот прямо сейчас, блять.              Константин тоже остался стоять и мелко трястись, всего его прямо колбасило от ужаса, а Марина прилипла к нему, впившись пальцами в рукав так, что костяшки побелели. Они смотрели на Олега как на последнюю надежду, за которую еще можно зацепиться, чтобы не слететь с катушек окончательно.              А Влад даже бровью не повел, просто стоял смотрел на Катю не моргая.              — Она с неделю как… из города приехала… — начала Марина сорвавшимся голосом, — Думали, тоскует. Не ест, не спит… А потом… голоса появились.              — Какие голоса? — Олег спросил отстраненно, будто рот открывал не он, а кто-то другой, сидящий внутри черепной коробки, наблюдающий за этим цирком со стороны. В висках уже начинал нарастать знакомый гул — мертвые всегда поднимали такой шум, когда чуяли свою кровь.              — Покойников, — выдохнул Константин. — Сперва тети ее, моей сестры. Померла два года как, Катька ее даже ни разу не видала, а все равно говорит ее словами. Про квартиру, про деньги, про кольцо… Потом — голосом соседа, Витьки, что на стройке разбился. Она им орала, прям как он в больнице, когда угасал… Она знает, понимаешь? Знает то, чего не могла!              Катя стояла, уставившись в пустоту за печкой. Губы шевелились беззвучно, будто она вела диалог с кем-то невидимым. Олег видел, как вокруг нее завивалось это серое марево. Тонкие нити тянулись из углов, из щелей в полу, туго оплетая ее тонкие запястья. Охренеть как знакомо. Просто до тошноты знакомо.              — А сегодня… — Марина всхлипнула и яростно растерла глаза, оставив на скулах красные разводы, — Сегодня сковородой в меня швырнула, в голову метила, но не попала — бог миловал. А кричала… ты бы слышал, Олег, не своим голосом. «Сука, ты шкатулку мою нашла? Под половицей? Ты ее открыла?» — Марина закрыла лицо ладонями, — Это голос… Костиной первой жены, та, что в аварии погибла. Я ее в глаза не видела! За что? За что она меня ненавидит?              В комнате повисла тишина. Только поленья в печи потрескивали да Константин тяжело дышал, хватая воздух ртом, как рыба. И вдруг Катя резко дернула головой, повернулась, уставилась пустыми глазами прямо на Олега, а губы растянулись в неестественной улыбке.              — Спроси ее про шкатулку, сука. Спроси. Там письма мои. Она сожгла их?              Марина коротко охнула и отпрянула, вжавшись в Константина. Катю начало трясти мелкой судорогой, а глаза закатились, показывая мутные белки.              — Батюшка… может, молитвой… отчитать… — хрипел Константин, судорожно крестясь.              Олег его не слышал. Вообще. Он смотрел на девочку и видел в ней себя — лет десять назад, угловатого пацана, который зажимал уши ладонями и бился затылком о стену, пока не потемнеет в глазах. Голоса тогда лезли без спроса, шептали-кричали-требовали. Но у него хоть сила была — своя, чужая, неважно — а у нее… ничего. Весь этот внутренний пиздец выливался наружу грязным потоком, а она в нем захлебывалась, даже рот закрыть не могла, чтобы не орать чужими голосами.              И тут он почувствовал, как воздух у левого плеча потяжелел, от чего по спине побежали мурашки.              — Не бесноватая она, — голос Влада прозвучал так близко, что губы почти касались кожи. — Канал просто прожженный насквозь — чистый, да, но там столько этих голосов, что она уже не отличает, где ее мысли, а где эта… херня. Ей не управлять этим надо, Олег, ей бы хоть не сойти с ума завтра утром.              Олег не шевелился. Стоял, вжимаясь спиной в печку и рвано дышал, а в голове одно и то же гудело, нарастая сиреной: «Что с ней будет? Что с ней, блять, будет?»              — В городе ее ждут, — Влад выдохнул, и от этого выдоха стало так холодно, что кожа на шее покрылась мурашками. — Психушка, уколы, смирительная рубашка, через полгода станет овощем. А может, канал сам рванет, когда голосов наберется слишком много. Разорвет ее изнутри, как грелку. Ты ж знаешь, как это бывает.              Олег сглотнул. Ком в горле стоял такой колючий, что казалось еще секунда, и он либо им подавится, либо его вырвет. Он знал. Не по книжкам, не по этим идиотским шоу, где все красиво упаковано в мистику и нагнетающий голос за кадром. Он это прочувствовал на собственной шкуре в ту ночь, когда голоса в голове орали так, что хотелось взять нож и выковырить их вместе с извилинами, лишь бы наступила эта чертова тишина.              — Но его можно перенаправить, — шепот стал настойчивее. — И забрать себе. Ты сильнее ее — это факт, Олег. Так зачем дару зря пропадать, если можно его присвоить? А она... — Влад сделал паузу, будто пробуя на вкус следующие слова, — а она пусть живет. Спит, ест, смотрит сериалы, как все. Ее мучения даром не пропадут, а тебе — прибавка к силе. Справедливо же?              Олег молчал. Внутри все стянуло в один узел, а его собственные голоса, те, что скреблись изнутри по черепу, уже подхватили мысль и понесли дальше, нашептывая: «Возьми. Сможешь. Она слабее. Почему она, а не ты?»              — Я покажу, как это сделать, но решать все равно тебе.              Олег перевел взгляд на Константина и Марину. В их глазах плескался тот самый приторный коктейль из мольбы и животного страха, когда они смотрели на него, как на «батюшку», на спасителя, на последнюю соломинку. Идиоты. Они вообще не понимали, во что ввязываются и кого просят о помощи.              На языке расползлась тошнотворная горечь ответственности, а под ней пробивался какой-то скользкий привкус. Не любопытство. Любопытство — это для девочек на первом свидании. Это была дикая, пьянящая жажда, сводившая все в тугой узел в самом низу живота. Проверить ту самую грань, о которой Влад шептал уже который месяц, проверить себя. Смогу? Выдержу? Или сломаюсь, как тогда, когда орал ему «не подходи», а сам потом приползал по ночам, чтобы просто не задохнуться от страха.              — Оставьте ее, — выдавил Олег, даже сам не ожидая, что скажет это вслух. — На ночь. Я… попробую.              Надежда, вспыхнувшая в глазах Константина, граничила с истерикой, Марина забормотала что-то несвязное, судорожно крестясь. Они засуетились, закивали, полезли кланяться, сыпать благодарностями — вернемся, батюшка, утром, все будет, как скажете. Весь этот цирк, этот убогий, пошлый фарс давил на виски сильнее, чем тишина в пустом доме. Сильнее, чем шепот Влада, который теперь не умолкал ни на секунду.              Дверь захлопнулась и вмиг в доме стало так тихо, что от этой тишины в ушах зазвенело. Катя стояла посреди комнаты сжатая в комок, и смотрела уже не по углам, а куда-то в пол. Дышала часто-часто, плечи вздрагивали на каждом вдохе, будто ее изнутри трясло.              Влад медленно обошел ее не спеша, оценивающе, как будто выбирал, с какой стороны подступиться. Потом просто кивнул в сторону сеней, даже рот не открыв. Слов и не надо было — Олег и так все понял. Вцепился Кате в локоть, пальцами впиваясь в тонкую кость, и поволок за собой. Та шла покорно, не сопротивлялась, все так же уткнувшись взглядом в пол. Плечом дернула только раз, когда Олег толкнул ее в проем.              — Два стула тащи, — бросил Влад через плечо, даже не обернувшись. — Чистый таз прихвати, и воды заодно. Только из колодца, слышишь? Не из крана.              Никаких «пожалуйста», никаких «поможешь», одни приказы. Олег почувствовал, как скулы свело — сука, опять подручный, опять личный дурачок, который только и может, что таскать да подносить. Он сгреб тяжелый дубовый стол, протащил по полу с противным скрежетом и поставил посреди сеней. Стулья расставил рядом напротив друг друга ровно, слишком уж ровно, точно готовил сцену для какого-то представления. Тазик оцинкованный приволок, лязгнув им об пол, от чего Катя рядом вздрогнула всем телом, точно ее током прошибло. Олег даже не глянул в ее сторону.              Влад тем временем достал откуда-то три свечи, расставил их на полу у ножек стола, не зажигая. Смотрелось нелепо — сейчас бы торт внести и «с днем рождения» затянуть. Только вместо торта будет его кровь, а вместо песен — начитка, от которой в жилах стынет.              Олег притащил ведро, вода в нем уже схватывалась тонкой пленкой по краям. Влад молча взял стакан, зачерпнул не глядя, и когда повернулся, в его пальцах блеснуло лезвие. Обычное, дешевое, из ближайшего ларька. Только сейчас оно казалось страшнее любого ножа, потому что Олег знал — оно для него. Не для какого-то там ритуала очищения, не для Кати — для него. Чтобы взять свое.              — Садись напротив, — голос Влада упал почти до шепота, и от этого по спине пробежали мурашки. — И смотри ей в глаза не отрывайся, даже если захочешь выть. Я буду сзади. Дрогнешь — все пойдет по пизде, и начнется не с того конца. Понял?              Вопрос был риторическим, да и самому Олегу сейчас не хотелось заморачиваться с ответом. Он чиркнул спичкой — сера въелась в носоглотку раньше, чем огонь успел ухватиться за фитили. Три коптящих столбика потянулись вверх, тени на стенах дернулись, разрослись и стали такими здоровыми, что вот-вот сожрут все — его, Катю и эти проклятые сени.              Он толкнул девушку на стул, а сам рухнул напротив. Поднять на нее взгляд оказалось пиздец как сложно, но когда все-таки посмотрел — в глазах у нее была такая пустота, что в нее, кажется, можно было провалиться с головой и не найти дороги обратно.              — Видишь, что от нее идет? — голос Влада снова прозвучал совсем рядом. — Светлая такая, чистая сила. Такую хрен найдешь, даже если целенаправленно искать будешь. Тебе надо все это забрать и пропустить через себя. А для этого — нужен мост.              Олег молчал. Сердце колотилось где-то в глотке, мешало дышать и от этого в висках начинало ныть нарастающей болью. Голоса в голове затихли — даже они, похоже, притаились в ожидании.              — Держи, — Влад без предупреждения положил ему на ладонь холодное лезвие. — Мост строить будем.              Рука сама сжала лезвие, а потом просто повела им поперек ладони, даже не глядя. Сначала проступила белая полоса, и только через секунду ее медленно, нехотя заполнила алая трещина. Олег аж подался всем телом вперед, и закусил губу до крови, но не закричал. Нельзя было. Сзади Влад шумно выдохнул, и в этом выдохе было все: злость, нетерпение, какое-то ебучее предвкушение.              «Правильно-правильно-правильно» — прошептало что-то в голове, и Олег не понял — его ли это голос, или Влад уже начал свою работу.              — В стакан, — бросил Влад, не отрываясь от девочки.              Олег молча наклонил ладонь. Несколько капель сорвались вниз, ударились о ледяную воду с чавкающим звуком. Они не растворились сразу — повисли пару секунд, как кровавые медузы, и потом стали расползаться, окрашивая жидкость в грязновато-розовый цвет. Красиво. И омерзительно настолько, что к горлу тут же подступила тошнота.              — Дай ей выпить.              Олег протянул стакан девочке. Та взяла его не сразу — пальцы скользнули, зацепились за его, а потом все-таки вырвали прохладное стекло. Она поднесла его к губам, сделала глоток, потом второй и на ее верхней губе осталось влажное розовое пятно, точь-в-точь как след от закушенной до крови губы. Потом поставила стакан обратно на стол с глухим стуком и уперлась взглядом куда-то сквозь Олега.              — Теперь ты.              Олег взял стакан, и внутри все сжалось еще до того, как металлический запах ударил в нос. Он сделал несколько глотков, не давая себе шанса передумать — холод обдал горло, прошелся вниз в желудок, и там уже разлилось противное жжение, от которого к горлу подкатывает ком. Послевкусие он игнорировал изо всех сил, чтобы его точно не вывернуло наизнанку прямо сейчас.              — Руки, — Влад снова не повышал голос. — Возьми ее руки и смотри в глаза. И не придумывай, как тебя сейчас стошнит — ищи нити.              Олег закусил внутреннюю сторону щеки, пока во рту не расползлась знакомая солоноватая горечь, и сгреб ее кисти. Он впился взглядом в остекленевшие зрачки, пытаясь продавить эту пустоту, вломиться внутрь и выдрать оттуда хоть обрывок. Сначала — ничего. Только дробный стук собственного сердца, раскачивающий череп изнутри, и тот самый противный шепоток за спиной, который всегда лез, когда надо было сосредоточиться: смотри-смотри-смотри-смотри.              Потом он начал различать тонкие, серебристые нити, светящиеся тусклым светом изнутри. Они вытягивались из ее глаз, из грудной клетки, из макушки и уходили в потолок, в стены, в никуда. Красиво. Охуеть как красиво и так же пиздецки страшно, что внутри аж все сжалось в один комок, мешающий дышать.              — Втягивай, — прошипел Влад, и его голос начал грубеть, сбрасывать с себя последние остатки чего-то человеческого.              «Канал-открытый-кровью-меткой-ныне-запечатан-мной-чужое-зрение-чужой-голос-в-устье-реки-обратной-и-ангелу-ни-бесу-не-закреплен-ключ-переломлен-в-замке-ржавом».              Олег попытался вдохнуть, но горло сразу сжало так, что перед глазами поплыли не звездочки, а целая галактика. Он поперхнулся, вцепился пальцами свободной руки в свое же колено, пытаясь удержаться за что-то реальное, а из горла уже лез этот низкий, до противного чужой голос:              — Канал-открытый-кровью-меткой… ныне-запечатан-мной…       «Перекрестье-нитей-серебряных-в-ладонь-мою-передано-не-твое-но-принято-не-мое-но-взято-под-стяг-черный-имя-не-имя-голос-без-голоса-в-колодезь-без-дна-нисходит».              Олег почувствовал, как язык во рту стал абсолютно чужим, но продолжал выдавливать слова, уже почти не понимая их смысла:       — Перекрестье-нитей… в-ладонь-мою… не-твое-но-принято…              Внутри начало разливаться что-то чужое, выедающее все подчистую: сначала дрожь в кончиках пальцев, потом свет в глазах, и наконец — звук собственного сердца, отдававшийся где-то на задворках сознания мерными ударами. А Влад все не останавливался:              «Слушай-приказ-каменный-слушай-указ-железный-отныне-не-ей-слышать-не-ей-видеть-сквозь-завесу-рваную-рот-ее-нем-уши-ее-глухи-к-гласу-из-бездны-я-приемник-я-сосуд-я-плотина-на-реке-чужой».              — Не-ей-слышать… не-ей-видеть… Я-сосуд… я-плотина…       «И-слово-мое-окончательно-и-печать-моя-не-сломана-да-примет-тьма-что-отвергла-свет-да-впустит-бездна-что-выплюнула-на-берег-сила-не-законная-сила-не-отданная-ныне-возвращена-в-круги-свои-принимаю-власть-над-ней...»              Бормотание оборвалось на полуслове, и в следующее мгновение голос Влада сорвался на хриплый выкрик:              — Забери!              Олег не шелохнулся. Только губы дернулись в судороге, а из горла вырвалось что-то среднее между стоном и хрипом:              — Забери...              И тут его накрыло целой лавиной. Эта ледяная жижа, которую он еще не успел толком прочувствовать, вдруг ожила и полезла вверх по позвоночнику, вниз до кончиков пальцев, в корни волос, вышибая из сознания все, кроме одной картинки: нити. Те самые, тонкие, что сейчас намертво связывали его с Катей, вдруг натянулись, побелели от натуги, а потом хрустнули, от чего девочка резко повалилась на пол.       — Я же сказал... — прошипел раздраженный голос сквозь шум в ушах.              Олег откинулся на спинку стула так резко, что та жалобно скрипнула, едва не опрокидываясь. Внутри все взбунтовало и тот самый ком в животе зашевелился, пополз вверх по пищеводу, раздирая все на части. Он даже наклониться не успел как следует — его просто вывернуло наизнанку.              Рвало не едой, а какой-то прозрачной гадостью, в которой плавали комки чего-то темного и маслянистого. Он стоял на коленях посреди всей этой херни, давясь, задыхаясь, тело выкручивало спазмами один за другим. Слезы текли сами от этого опустошения, горло горело адским огнем, а в ушах стоял такой звон, что вот-вот — и лопнут барабанные перепонки. Все внутри звенело, выло от этой чудовищной пустоты, которая теперь заполнила его целиком.              — Ну и видок, — раздалось где-то сбоку.              Влад подошел не спеша, присел рядом на корточки так близко, что коленом врезался Олегу в бок. В пальцах у него уже вертелась папироса, которую он прикурил от свечи, что горела уже который час. Затянулся глубоко, выпустил струйку едкого дыма прямо перед собой, а потом протянул вторую, такую же, Олегу, засовывая прямо в рот.              Тот обхватил ее губами, не глядя, пытаясь удержать по-дурацки дрожащими пальцами. Влад молча прикурил и ему, поднеся свою сигарету. Олег вдохнул этот едкий дым, пытаясь заглушить вкус, но помогло так себе. Во рту стояла мерзкая смесь крови, желудочного сока и чего-то чужого — того самого, что только что оторвалось.              — Ты так блевать каждый раз собираешься? — в голосе Влада не было ни брезгливости, ни насмешки, только дотошный интерес, с которым он всегда разглядывал его.              — Все, — прохрипел Олег, даже не пытаясь поднять голову. — Все, хватит. Надоело, блять.              — Что «все»? Ты работу на полпути бросил. Канал открыл, а закрывать кто будет? Это как рану зашить, а нитку не отрезать — порвется, только хуже будет.              Олег с трудом оторвал голову от коленей. Слезы застилали все — и тело на полу, и Влада, и эти проклятые сени.              — Посмотри на нее! Она что, умерла?              Влад бросил на нее короткий, равнодушный взгляд.              — Нет, спит. Впервые, наверное, за месяц. Ее мучители ушли.              — Ушли? — Олег тупо повторил, вытирая рукавом рот.              — Пока что. Пока ты их не принял до конца, они где-то здесь, — Влад сделал короткую паузу, затягиваясь так, что щеки втянулись, а глаза сузились до щелочек. — В этой щели между нами, что мы сами же и разворотили. Они дезориентированы, но если не встроить их куда надо... — он повернулся к Олегу всем корпусом, — то они либо найдут дорогу назад, либо начнут грызть тебя изнутри.              — Не могу, — выдавил Олег, и голос прозвучал жалко, совсем по-детски. Прямо как у того пацаненка, которого он закопал в себе лет десять назад и старался не вспоминать. — Влад, я устал. Пиздец как устал.              — Работать надо, — Влад даже бровью не повел. — Нытьем делу не поможешь. Ты сам видел, в каком она состоянии была. Сам же на это и подписался.              — Да пошла она, вся эта сила! — Олег выдохнул с таким хрипом, будто легкие выворачивал наизнанку. — Она чужая, понимаешь? Она не моя!              Влад наклонился ближе и под дрожащим светом свечей его лицо превращалось в картинку из какого-то пиздецового кошмара — скулы заострились, глаза провалились в черные дыры, в которых не осталось ничего человеческого, одна пустота.              — Поздно, ромашка. Дверь открыл — ну так проходи, будь добр. Либо ты сейчас эту силу сломаешь, под себя подомнешь, сделаешь своей... либо она, сука, вырвется и разорвет тебя изнутри. А ее, — короткий кивок в сторону Кати, — добьет за компанию, просто потому что сможет.              Олег сглотнул ком в горле и отчаяние накатило тошнотной волной, сдавливая виски так, что искры посыпались перед глазами. Он зажмурился, чувствуя, как под веками пляшут красные пятна.              — Не могу, — прошептал он сквозь зубы, отбрасывая сигарету в таз. — Не могу, Влад, блять, вот серьезно… Даже Саша не верил, что…              Он замолчал, закусив губу до резкого вкуса меди.              — Саша не верил во что? В то, что ты можешь быть не тряпкой? Или в то, что в тебе есть что-то покрепче этого вот, — Влад ткнул пальцем ему в грудь, — вечного страха? Он же сам из него состоит, твой Саша. На страх, глядишь, и реагирует.              — ...И ты не веришь, — прошептал Олег, проваливаясь в свой вакуум. — Никто не верит… что это тяжело, что я… что я не вывезу. Просто не вывезу.              Влад затянулся до самого фильтра, не сводя с него глаз, и аккуратно, с какой-то странной бережностью, стряхнул пепел в таз с водой.              — Устал? — спросил он ровно, констатируя факт, как градусник, показывающий тридцать семь и две. Ни капли сочувствия, но и ехидства — тоже, будто ему и правда было все равно.              — Устал, — Олег выдавил из себя, чувствуя, как тело ноет каждой связкой. — Не могу. Сделай уже что-нибудь. Помоги.              Последнее «помоги» сорвалось тише, почти по-щенячьи, и Олег тут же возненавидел себя за эту слабость, которую Влад видел, как на ладони.              Влад тяжело вздохнул, подошел к девочке, провел ладонью над ее лицом не касаясь — пальцы чуть дрожали, а может, это уже в глазах двоилось. Потом развернулся и опустился на одно колено прямо перед Олегом, так близко, что тот почувствовал запах табака и чего-то еще.       — Могу поставить временную печать. Закрою эту хуйню в тебе, пока не возьмешь себя в руки. Но это — пауза, а не отмена, закончить все равно придется. Сегодня же, до рассвета, иначе... — он замолчал на секунду, и Олег почувствовал, как по спине побежали мурашки, — иначе будет хуже. Для вас обоих. Согласен?              Спрашивать, что за печать и какого хрена она временная — не было сил, да и не хотелось. Где-то в груди поселилась пустота, а сквозь все тело прошивала такая дикая усталость, что хотелось просто сдохнуть тут же, на этом полу. Олег кивнул, даже не открывая глаз, и просто сдался, опустил руки, отпустил контроль, позволил Владу лезть в свою башку.              Холод от чужих пальцев впился прямо в виски, где боль раскалывала череп на части, прошел сквозь кожу, смешался с ледяным комом под ребрами и сжал все внутри так, что Олег закусил губу до крови. Давление, лезшее через глаза и уши резко схлынуло и дышать стало чуть легче, только вот пустота никуда не делась — просто затаилась.              — Все, — Влад убрал руки резко, будто обжегся. — На время. Теперь тащи ее на койку и сам спать ложись. У тебя часа четыре есть — и даже не пизди, что мало. Потом доделываем.              Олег поднялся — тело не слушалось, ноги были ватными, подкашивались на ходу, но он доплелся до Кати, поднял ее на руки и потащил в спальню. Уложил, накрыл одеялом до подбородка, поправил выбившуюся прядь волос — пальцы дрожали, не попадали куда надо. Она дышала ровно, и лицо ее было спокойным, неестественно спокойным после всей этой движухи. Казалось, сейчас откроет глаза и спросит, что случилось.              Потом вернулся в сени и застыл на пороге — Влад уже все прибрал, ни стакана, ни таза не было, только на полу чернело липкое, отдающее сладковатой вонью пятно. Амбре стояло такое, что перехватывало дыхание.              Спать? Какое там, блять, спать. Олег прошел в комнату, сполз по стене на пол рядом с остывшей печью и прислонился спиной к кирпичам. Они жгли ледяным огнем даже через кофту, но он вжался в них сильнее, пытаясь этой болью заглушить другую. Накинул куртку на плечи, чтобы согреться, но даже это не помогало. Дрожь шла не снаружи, а расползалась изнутри, из самого позвоночника, из той пустоты в груди, которая снова начинала расправлять щупальца. Ее не задавишь курткой, не закутаешь — она была глубже и вытесняла все, даже усталость.              Через какое-то время вернулся Влад. Прошел мимо не глядя, будто Олег был пустым местом, и рухнул в свое кресло лицом к черному квадрату окна, за которым медленно сыпался колючий снег. Олег стиснул зубы, чтобы не выдать эту идиотскую дрожь и закрыл глаза, пытаясь поймать в этом хаосе хоть какую-то точку опоры.              Не получалось.              Влад в своем кресле так и не двигался, сидел, вытянув ноги, и смотрел в никуда. Профиль в колючем свете фонаря за окном казался почти нереальным. Интересно, о чем он там думает — если думает вообще, а не просто тупо пялится в одну точку, дожидаясь, когда ритуал можно будет продолжить.              А внутри Олега все ныло одной сплошной гниющей массой. Физическая усталость от ритуала наложилась на душевную пустоту, и эта гремучая смесь оказалась противнее любой боли. Его вывернули наизнанку, промыли ледяной водой изнутри, и теперь этот холод пульсировал где-то под ребрами. Страх давил тяжестью на грудную клетку целым спектром: того, что случится через четыре часа, той мертвой пустоты в глазах девочки за стеной, этого пиздеца, который он сам на себя накликал.              Олег поднял взгляд на Влада и в памяти само всплыло то странное тепло его ладони на своем запястье, когда они сидели на крыльце, Олег рассказывал какую-то ерунду, а Влад молча его слушал. Потом смех на кухне над тем самым дурацким чаем, который почему-то получался только у Влада. Иллюзия — да, хуевая иллюзия — что его кто-то понимает тогда казалась спасением. Теперь от этого воспоминания становилось только больнее, потому что оно оказалось приманкой. Яркой блесной, за которой последовал крюк, впившийся так глубоко, что вырвать его — значило порвать все к чертям.              Но отчаяние было сильнее боли, гордости и этого ебучего страха.              Встать Олег не решился. Ноги все равно не слушались, да и какая-то детская, унизительная часть его души, которая всегда тянулась к теплу, как брошенный щенок, шептала иначе. Он медленно, с трудом стянул с себя куртку, сбросил ее на пол, даже не глядя, куда она упала, и пополз. Неуклюже, на четвереньках, как раненый зверь, который тянется к единственному источнику тепла, пусть и тому, что когда-то его опалил. До кресла Влада было всего несколько шагов, но сейчас они показались вечностью.              Влад слышал шорох под ногами, но смотреть даже не стал, словно ему было плевать на эти звуки и на очередную попытку привлечь внимание.              Олег дополз, уткнулся лбом в его колено и замер. Потом поднял голову медленно, с этой своей манерой смотреть снизу-вверх, будто ждал, что его сейчас ударят или пнут. Влад наконец глянул вниз и в его глазах не было ни удивления, ни отвращения, словно эти эмоции он давно разучился чувствовать к Олегу. Не было и жалости — жалость была для слабых, а Влад слабым быть не мог. Был только холодный интерес.              Молча, не думая — потому что если начать думать, все это становится слишком — Олег опустил голову и прижался щекой к бедру Влада, ерзая по грубой ткани джинсов. Ткань была ледяной, от нее пахло морозом и чем-то металлическим — то ли кровь, то ли просто ощущение такое. Он искал то самое обманчивое тепло, которое когда-то растекалось под кожей, стоило ему только оказаться рядом. Но его не было. Только холод, проникающий под кожу.              «Сука, ну где оно? Дай. Дай хоть немного, я же…»              Олег вжался сильнее, зажмурился, пытаясь раствориться в этом холоде, стать его частью, исчезнуть. И только тогда Влад медленно, почти лениво опустил руку. Не погладил, не потратил на это движение, не коснулся спутанных волос, а просто положил свою ладонь ему на затылок, пригвождая к месту.              Дыхание Олега стало глубже, ровнее. Напряжение, сковывающее каждый мускул, уходило — пусть и не сразу, но уходило. Он не засыпал, а проваливался в какое-то полусознательное состояние, где не было ни мыслей, ни страха, только холод ткани под щекой, тяжелая ладонь на затылке и тихое дыхание Влада где-то над ним.              Влад не двигался. Сидел, как истукан, и смотрел поверх его головы в ночное окно, в ту самую черную пустоту, которая была сейчас и в его глазах.              Олег уже не думал. Мысли — это боль, это борьба, а он устал бороться. Он просто был. Сломанный, пригвожденный к коленям собственного падения. Унизительно? Да, блять, унизительно до слез. Жалко? Еще как. Но именно здесь, в этой самой жалкой точке, он наконец нашел то, что искал всю свою несчастную жизнь. Не любовь — нахуй эту любовь с ее розовыми соплями — даже не веру и не силу. А конец. Конец этой ебучей борьбе с самим собой, с миром, с Владом, которого он вечно отталкивал, а потом притягивал сильнее магнита. И этот конец, каким бы ужасным он ни казался со стороны, оказался самым сладким наркотиком. Сильнее любого допинга, любой крови, пролитой на ритуале, любой дешевой победы над призраками, которые все равно возвращались.              Так они и просидели неизвестно сколько — может, минуты, а может, часы. Один — на коленях, другой — в кресле. Связанные не той дурацкой незримой цепью судьбы или кармы, о которых все так любят трепаться. Их звенья были выкованы из чего-то проще и страшнее: из страха, отчаяния и этой вот окончательной капитуляции. А за окном медленно валил снег, готовя чистый, белый лист для того, что должно было случиться с рассветом.