Каждому нужен хозяин

      Оставшиеся до утра часы и весь следующий день Олег провел в каком-то пограничном состоянии между сном и явью. Он толком не спал, просто проваливался в темноту на пару минут и выныривал обратно, каждый раз с ощущением, что внутри что-то ломалось с сухим хрустом, а потом собиралось обратно, но уже криво, не на свое место.              Финальный ритуал Влад провел уже под утро — встряхнул его за плечо, сунул в руки тот самый стакан с мутной жижей и бросил коротко:              — До дна.              Олег попытался поднести стакан ко рту, но пальцы не слушались, дрожали так, что жидкость хлестнула через край, обжигая кожу. Он сидел, тупо глядя на темную воду, а внутри все сжималось в комок. Еще один глоток — и его точно опять вывернет наизнанку.              — Да твою мать, — раздраженно выдохнул Влад, выхватил стакан и не церемонясь схватил Олега за затылок, откидывая его голову назад. — Открывай.              Голова гудела, тело не слушалось, но челюсти разжались почти на рефлексе. Влад плеснул ему в рот первую порцию, от чего Олег поперхнулся, попытался вырваться, но пальцы Влада вцепились в волосы мертвой хваткой.              — Глотай, — прошипел он прямо над ухом, и начал что-то нашептывать.              Это не было похоже на привычные начитки — звуки заполняли сознание, проталкивались сквозь сопротивление, заставляя горло сжиматься и тут же расслабляться. Влад заливал в него остатки жидкости порциями, не давая опомниться. Каждый раз, когда Олег давился, пытаясь выплюнуть эту гадость, пальцы в волосах сжимались сильнее, а шепот становился яростнее. И только когда стакан опустел, Влад отпустил его, отшатнувшись назад.       На этот раз Олега не выворачивало, не трясло, только сквозь тело прошла волна лютого холода, разлившаяся по жилам, а следом за ней, сменяя, накатило то самое наркотическое тепло. Канал, как обозвал это Влад, был «интегрирован».              Олег ощутил это не как прибавку к силе, а скорее, как новую тишину. Раньше она была просто отсутствием шума, теперь же стала почти осязаемой субстанцией, которую можно было направлять. Одна мысль — и шепот за стеной затихал, одно желание — и тень в углу замирала, затаившись. Это пьянило круче любой выпивки и кружило голову так, что хотелось закрыть глаза и просто падать в эту пустоту, где наконец-то не было никого, кроме него самого.              Константин с Мариной пришли утром. Катя сидела на диване, смотрела на родителей чистыми, ясными глазами, без этой животной паники, что раздирала ее еще вчера. Она не помнила ни прошлого вечера, ни ритуала — вообще ничего не помнила.              Для них это было чудо, знак свыше, хрен пойми что еще. Они лепетали что-то про ангелов-хранителей, сулили Олегу золотые горы, вечную благодарность, а сами крестились так, будто в церкви стоят. Олег кивал, натягивая на ладони рукава свитера, глядел куда-то поверх их голов, в потрескавшуюся штукатурку на стене, и чувствовал внутри не облегчение, а сладковатое превосходство. Они благодарили его за спасение, а он всего лишь пересадил ее силы к себе в грудную клетку — вот и все, блять, чудеса. Просто тихий, аккуратный грабеж под шумок молитв.              Как только дверь захлопнулась, Олег просто рухнул на кровать и провалился в сон на двое суток. Иногда выныривал на секунду, ощущая в комнате присутствие Влада — тот сидел в кресле, читал или просто пялился на него в темноте — и тут же проваливался обратно. В один из таких моментов, на самой грани, он почувствовал, как холодные пальцы легли ему на лоб и медленно провели по волосам, зачесывая непослушную прядь.              В прикосновении не было никакой нежности, только подтверждение собственности. Олег не стал открывать глаза, просто глубже провалился в сон, игнорируя это чувство холодного ужаса от принадлежности, и греющее душу, пиздецки спокойное удовлетворение от того, что ты наконец-то на своем месте.              Именно там, где тебя и хотели видеть.                     

***

                    Служба сегодня получилась такой сумбурной и короткой, что Олег даже не успел толком вникнуть в слова, которые бубнил, тупо уставившись в потолок. Трещина в штукатурке расползалась вверх неровным крестом, и он следил за ней, будто это единственное, что сейчас имеет смысл.              Бабульки в первых рядах ежились, когда он проходил мимо и вжимались в скамьи, отстраняясь. Раньше это бы обидно резануло где-то под ребрами, а сейчас наоборот даже было приятно. Грело так же, как греет осознание собственной силы. Не той, что дается саном — херня все это — а той, настоящей, что пульсирует в кончиках пальцев, когда понимаешь: ты можешь заставить замолчать то, что другие даже не видят.              В самом темном углу, куда не падал даже свет из окон, стоял Влад. Прислонился плечом к сырой кладке, руки в карманах. Олег чувствовал его взгляд кожей спины так, будто он водил кончиками пальцев по его спине.              — Быстрее давай, — пронеслось где-то самом в основание черепа. — Времени в обрез. К ночи снова снегом все завалит, а ты еще с сараем у вдовы не разобрался. И на реке проверить не забудь — там опять шевелится.              Олег кивнул почти незаметно, заканчивая последние слова. «Разберись», «проверь» — Влад все сводил к этому, упаковывая его жизнь, его силу, весь этот ебаный цирк с призраками и шепотами в два дебильных глагола. Никакого экзорцизма, никакого таинства — даже колдовством это не назовешь. Просто работа. Ремонт его, Олега, поломанного мира, только вместо гаечного ключа был шепот в ухе и этот вечный контроль.              За последние недели под этим вечным ворчанием, под прицелом черных глаз, Олег научился не просто выгонять призраков, а выстраивать их в ровную линию. Только вот молитвы для этого уже не катили — Влад на них только скалился, кривя губу — да и кресты тоже. Вместо них теперь были три черные свечи, расставленные по углам с такой точностью, что Олега от одной этой геометрии уже начинало мутить.              — Это же геометрия, Олег, — Влад поправлял их ледяными пальцами, а голос звучал так, будто он разговаривал с умственно отсталым, — Ты в школе вообще что делал? Хуи пинал?              Нужна была горсть земли с погоста, которую он еле расковыривал из-под толщи снега — такая, что после заговора язык немел на час, отказываясь поворачиваться. И нужны были начитки, которые Влад вкладывал ему прямо в ухо, губами почти касаясь раковины, так близко, что Олег чувствовал чужое дыхание на коже. Слова были странные, пугающие, резали язык и оставляли во рту странное послевкусие. Но они работали — вот что было главным.              Пьяный фантом, что раньше буянил у кабака, теперь сидел на покосившемся кресте и тупо смотрел в пустоту. Тень утопившейся девчонки была «привязана» к корням ивы и больше не выла по ночам. Каждая такая работа высасывала из Олега все до капли, выворачивала наизнанку, оставляя внутри звонкую пустоту. Но ведь была еще и тишина после. Та самая, за которую он, кажется, готов был отдать все — душу, совесть, эту хренову связь с всевышним, которая всегда была какой-то чужой.              Люди шли к нему теперь не за утешением, не за «отец Олег, помолитесь», а за конкретным: «Тут, понимаете, в подполе опять скребется. Не могли бы… убрать?» И он убирал — без лишних слов, без этих крестов и святой воды. И каждый раз, смывая с рук остатки крови или липкого воска, где-то глубоко внутри шевелилось не чувство греха, не это ебаное раскаяние, а простое осознание — вот он, я. Вот оно, мое.              И плевать, что кто-то назовет это падением. Падение — это когда тебе не на что опереться, а у него теперь был Влад.              Возвращаясь от Надежды — в сарае у нее и правда скреблось, оказался старый домовой, который уже лет двадцать никому не мешал — Олег наткнулся на Марфу. Вернее, она на него.       Рыхлый снег проваливался под ботинками с противным хрустом, а солнце било в глаза так, что приходилось жмуриться. Олег шел и думал о ритуалах, о том, что в последнее время пространство слушалось его почти без усилий, поддавалось по одному его желанию. Погруженный в свои мысли, он почти не заметил, как из-за угла сторожки вынырнула чья-то тень и врезалась в него, споткнувшись о ледяную корку.              — Батюшка! Ой, отец Олег! — обычно тихий голос Марфы сорвался на визгливый шепот. — Подождите вы, ради Бога!              Олег замер, но не от ее крика, а от того, как воздух рядом вдруг натянулся. Так происходило всегда — стоило в их отлаженную рутину вклиниться кому-то постороннему, и этот идиот тут как тут. Появление Влада он почувствовал кожей задолго до того, как увидел его.              — Что такое, Марфа Петровна?              — Там… к вам человек. Не наш, — она сморщилась, понизив голос еще сильнее. — У ларька курит стоит. Спрашивает, где церковь, где вы. И… — она понизила голос до шепота, — про писателя спрашивал. Владислава, говорит.              Все внутри Олега сжалось в один тугой ком. Он медленно, почти против воли, перевел взгляд.              Влад уже стоял в двух шагах, прислонившись к стволу голой березы. Поза вроде небрежная, а тело-то все выдавало: плечи напряжены, пальцы сжаты в кулаки, хоть и засунуты в карманы. Лицо было непроницаемым, но уголки губ были поджаты, а в глазах — та самая осторожная неподвижность, которая бывает у кошки, учуявшей другого хищника на своей территории.              — Какого писателя? — тупо переспросил Олег.              — Так и сказал — Владислав. Высокий, в черном, рисунок на шее. Говорит, тот должен был его здесь ждать. Насчет книги про… таких, как он. — Марфа перевела дух, взгляд стал хитрым, слишком понимающим. — А по мне, батюшка, парень-то… не в себе. Взгляд бегающий, сам с собой бормочет. То ли пьяный, то ли… ну, вы поняли.              — Спасибо, Марфа Петровна, — выдавил он отстраненно. — Я разберусь.              Когда старушка, еще раз оглянувшись зашаркала к своему дому, Влад бесшумно ступил вперед.              — Просто убогий, — проговорил он тихо. — Из тех, кто свою болезнь возводит в культ. В любую сказку поверит, лишь бы не смотреть правде в глаза. Нахуй нам тут его шум, его сомнения? Весь покой нам только испортит. Убрать его надо.              — Как? — Олег спросил это слишком быстро. Ни единой задней мысли о том, что «убрать» — это про человека. Когда он успел настолько опустеть? Когда жалеть кого-то стало просто невыгодно, неэффективно, лишней тратой сил, которых и так нет?              — Выдворить. Чтобы и мысли не было сюда соваться. Чтобы не начал тут свой цирк разводить и тебя… — Влад сделал паузу, впиваясь взглядом в Олега, — Не сбил с толку своим пиздобольством.              Олег просто кивнул. Кивнул, потому что спросить самое главное — самое страшное — сил не было: «Откуда он про тебя знает? Откуда он про книгу знает? Это не совпадение, Влад, это не может быть совпадением». Он боялся услышать ответ. Боялся, что эта трещина, что точила его изнутри все последние месяцы, разверзнется в настоящую пропасть. А в эту пропасть смотреть было страшно. Так чертовски страшно, что проще было делать вид, будто ее нет.              Парня он высмотрел сразу — там, где и сказала Марфа, у закрытого на выходной ларька «Продукты». Тот прислонился к облупленной стене, курил с такой яростной жадностью, что, казалось, вот-вот сломает сигарету пополам.              Молодой, может, его ровесник. Черные волосы, темная куртка не по сезону и потрепанные джинсы. Из-под ворота свитера выпирал черный контур татуировки, ползущий прямо под самую челюсть. Взгляд его скользил по заснеженной улице, но безумия, о котором шептала Марфа, в нем не было. Скорее настороженность — точь-в-точь как у зверя, попавшего на чужую территорию и уже готового либо дать сдачи, либо смыться.              Парень заметил его, впился взглядом, прошелся с ног до головы, и завис на лице. В темных глазах мелькнуло что-то сложное — не надежда, не радость, а сравнение с картинкой в собственной голове.              — Ты и есть местный поп? — голос низкий, прожженный сигаретами и морозом до хрипоты. Никакого «вы», сразу на «ты», будто они уже сто лет знакомы.              — Отец Олег, — кивнул Олег, поправляя почти на автомате. — Вы меня искали?              Парень кивнул, сделал последнюю затяжку и почти зло раздавил окурок о стену, вжав тлеющий фильтр в штукатурку.              — Меня Дима зовут. Я одного типа ищу. Представлялся, как Владислав, высокий, в черном ходит всегда. Писатель, или типа того. Говорил, будет здесь.              — Здесь нет никаких писателей, — Олег выдал заготовленную фразу, но внутри что-то дрогнуло. Этот Дима… Он не походил на очередного убогого или местного психа. Выглядел адекватно, до жути понимающе. И это было страшнее любой одержимости — потому что от психа можно отмахнуться, а от того, кто видит тебя насквозь не убежишь.              Дима криво усмехнулся.              — Серьезно? — голос у него дрогнул, но не от холода. — А он говорил, что будет здесь, потому что тут тихо. Что такие, как мы, можем здесь ни перед кем не плясать, не отчитываться. Спрашивал и слушал — не как эти долбаные врачи, не как психолог — а как человек, которому реально было важно. Как будто он и правда мог понять. — Дима выдохнул, и пар повис между ними мутным облаком. — Говорил, что моя правда важнее всех их бумажек. Сказал — книгу напишет, и все изменится. А потом... связь оборвалась. В последнем сообщении только сказал, что едет сюда, и все.       Он поднял взгляд и впился глазами в Олега.              — Ты ведь тоже что-то видишь? Иначе нахер ты здесь торчишь?              Олег молчал, чувствуя Влада всем телом — каждой клеткой, каждым нервом. По спине медленно поползли чужие пальцы, прощупывающие позвонок за позвонком.              — Видишь? — сладкий и ядовитый голос прозвучал совсем рядом. — Из пары встреч, пары правильных фраз — целую легенду о спасении слепил. Ну не гений ли? А таких, Олег, тысячи — ты в курсе вообще? Им не помощь нужна, не ритуалы. Им публика нужна для их дешевой трагедии. Он же слабак обычный. Одиночества своего выдержать не может, вот и лезет к первому, кто уши развесит.              Где-то глубоко под ребрами противно екнуло — не то ревность к этому жалкому Диме, которого Влад удостоил вниманием, потратил на него время, не то уязвленное самолюбие. А может, просто злость, которая всегда была где-то рядом, стоило подумать о Владе.              — Не то что ты.              Последнее прозвучало как поглаживание — по душе, по тому месту, которое еще помнило, как это — быть нужным, избранным, единственным.              Не то что ты.              Значит, он — сильный? Прошел какой-то ебаный естественный отбор, выжил, а этот — нет? Эта мысль была омерзительной, но внутри она разливалась жаром, как от глотка дешевого самогона: горло обжигает, тошнит, но внутри-то все равно становится тепло.              — Вам явно нехорошо, — сорвалось само по себе. — Стресс, нервный срыв, я не знаю… Но никакого Владислава здесь нет и не было. Вам нужно к врачу, понимаете? К нормальному врачу, а не сюда приезжать с этими… фантазиями. Уезжайте, пока не навредили себе еще больше.              Лицо Димы не скривилось, оно просто застыло, точь-в-точь как у Саши, когда тот все уже понял, но еще молчал. Он смотрел не на Олега, а сквозь него, прямо туда, где — Олег это чувствовал кожей — должен был быть Влад. Его взгляд впился в пустое место у плеча Олега, а глаза забегали так быстро, что по спине резко прополз ледяной пот. Это не был взгляд психа — это был взгляд видящего. Того, кто только что увидел контуры того, что для остальных было просто пустотой.       — Он… он здесь, — выдохнул Дима. — Прямо сейчас. За тобой стоит.              И в тот же миг что-то изменилось.              Мир не содрогнулся, снег не взметнулся к небу, но воздух вокруг Димы сгустился, и парень резко побледнел до серого оттенка. Глаза расширились, налились животным ужасом, и он вцепился пальцами в собственное горло — не от удушья, а потому что в голове вдруг наступила тишина. Олег знал это чувство абсолютной внутренней тишины, когда все голоса, все шепотки, все эти ебучие присутствия в голове разом исчезают, оставляя после себя звенящую пустоту. Это была демонстрация силы. Чистой воды наказание.              — Уезжайте, — Олег повторил уже тише, отворачиваясь, потому что больше не мог выносить этот взгляд, полный вопросов. — И забудьте эту дорогу. Для вашего же блага. Вы здесь ничего не найдете, только… только хуже сделаете.              Олег зашагал прочь, к церковной ограде, и ледяной ком в горле тут же перекрыл воздух. Снег хрустел под ногами с такой силой, что аж в висках отдавало — наверное, пытался заглушить тот ебучий голос в голове.              Он видел. Он прямо сказал.              Это был не вопрос, а диагноз. Приговор, вынесенный одним отбросом другому. И этот приговор с хрустом ломал все внутри: его избранность, эту дурацкую уникальность, всю ту хлипкую конструкцию из своего же превосходства, которую Олег месяцами выстраивал, как последний идиот. Он не «сильнее», он просто следующий в очереди, как этот Дима. И, сука, наверное, как все те, кого он сам когда-то с таким удовольствием презирал.              От унижения стало физически нечем дышать. Олег резко остановился, ухватившись ладонью за холодный металл ограды. Нет. Не может быть. Влад же говорил другое. Влад смотрел ему в глаза и называл сильным, особенным — единственным.              «Он же слабак обычный. Одиночества своего выдержать не может, вот и лезет к первому, кто уши развесит. Не то что ты».              Эта версия была удобной, она грела изнутри, позволяла смотреть на того парнишку свысока с холодным, почти физическим презрением сильного к слабому. Олег попытался ухватиться за это чувство, вцепиться в успокаивающую горечь своего превосходства. Да, этот Дима — слабак. Не выдержал нагрузки, сбежал за своим кумиром на край света, как преданный пес. А он, Олег, остался, не стал ждать, пока его спасут — нашел в себе силы спастись сам.              «Я сильнее. Я всегда был сильнее. Он просто сломался — а я нет».              Но из самых темных закоулков сознания выползала другая мысль. А что, если «сильный» — это просто тот, кого дольше обманывали? Кому дольше подсыпали в еду этих сладких, отравленных сказок, прежде чем плюнуть в лицо и показать настоящую цену входного билета в этот цирк? Где, блять, гарантия, что завтра он не окажется на месте этого бледного, трясущегося Димы — с пустотой внутри вместо дара и с этой тоской по чему-то, что его же и кинуло?              — Эй! Стой-стой-стой!              Голос сзади сорвался на хрип, и Олег рефлекторно ускорил шаг, почти переходя на бег. Не оборачивайся. Не вступай в диалог. Не надо. Это просто ловушка, обычная ловушка, их миллион.              — Да стой же ты, блять, оглох что ли?!              Олег обернулся, не сбавляя шага. Дима почти догонял его, лицо было перекошено той самой дикой яростью, от которой глаза становятся стеклянными и пустыми, а изо рта валил пар, как из паровоза.              — Чего тебе еще? — выдавил Олег, чувствуя, как холодный воздух режет горло. — Я все сказал. Все.              — Врешь! — выпалил Дима, поравнявшись. Шел вприпрыжку, неуклюже, чтобы не отстать. — Ты знаешь. Ты с ним заодно, я же вижу. Он тебя уже обработал, да? Сначала слушал, кивал, все понимал, а потом… а потом начал подсказывать, как лучше? Как юзать эту… херь в голове? Говорил, что это дар? Что это сила?              Каждое слово било точно в цель — куда-то под ребра, туда, где обычно жила его боль. «Обработал», «подсказывал», «дар». Это же их с Владом история. Пошагово, слово в слово, сука.              — Ты нихера не понимаешь, — сквозь стиснутые зубы выдавил Олег, ускоряясь еще сильнее. Ноги сами понесли быстрее, а церковная калитка уже маячила впереди спасительным пятном, — У тебя галлюцинации и паранойя на фоне неврозов. Уезжай, пока совсем крышу не снесло. Пока не поздно.              — Поздно для кого? Для тебя? — Дима почти кричал, — Он и мне так же втирал! Сначала «не бойся», потом «используй», потом «контролируй»! А контроль — это он! Он и есть этот контроль! Он в голову залезает и вырубает все, что захочет! Ты думаешь, ты управляешь? Это он тобой управляет! Как марионеткой, блять!              — Заткнись! — вырвалось из Олега само с такой силой, что он вздрогнул от собственного крика. Он резко остановился и развернулся к Диме вполоборота. Внутри все закипало от ярости, страха, этого жгучего, унизительного чувства, что этот никто, этот слюнтяй, видит его насквозь. — Ты нихера про меня не знаешь! Нихера! Ты просто неудачник, который не справился! Которому сил не хватило! И теперь тащишь меня в свою яму — не выйдет!              Олег орал на этого парня, на весь этот белый свет, на свою собственную панику, которая рвалась наружу. Лицо перекосило животным оскалом, и вот это испугало Диму куда сильнее любых угроз. Тот отступил на шаг растерянно, почти жалостливо глядя на него. Он увидел не «батюшку», не того, к кому все должны идти за благословением, а затравленного зверька, который лает и скалится, потому что иначе — сдохнет.              Дима сплюнул, но не в его сторону, а куда-то в снег, покачал головой, и вся его напускная бравада схлынула. Осталась только эта усталая грусть, которую Олег видел уже сотни раз — в зеркале, в глазах брата, в темноте перед сном.              — Ну давай, — выдохнул он тихо, но от этого стало только противнее. — Давай, доказывай дальше, какой ты сильный, крутой и уж точно — единственный. Справился — поздравляю. Посмотрим, как долго продержишься.              Он развернулся и побрел обратно к своей машине, больше не оглядываясь. Его спина, сгорбленная под тонкой курткой, казалась невероятно одинокой на фоне бескрайнего белого поля.              А Олег стоял, рвано дыша. Руки тряслись так, что он сжал их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли. Истеричка — вот кто он сейчас. Психуша, который сорвался на ровном месте, на первого же, кто попал под руку. Стыд подкатил такой, что аж в глазах потемнело, и Олегу захотелось выть, исчезнуть, провалиться сквозь землю. А сквозь этот стыд, медленно и верно, пробирался холод.              Потому что Дима не соврал. Ни в едином слове. Он просто вывалил наружу всю ту правду, от которой Олег прятался все эти недели, забивая ее работой, ритуалами, Владом — чем угодно, лишь бы не думать.              Олег почти побежал к калитке, затолкал себя во двор, захлопнул створки так, что дерево затрещало, прислонился спиной к холодным доскам и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, а пульс отдавался в висках тяжелыми ударами.              «Как марионетка».       «Он залезает в голову и вырубает».       «Контроль — это он».              — Нет, — прошипел Олег себе под нос, закрывая глаза. — Нет, нет, блять, нет. Все не так.              Он все контролирует сам, сам же и принимает решения. Влад лишь… помогает, предлагает инструменты. Он проводник, а не кукловод или хозяин.              Медленно, будто через силу, он поплелся к дому. Каждый шаг давался с трудом, а за спиной — в двух шагах, не больше — бесшумно шел Влад. Олег не видел его, не слышал, но чувствовал каждой клеткой кожи, каждым нервным окончанием это тяжелое присутствие — как собственная тень, от которой не убежать, как судьба, которую сам же и выбрал когда-то.              Путь от калитки до дома Олег проделал на автопилоте — ноги несли сами по утрамбованной снежной тропе, а внутри все выворачивало наизнанку. Слова Димы резали по живому, по тому самому месту, которое Олег годами учился не замечать.              «Он здесь. Прямо сейчас. За тобой стоит».              Он смотрел себе под ноги, на четкие отпечатки ботинок в снегу и пытался поймать хоть одну мысль, кроме этой — не получалось. Она перекрывала даже привычный фоновый гул в голове, который Влад умел так ловко приглушать одним касанием, парой тихих слов, своим шепотом. Парень не был сумасшедшим, в этом-то и был пиздец. В его глазах не было фанатизма, только понимание того, кто видел слишком много и теперь просто констатирует факты.              Но самое поганое было даже не в этом. Не в том, правда ли Влад находил и других. Самое поганое было в том, что вопрос — «я что, не первый?» — выворачивал из него не страх, не праведный гнев, а какую-то мелкую, ублюдскую обиду. Сука. Будто его кинули не в сути сделки, а в ее эксклюзивности.              «Думал, я особенный. Думал, он выбрал меня за силу, за волю, за… А он, выходит, просто коллекционировал? И я — всего лишь самый удачный экземпляр?»       Мысль была омерзительной, эгоистичной до тошноты и вырвать ее из головы не получалось. Она обнажала ту самую трещину, которую Влад всегда видел и в которую тыкал пальцем — потребность быть не просто спасенным, а особенным.              Он зашел в дом, машинально отряхивая снег с подошв. Влад прошел мимо, даже не повернув головы — сразу в кухню, будто Олега здесь и не было. Тот остался в прихожей, плюхнулся на табурет, не снимая пуховик, и уставился в стену.              Олег провел ладонью по лицу, кожа горела от холода, а внутри все медленно и верно переплавлялось в злость. Не в адрес Димы, не на Влада — на себя. За эту ебаную слабость, за потребность чувствовать себя избранным. За то, что даже сейчас, зная, что он всего лишь этап в чьем-то процессе, он ищет оправдания.              «Но я же справляюсь. Я полезен. Я навожу порядок».       Костяшки пальцев побелели, когда он сжал кулаки. Нужно было спросить. Прямо, в лоб, без этих их привычных игр. Но даже мысль об этом поднимала внутри волну паники, потому что где-то в глубине он уже знал ответы, и знал, что будет дальше. Влад найдет способ вывернуть любые его сомнения наизнанку, обернуть их в пользу их «общего дела». Успокоит, приласкает, вгонит чувство вины так глубоко, что Олег сам почувствует себя последним ублюдком, усомнившимся в единственном, кто протянул ему руку. И он, Олег, скорее всего, снова прогнется. Потому что альтернатива — остаться один на один с этой зияющей пустотой, с пониманием, что весь его хрупкий покой построен на лжи, в которой он добровольно согласился участвовать. А сил смотреть правде в глаза уже не было.              Олег поднялся, с трудом стянул с себя промерзшую куртку и побрел на кухню, чтобы затопить печь. Движения были выученными, отлаженными до автоматизма, но сквозь трещину внутри теперь гулял ледяной ветер, который не заглушить никакой тишиной. Осталось только решить — заделать ее любой ценой, снова замазав сладкой ложью об избранности, или… позволить дуть, пока не выморозит все внутри до конца.              Печь никак не хотела разгораться. Сырые насквозь дрова шипели и плевались обратно едким дымом, который расползался по полу. Олег сидел на корточках перед топкой, размахивая скомканной газетой над чахлым огоньком, который то вспыхивал, то гас, будто дразня.              — Не выходит? — Влад подошел сзади так тихо, что Олег вздрогнул. — Дай-ка.              Олег отполз в сторону, уступив место, не глядя. Влад присел рядом, их плечи почти соприкоснулись, и Олег на секунду задержал дыхание. Он не стал ничего раздувать, просто протянул руку к уголькам ладонью вниз, и что-то прошептал, после чего огонек вспыхнул желтым пламенем, которое сразу начало пожирать дрова с ненасытным чавканием.              Олег смотрел на огонь, на профиль Влада, освещенный снизу — черные глаза стали глубже, скулы резче.              — Он уехал?              — Кто? А, Дмитрий. Ага, уехал на райцентр. Занесет, наверное, в сугроб — но это уже не наша забота.              — Он знал тебя, — голос Олега звучал ровно, без эмоций. Он чуть наклонился, пытаясь поймать взгляд Влада и посмотреть ему прямо в глаза, уловить реакцию.       — Он знал свою фантазию, — поправил тот мягко. — Слепленную из одиночества, которое сжирает изнутри, заставляя хвататься за любую херню, лишь бы не пойти ко дну. Да и тем более, думаешь, ты первый? Единственный во всей вселенной, кто узрел свет в конце тоннеля и решил, что это его личный маяк? Что я, по-твоему, делал все эти годы до тебя? Гербарий сушил?              Олег молчал, впиваясь взглядом.       — Ты сейчас похож на студента, который первую умную книжку в руки взял и уже чувствует себя пророком. Я изучал этот феномен годами, Олег. Видел таких, как он — десятки, если не сотни. Его история — это готовая калька. Отчаяние, поиск чуда, желание доказать, что ты не ебнулся. Он за меня зацепился, потому что я был первым, кто не послал его нахуй, а кивнул и сказал: «Вижу то же, что и ты». Он приехал не за правдой, а за тем, чтобы ему снова нашептали сказку про его уникальность, чтобы его боль опять стала особенной. Это слабость, Олег. Натуральная, человеческая слабость.              — А я? Я что, не слабый? Я что, не цеплялся за тебя?              Влад мягко, почти печально улыбнулся.              — Ты цеплялся не за утешение, а за решение. Ты не хотел, чтобы тебя просто слушали — ты хотел, чтобы тебя научили, как эти голоса внутри затыкать. И ты научился. Смотри, чего ты достиг — село, которое раньше жалело тебя, теперь само приползает за помощью. Ты больше не прячешься в церкви, дрожа от каждого шороха, а выходишь и наводишь порядок, тишину создаешь. И после этого ты будешь сравнивать себя с тем, кто приехал сюда, чтобы поплакаться в жилетку выдуманному писателю?              — Но он увидел тебя, — попытался сопротивляться Олег, и голос его дрогнул, выдавая ту самую неуверенность, которая уже разъедала все внутри. — Он тебя описал, Влад. Не как абстракцию, а как конкретного… — он запнулся, пытаясь подобрать слово. Блять, конкретного кого? Человека? Не лярву, не беса, не ебаную мыслеформу — а что-то живое?              Влад тихо вздохнул, словно устав от детских вопросов.              — И что? А ты не думал, что человек в психозе способен сгенерировать себе хоть трехголовую собаку? Что его мозг, которому пиздец как нужно во что-то верить, годами лепит своего спасителя из образов, намеков, случайных фраз? Мне просто не повезло под руку попасться. Вернее, не мне, а образу, который его долбанутое подсознание склеило из пары разговоров. Слепило из глины куклу, нацарапало на лбу «Владислав» и пошло с ней общаться. Я виноват, что у психа фантазия разыгралась?              Это был изящный удар ниже пояса. Влад апеллировал к самому глубокому, черному страху Олега — страху сойти с ума, страху не отличить реальность от собственной ебанутости. И попал точно в яблочко. Олег почувствовал, как под ногами снова плывет пол, а в висках начинается тупой стук.              — Он смотрел прямо на тебя, — упрямо повторял Олег.              — Он смотрел в пустоту! — Влад резко вскинул голову. — В ту пустоту, которую сам и создал. Призрак, галлюцинацию, очередную шизу в своей одинокой башке. Для тебя я похож на галлюцинацию, Олег? Ну? Я похож?              И тогда Влад сделал то, чего раньше никогда не делал так нагло, так демонстративно, почти вызывающе. Он протянул руку и вцепился в ладонь Олега, лежавшую безвольно на коленях. Пальцы были такими плотными, живыми, до одури реальными. Он поднял чужую ладонь, и прижал ее к своей щеке с таким нажимом, чтобы Олег почувствовал кожу, щетину, твердую кость скулы под ней.              — Вот, — прошипел Влад, не разжимая пальцев, впиваясь взглядом в светлые глаза. — Вот он я. Ты меня видишь. Тот псих выдумал себе спасителя, а ты... ты всегда видел меня. Стоило просто позвать — и я приполз. Я похож на твой вымысел, Олег?       — Почему я? — Олег проигнорировал вопрос, голос сорвался, прозвучал нелепо и по-детски — словно он снова тот самый пятилетка, который допытывается у матери, правда ли его любят больше всех на свете.              Влад молча переместил свою руку на его затылок, ладонь была холодной — всегда холодной — но сейчас от этого не тянуло отшатнуться.              — Потому что в тебе горело, — голос Влада звучал ровно, без привычной язвительности. — Все вокруг — или плачут, или ноют, или свой дар нахуй готовы отдать, лишь бы не чувствовать, а ты — нет. Ты его ненавидел, этот свой ебучий дар, ненавидел так, что готов был мир перевернуть, лишь бы он тебя самого не сломал. Искал не утешение, не способ забыться, а способ выжить. И был готов за это заплатить — не слезами, не соплями, не своей жалкой болью, выставляя ее напоказ, как тот парень. Ты предложил партнерство. Взаимовыгодный контракт, — Влад хрипло усмехнулся, пальцы слегка сжали длинные волосы на затылке. — Я такого не встречал ни до, ни после. Ты и правда думаешь, что ты — просто очередной «случай»?              Олег закрыл глаза. Ладонь сама соскользнула с Владовой щеки, а вот рука на затылке давила ровно настолько, чтобы весь мир сузился до этого прикосновения. В висках застучало, внутри поднялась какая-то ебучая каша из стыда, гордости и этого тошнотворного желания поверить. Просто взять и проглотить эту красивую, сладкую ложь о себе целиком.              Он хотел. Очень, блять, хотел.              — Я… не знаю, — выдавил он.              — Зато я знаю.              Влад сказал это тише, чем планировал, и резко опустился перед ним с корточек на колени. Выглядело это по-дурацки, до жути театрально, да так, что от этого движения должно было стать смешно, но внутри ничего не дрогнуло. Во взгляде не было ни игры, ни этой показной преданности, которую Олег так ненавидел. Ладонь на затылке дернула резко, заставив запрокинуть голову и открыть глаза.              — Я вижу тебя настоящего. Не того парня, которым ты был, и не того святошу, в которого сейчас пытаешься играть. А того, кто ты есть внутри, когда не пиздишь, не юлишь, не притворяешься. Сильного, решительного хозяина своей силы. И моего… — Влад сделал крошечную паузу, и Олег почувствовал, как по спине пробежали мурашки, — самого верного союзника. Мы начали это вместе, мы вместе и закончим. Но для этого надо оставить прошлое там, где ему и место — в прошлом. Он свалил и больше не вернется. Забудь его. Доверься мне, как доверялся до сих пор.              Влад сделал паузу, его пальцы слегка разжались на затылке, почти погладили, и это было в тысячу раз хуже.              — Разве я когда-нибудь подводил тебя? А? Ответь. Тишину в этой дурной голове — я дал? Контроль над тем, что шепчется по углам — это мое? Уважение, которого ты раньше и близко не видел — моя работа?              — Нет, — выдохнул Олег, и голос сорвался на шепот. — Не подводил.              — И не подведу. — Пальцы снова двинулись по волосам, уже почти мягко, и Олег почувствовал, как холод разливается по шее. — Потому что ты — не он. Ты вообще никто из них, понимаешь? Ты наше будущее. А будущее начинается тогда, когда перестаешь оглядываться на каждого ебнутого психа, который когда-то мимо прошел. Теперь закроем эту тему?              Олег закрыл глаза — и тут же поймал себя на том, что делает это слишком часто в последнее время. Стоило почувствовать прикосновение этих пальцев, услышать этот голос и внутри что-то сдавалось, расходилось по швам под напором этой неумолимой логики. Логики, которая всегда оказывалась права. Проще было сдаться. Легче было просто кивнуть и перестать сопротивляться.              — Хорошо, — выдохнул он. — Ладно.              Влад улыбнулся с каким-то внутренним удовлетворением, от которого по коже побежали мурашки, наклонился и прижался лбом ко лбу — холодное к горячему, два полюса одного магнита, который притягивает, даже когда отталкиваешься изо всех сил.              — Ну вот и договорились. Самый сильный, да? Теперь вали спать. Завтра дел полно.              Олег кивнул чисто рефлекторно, лишь бы это прекратилось, лишь бы закончилась эта пытка близостью, от которой внутри все выворачивало наизнанку и дико, по-скотски тянуло одновременно. Когда Влад наконец отпустил его, развернувшись к печи, Олег поднялся с трудом — ноги не слушались, подкашивались в коленях, будто после долгой пьянки. Он поплелся в сторону спальни, не оглядываясь, чувствуя на затылке тяжелый, пристальный взгляд, который прожигал кожу насквозь.              В кровати он вжался лицом в подушку, пытаясь провалиться в темноту с головой, исчезнуть. Но сон не приходил, вместо него в ушах снова завывал тот испуганный голос.              «Он здесь. Прямо сейчас. За тобой стоит».              И Олег понял. Решение было принято еще там, у печи, когда он ляпнул это свое «хорошо». Он выбрал замазать трещину, залить ее цементом из слов про избранность и силу, потому что альтернатива… Альтернатива — это смотреть в эту черную дыру, чувствовать, как оттуда тянет пустотой, признать, что он не венец, а так — звено в цепи, которая тянется куда-то в никуда. И это было страшнее. Это и было одиночеством — таким, от которого крыша едет окончательно.              И пусть тьма, в которой сидит этот ебучий хозяин, казалась ему теперь куда теплее. По крайней мере, в ней не было пустоты.