Каждому нужен хозяин

      Он даже не понял, когда это случилось. Просто в какой-то момент перестал быть собой — отдельным, запертым в собственной шкуре, в этих вечных мыслях, что жрали его изнутри годами, в одиночестве, к которому он, казалось, привык настолько, что оно стало чем-то родным — и вдруг оказался частью чего-то большого, теплого, того, что дышало с ним в унисон, и от этого внутри все к чертям переворачивалось.              Потому что Влад был рядом.              Не где-то там, за спиной, не в углу комнаты, не в тенях у окна, куда Олег привык провожать взглядом чужие силуэты, а рядом. Настолько рядом, что кожу покалывало от одного этого присутствия, что дыхание сбивалось, мешалось, пока не становилось общим, пока эта грань между «он» и «я» не стиралась, оставляя после себя только одно — дикое, почти забытое чувство, от которого внутри все сжималось и разжималось одновременно, как будто кто-то играл с его легкими, не собираясь останавливаться.              Кровать пахла чужим и своим одновременно до мурашек — Олег не знал этого запаха, но когда Влад навалился сверху, прижимая его к простыням всем весом, этот запах впитался в кожу, в волосы, в каждую гребаную пору, и Олег зарылся носом в чужую шею, вдыхая так глубоко, как только мог, потому что хотелось раствориться в этом, исчезнуть, стать частью Влада, если это вообще было возможно.       Света хватало ровно на то, чтобы разглядеть на его лице каждую тень, каждую морщинку, каждую пору на бледной коже, которую Олег изучил уже лучше собственной, потому что смотрел и не мог насмотреться, проваливался в эти темные глаза и понимал окончательно и бесповоротно — провалился он уже давно, еще осенью у своего дома, когда встретился с этим взглядом в первый раз, тогда еще дурак не знал, что эта встреча разделит его жизнь на «до» и «после», а сейчас только начинал осознавать масштаб катастрофы, масштаб того, насколько сильно и безнадежно он в этом всем увяз, и от этого становилось одновременно страшно и правильно.              Кожа под пальцами горела, была невозможно живой, слишком настоящей, и от этого тоже хотелось закрыть глаза и не выныривать обратно, просто лежать и чувствовать, как реальность становится какой-то пугающе правильной, будто он наконец-то доплыл до берега после того, как захлебывался собственной жизнью несколько лет подряд.              — Трясет тебя, — голос Влада резанул по тишине, но прозвучал как-то иначе, без привычной ядовитой насмешки, которая всегда так бесила и заводила одновременно. Сейчас он звучал так, будто Влад тоже едва держался, и от этого внутри все сжималось в болезненно-сладкий узел, и Олег ненавидел себя за эту реакцию, с которой не мог ничего сделать.              — Я не... — Олег дернулся, пытаясь выдать хоть что-то внятное, чтобы сбить это напряжение и вернуть контроль над собственным телом, которое уже не слушалось.              Влад просто прижал палец к его губам и слова застряли где-то в глотке, потому что от этого прикосновения захотелось провалиться в темноту с головой.              — Молчи, — Влад смотрел так, что хотелось зажмуриться и молиться всем известным и неизвестным, чтобы это никогда не заканчивалось.              Поцелуй вышел ленивым, почти небрежным, но от этого только сильнее кружило голову. Влад не торопился, водил губами по чужим губам, чуть прихватывал нижнюю и тут же зализывал, дразнил, и Олег чувствовал, как воздуха катастрофически не хватает, каждое движение чужих губ жгло в легких, и он хватал ртом кислород в короткие промежутки, когда Влад отстранялся едва заметно. Он застонал, сам не понимая, как жалобно это прозвучало, и вцепился пальцами в чужие плечи, сжимая ткань футболки с такой силой, что костяшки побелели, а под ногтями затрещали тонкие нитки.       — Не торопись, — выдохнул Влад куда-то в уголок его рта, и от этого шепота, от того, как чужой язык скользнул по нижней губе, Олега накрыло почти болезненной волной возбуждения.       Член твердел с каждой секундой, упирался в грубую ткань домашних штанов, давил, терся при каждом случайном движении бедер, и терпеть уже становилось невозможно. В паху пульсировало, каждое движение Влада, даже самое незначительное, отзывалось где-то глубоко внутри короткой вспышкой удовольствия, от которой темнело в глазах.       Влад отстранился на пару сантиметров, чтобы посмотреть на него сверху вниз, и в полумраке Олег видел, как расширены его зрачки, как блестят влажные губы, как тяжело вздымается грудь. В горле пересохло, перед глазами осталась только сплошная красная пелена желания, и внутри все пылало так, что разрядка казалась единственным спасением. Он хотел еще, хотел больше, хотел, чтобы Влад перестал играть в эти свои игры и наконец сделал что-то, потому что еще немного, и он сам сорвется, а потом будет поздно что-либо объяснять.       — Влад...       Имя сорвалось с губ само почти жалобно, и Олег ненавидел себя за этот тон, но Влад никак не отреагировал — только опустил ладонь на его бедро, сжал так, что пальцы наверняка оставили синяки, и повел вверх, вверх, туда, где тело требовало внимания. Олег выгнулся, впился зубами в губу, когда чужие пальцы надавили на пах через ткань штанов и сжали ровно настолько, чтобы мир перед глазами поплыл белыми пятнами. Внутри разгорался пожар, и единственное, что Олег слышал — собственное хриплое дыхание и тяжелые выдохи Влада у самого уха.              Влад снова нашел его губы и Олег задохнулся — реально, физически задохнулся, потому что этот вкус разлился по языку и заполнил рот, вытесняя остатки адекватности. Тонкий, тягучий, как то самое варенье из темной вишни, которое бабушка варила в другом мире, где Олег был просто маленьким мальчиком, а не тем, кем стал сейчас, не тем, кого вечно разрывает между долгом и чувствами. Тот самый вкус, что хранился в самой глубине памяти — из детства, из снов, из всего самого теплого и забытого, что когда-либо было в его жизни. Вкус, который он уже и не думал, что сможет почувствовать когда-то снова, и сейчас это осознание ударило под дых так сильно, что в глазах защипало, а внутри разлилось что-то почти непереносимое.              Влад отстранился всего на секунду просто чтобы посмотреть в глаза, убедиться, что Олег все еще здесь и все еще хочет этого, а потом снова впился в чужие губы, только теперь жестче, так, чтобы у Олега не осталось ни единого шанса подумать, что это сон, игра воображения или очередной морок, от которого утром останется только горькое послевкусие и пустота в груди. Олег выгнулся навстречу, пальцами цепляясь за чужие плечи, притягивая ближе, еще ближе, чтобы прорасти друг в друга, смешаться, перестать существовать по отдельности.              — Давай... — выдохнул он куда-то в поцелуй, и это прозвучало совсем не так, как он хотел, а как-то просяще, почти по-щенячьи.              Влад ничего не ответил. Только руками сжал его бока, прижимая к себе так сильно, что, кажется, ребра затрещали, впиваясь пальцами так, что завтра точно останутся синяки. И Олегу было абсолютно насрать. Пусть ломает, пусть делает что хочет, пусть оставляет свои метки везде, куда только сможет дотянуться, только бы не отпускал, только бы этот момент не заканчивался. Только бы этот вкус остался с ним навсегда.              Потому что без этого вкуса Олег уже просто не представлял, как дышать дальше.              Он сдавленно застонал, проглатывая этот звук куда-то в чужой рот, потому что от этого тепла, от этой невозможной близости, от того, что Влад вдруг перестал быть холодным и недосягаемым, хотелось просто развалиться на части и собраться заново уже только в его руках. Пальцы сами зарылись в волосы на затылке, притянули ближе, вжали в себя так сильно, что, кажется, хрустнуло что-то в позвоночнике, но было абсолютно плевать на такие мелочи.              Влад отвечал не торопясь. Не отстранялся, не играл в свои дурацкие гляделки, просто целовал так, что мир вокруг схлопнулся до размеров их двоих. Язык скользнул по губам, раздвинул их, проник внутрь, и сладость стала еще сильнее, заполняя собой каждую клетку, вытесняя всю ту боль, что копилась годами. Олег чувствовал, как растворяется в этом вкусе, в этом тепле, в существе, которое вдруг перестало быть просто тем, кто его изводит, и стало — всем.              — Ты даже не представляешь, — выдохнул Влад ему в губы хрипло, — как долго я этого ждал. Как долго хотел... вот так. Чтобы никаких масок, никаких ебаных игр. Просто быть с тобой.              Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза, и Олега шибануло так, что мама не горюй — во взгляде не было ни пустоты, ни той привычной холодной отстраненности, которой тот умел отгораживаться похлеще любой кирпичной стены. Только тепло, только нежность, только то, чему Олег боялся дать имя, но что чувствовал каждой чертовой клеткой, и от этого внутри все тянуло и ныло, как при температуре.              — Ты мой, — голос Влада сел до хрипотцы. — По-настоящему. Не по принуждению, не из-за этого ебаного договорняка, а потому что ты сам выбрал. Потому что ты приперся ко мне тогда, в самом начале, и смотрел своими глазищами так, будто я единственное, что держит тебя в этой жизни. Потому что ты...              Он не договорил — нахер эти слова, если можно просто наклониться снова и поцеловать в уголок губ, в щеку, в висок, в закрытые веки, и каждое прикосновение отдавалось тянущей дрожью где-то в позвоночнике, в пояснице, в самом низу живота, где желание давно уже пульсировало тяжелым грузом.              Олег чувствовал, как тело откликается на эту ласку быстрее, чем мозг успевал обработать хоть какую-то мысль — они все разбивались о реальность происходящего, стоило Владу провести губами по чувствительной коже за ухом. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая кислород, дыхание сбилось, стало частым — и плевать, что это похоже на приступ тахикардии, плевать, потому что внутри разгоралось что-то настолько требовательное, что хотелось закричать, провалиться в этот момент навсегда, раствориться в нем без остатка, как ложка сахара в горячем чае, и чтобы никто никогда не нашел.              Он вел руками по спине Влада — по лопаткам, по позвоночнику, до самой поясницы, впиваясь ногтями в ткань футболки, тут же задирая ее к хренам, потому что хотелось ближе. Хотелось под кожу. Хотелось, чтобы не осталось между ними ни одного гребаного миллиметра, чтобы сплавились в одно целое, срослись, как никогда ничего не срастается в этом долбаном мире. Под пальцами была не просто кожа — горячий, живой, дышащий шелк, от которого сносило крышу похлеще любого трипа, и Олег почти терялся в этих ощущениях, забывая дышать.              Влад выгнулся навстречу, тихо выдохнул куда-то в шею, прижимаясь так плотно, что, кажется, между ними не осталось ни одной дурацкой преграды, которую он выстраивал все это время. Олег чувствовал, как плавятся эти бетонные стены, как они рушатся, открывая что-то настоящее, пугающее до дрожи и такое, блять, долгожданное, что внутри все переворачивалось, разнося по венам адреналин.              — Я чувствую тебя, — выдохнул Олег, зарываясь носом в горячую кожу, вдыхая этот запах так глубоко, что начинала кружиться голова и резать в легких, но остановиться было просто невозможно. Он втягивал воздух, терся щекой о влажную шею, татуировку хотелось целовать до синяков, пока не сведет челюсть. — Я чувствую тебя всего. Ты настоящий... ты правда, сука, настоящий.              Влад усмехнулся, провел ладонью по затылку Олега, пальцами перебирая влажные, спутанные волосы, и ответил тихо, почти в самые губы:              — Я всегда был настоящим. Просто ты не позволял себе это принять, — он говорил спокойно, но в голосе проскальзывало что-то такое, отчего у Олега внутри все сжималось, — Боялся, сомневался, оглядывался на всех, кто вечно твердил, что меня не существует. А я есть. Я здесь, с тобой, и никуда не денусь.              И Влад снова поцеловал — глубоко, до темноты в глазах, до того состояния, когда перестаешь понимать, где твое дыхание, а где чужое, когда они смешиваются в одно и уже непонятно, кто из них кому принадлежит, да и насрать, если честно. Олег отвечал жадно, кусал губы, втягивая воздух в паузах и снова впивался, не в силах насытиться этой близостью, от которой внутри все скручивало. Руки блуждали по телу Влада, сжимали, гладили, притягивали еще ближе, хотя ближе уже было некуда — казалось, они сейчас станут одним целым, и это было правильно. Это, мать его, было единственно правильным во всем этом гребаном мире, где все всегда шло не по плану.              Влад позволял. Влад вообще был мягким сейчас, почти беззащитным, и от этого осознания у Олега внутри что-то с хрустом ломалось, выпуская наружу все то, что он так долго держал взаперти.              Напряжение стягивалось в тугой узел где-то в паху, в пояснице, в самой сердцевине. Еще немного — и он просто разлетится на тысячи осколков, и хер там кто их соберет обратно. Горячая волна нарастала, готовая захлестнуть с головой и размазать по этой кровати так, что уже ничего не склеишь.              — Ты даже не представляешь, — голос Влада вдруг изменился, стал тише, глубже, с какой-то странной интонацией, от которой по спине побежали мурашки, а внутри все оборвалось. — Как легко вас, людей, сломать. Достаточно просто дать то, чего вы хотите. А вы хотите так мало. Так предсказуемо. Так... скучно.              Олег замер.              В горле пересохло так, что сглотнуть не получалось, язык будто к небу прилип. Что-то было не так. Голос — не тот, не владовский, хотя интонация вроде та, а внутри все царапает, заставляя сердце колотиться где-то в районе глотки. Он открыл глаза, чтобы посмотреть на Влада. Чтобы спросить, какого хера происходит, чтобы потребовать объяснений, чтобы просто убедиться, что это сон, ебаный сон, который сейчас развеется, стоит только моргнуть.              Моргнуть не получилось.              Потому что на него смотрело не лицо Влада. На него смотрело что-то другое — то же самое и совершенно иное. Те же черты, но плывущие, кривые, как отражени в дешевом зеркале из комнаты смеха, в которую они с Сашей когда-то давно ходили и ржали до колик в детстве. Сейчас ржать не хотелось. Сейчас хотелось забиться в самый дальний угол, выцарапать себе глаза, сделать хоть что-то, лишь бы не видеть этого.              Глаза — не теплые, не живые, а просто черные дыры без дна, без того самого Влада, которого Олег знал. Рот растянулся в улыбке, больше похожей на хищный, голодный оскал, не предвещающий ничего хорошего. Кожа серая, мертвая, с темными прожилками, как у покойника, пролежавшего в земле не один день. И от него несло холодом. Самым настоящим, могильным холодом, от которого у Олега всегда сводило скулы и холодело внутри, стоило только приблизиться к любому призраку. Он чувствовал этот запах носом — запах сырой земли, тлена и чего-то еще, чему нет названия, отчего хотелось блевануть прямо здесь, не в силах сдержать спазм в горле.              Существо смотрело на него в упор, изучало, смаковало. Оно не просто пялилось, а залезало под кожу, рылось в мыслях, выворачивало наружу все самое сокровенное, все то, что Олег годами прятал глубоко внутри, в самых темных уголках своей израненной души.              — Чего замер? — оно говорило голосом Влада, но с какими-то потусторонними обертонами, от которых закладывало уши, — Испугался? А ведь ты так хотел меня, так тянулся. И вот я — настоящий, каким меня создала твоя голова. Нравится, Олежа?              Олег дернулся, попытался вырваться, уползти на карачках, разбить себе голову об стену, сделать хоть что-то, лишь бы не чувствовать этих рук на своих плечах. Холодных, нечеловечески сильных, сжимающих до того самого состояния, когда понимаешь, что сейчас просто отключишься, провалишься в спасительную темноту, и это будет лучшим, что могло с тобой случиться. Только вот темнота не приходила — она скалилась ему в лицо чужой улыбкой, дышала гнилью прямо в рот и ждала чего-то такого, от чего даже у мертвых внутри все переворачивается.              — Ай-яй-яй, — не-Влад скалился так, что Олегу захотелось провалиться сквозь землю, — Куда же ты, Олежек? Мы же только начали, а ты уже бежать собрался? Нечестно, Владик будет недоволен.              От этого обращения все внутренности скрутило тугим узлом, потому что голос был Влада, интонации Влада, даже улыбка эта дурацкая его, но глаза абсолютно чужие, провальные дыры, в которых не осталось ничего, кроме голода.              — Ты так сладко пахнешь страхом, Олег, — оно наклонилось ближе, почти касаясь губами его щеки, и от ледяного смрада, которым несло изо рта, захотелось выблевать все внутренности прямо здесь, — Так вкусно дрожишь, когда я касаюсь. Можно я попробую?              Олег застыл. Не потому что не хотел двигаться, просто тело перестало слушаться, будто все мышцы разом превратились в кисель. Это лицо сейчас находилось в миллиметре, дышало пустотой, и Олег вдруг с ужасающей ясностью понял, что сейчас случится что-то, после чего он никогда не сможет прикоснуться к Владу без содрогания. От одной мысли об этом внутри разрывалось что-то важное, что-то, что держало его в этом мире. Олег думал, что даже если он каким-то чудом выберется из этого кошмара, то до конца жизни будет вздрагивать от каждого прикосновения Влада, будет искать в его глазах эту черную пустоту. И, возможно, находить.              Он зажмурился и закричал. Громко, не сдерживаясь, просто выпуская наружу весь этот ужас и все это несправедливое предательство, от которого внутри все рвалось в клочья сильнее, чем от любых рук. Он кричал так, что, казалось, стены должны были обвалиться, что кто-то должен был прибежать на помощь, что этот пиздец должен был наконец-то закончиться.              Олег сел на кровати рывком, жадно хватая ртом воздух — такое чувство, что только что вынырнул из ледяной проруби, и легкие никак не могли надышаться обратно. Сердце долбило где-то в горле, готовое разорваться в любую секунду, футболка прилипла к спине так, что хоть выжимай, а в голове стоял такой гул, что собственные мысли приходилось продирать сквозь него с усилием, цепляясь за каждую, как за спасительную соломинку. Пальцы дрожали, когда он провел по лицу, стирая холодный пот, и на секунду замер, потому что кожа под ладонями казалась слишком горячей по сравнению с тем ледяным ужасом, что только что пытался до него добраться.              В комнате было темно, только тусклый ночник горел в углу под старым абажуром, разбрасывая по стенам пляшущие тени. Они складывались в страшные фигуры, распадались и собирались снова в бесконечный хоровод, от которого хотелось зажмуриться обратно и не открывать глаза никогда.              Олег судорожно обвел мутным взглядом комнату и замер.              Влад стоял у окна, плечом прижимаясь к косяку, и листал какую-то старую книгу с потрескавшимся корешком. Услышав всхлип, он поднял голову, посмотрел с легким, почти скучающим любопытством, и у Олега внутри все сжалось так болезненно, что дышать резко стало нечем. От контраста, от того, что этот Влад — настоящий, просто стоял и смотрел, пока тот, другой, все еще копошился где-то в подсознании, липкими щупальцами пробираясь под кожу.              — Кошмар приснился? — голос Влада звучал обычно. Никаких подколов, никаких этих его шуточек. Просто вопрос.              Олег смотрел на него и не мог выдохнуть, внутри все еще колбасило от этих картинок, от того, что снилось. Теплые руки на голой коже — он даже чувствовал их, сука, чувствовал, как пальцы скользят по пояснице, зарываются в волосы, тянут на себя. Сладкий вкус, от которого сводило челюсть, близость до мурашек, до дрожи, до того состояния, когда мозг отключается нахер и остается только одно единственное желание — быть еще ближе, еще глубже, чтобы никаких миллиметров между ними не осталось. А потом эта жуть. Серая харя, черные провалы вместо глаз и чувство, что сейчас — все, пиздец, конец. И ведь не пошевелиться, не закричать даже, просто лежишь и ждешь, пока эта тварь доберется до самого важного.              — Ага, — выдавил он, сглатывая противную горечь во рту. — Кошмар.              Влад хмыкнул, скрестил руки на груди и чуть склонил голову набок, разглядывая его так, будто видел насквозь не только мысли, но и каждый гребаный сантиметр кожи, каждую херову складочку на простыне, каждую каплю пота, которая все еще холодила виски. И это всегда бесило, но сейчас просто вымораживало остатки спокойствия, добивало последние крошки самообладания. Олег чувствовал, как по спине холодком пробегает — то ли от сквозняка из открытой форточки, то ли от этого взгляда, который всегда доставал до той глубины, куда он сам себе заглядывать боялся.              — Судя по тому, как ты дернулся — знатный. Поделишься? Или государственная тайна? Секретные материалы, допуск только для избранных?              Олег снова провел ладонью по лицу, размазывая липкий холодный пот, и внутри что-то оборвалось, рухнуло куда-то в самую преисподнюю, к тем самым бесам, что вечно шептались в голове, потому что он почувствовал это слишком отчетливо — мокрое, теплое, липкое в трусах, то, что невозможно проигнорировать даже в том диком угаре, в котором он пребывал последние несколько минут, но он проигнорировал, проморгал, сука, как последний идиот, как тот самый мальчишка, которому в восемнадцать лет сносило крышу от одного только взгляда в свою сторону.              Господи. Господи боже.              Он кончил. Во сне. Как сопливый подросток, у которого гормоны зашкаливают и мозги окончательно атрофировались. От того, что ему снилось, как Влад его целует. От этого сладкого, вишневого вкуса, которого в реальности никогда быть не могло, и не должно было, вообще-то, потому что они — это они, а не какая-то там сладкая парочка из дешевых мелодрам, которые Олег терпеть не мог.              Олег застыл, щеки вспыхнули так, что даже в темноте этот позорный румянец, наверное, видно было за версту — готов был сквозь землю провалиться прямо здесь, вместе с этой дурацкой кроватью, вместе с этими мокрыми трусами, которые жгли кожу, напоминая о том, какой он жалкий и больной на всю голову, какой же он, сука, идиот. Лишь бы он не заметил, лишь бы не понял, не считал, не влез своими грязными лапами к нему в голову…              Влад, конечно, заметил. Влад всегда все, сука, замечал — даже то, что лучше бы никогда не замечал. Ноздри чуть дрогнули, будто воздух пробовал на вкус, пытаясь считать, что там у Олега внутри творится, какие такие интересные процессы в его нестабильной психике протекают. А потом на лице появилась та самая ядовитая, понимающая усмешка, от которой Олегу всегда хотелось или врезать со всей дури, или провалиться на месте, потому что значила она только одно: Влад все понял. Считал. Сложил два плюс два, бес хренов, получил нужный результат и теперь смаковал его, как самое вкусное блюдо в своей жизни.              — Ого, — протянул Влад, растягивая гласные. — А кошмар-то, я смотрю, с продолжением был. Или сразу с окончанием? — он сделал паузу, театрально задумался, прищурился, и Олегу захотелось придушить его прямо здесь, голыми руками, только чтобы это прекратилось. — Ну-ну. Ты не стесняйся, я все понимаю. Возраст, гормоны, воздержание... Хотя постой, ты же у нас при храме? Или это только при людях такая святость, постные рожи и опущенные глазки, а когда никто не видит — можно и расслабиться, можно и помечтать о грешном?              Олег стиснул зубы так, что челюсть свело, а в висках противно запульсировало. Внутри все кипело от стыда и злости — на Влада, на себя, на этот дурацкий сон, в котором Влад смотрел на него совсем иначе, без этой вечной ядовитой насмешки. Хотелось провалиться сквозь землю прямо здесь, вместе с кроватью, вместе с этими трусами, которые теперь казались главным доказательством его идиотизма. Или запустить во Влада подушкой. Или сделать и то, и другое — сначала запустить, а потом провалиться. Желательно в разные стороны, чтобы наверняка.              — Заткнись, — выплюнул он зло, но голос предательски сел, сорвавшись на хрип.              Влад только бровь приподнял — лениво так, свысока, будто нашкодившего котенка рассматривал, будто Олег был не взрослым мужиком, а мелким пацаном, которого застукали за чем-то постыдным.              — Грубо, — заметил он и головой покачал, изображая притворное сожаление, — Не по-христиански это, Олег. Я, между прочим, тут стою, никого не трогаю, книжку читаю. Душу развиваю, можно сказать, к высокому приобщаюсь, а на меня орут. И за что? За то, что у кого-то фантазия разыгралась и нервная система дала сбой? Ну так я-то тут при чем? — он развел руками, изображая невинность, и Олег готов был поклясться, что в темноте блеснули белые зубы в довольной ухмылке. — Нехорошо. Совсем нехорошо. Надо бы покаяться, грехи отпустить... Или ты уже все отпустил? В прямом смысле?              Олег закрыл глаза. Сосчитал про себя до десяти, потом до двадцати, но цифры путались, разбегались тараканами, а внутри разгоралось такое адское пламя, что стыд мешался со злостью в какой-то ядовитый коктейль. Только вот под самым сердцем пульсировало еще кое-что — то, о чем думать сейчас было нельзя. Совсем нельзя, потому что стоило хоть на секунду разрешить этой мысли выползти из подсознания — и крышу сносило окончательно.              — Выйди.              — С чего бы? — Влад даже не обернулся, лениво растягивая слова, будто Олег попросил его о чем-то нелепом вроде посуды помыть, — Не, я, пожалуй, постою тут. Ты давай, не стесняйся, — он картинно повел плечом в сторону окна, мазнул ладонью по воздуху, обозначая, что ему вообще плевать на все происходящее с ног до головы, — Я за эти годы такого насмотрелся, Олег, что твоим голым задом меня точно не удивить. Хоть голышом ходи, хоть в венке из ромашек пляши.              Олег дослушивать не стал. Рванул в ванную так, будто за ним по пятам неслась вся нечисть, которую он когда-либо запечатывал, с грохотом захлопнул дверь и прижался к ней лопатками, пытаясь затолкать обратно в грудину это долбящее, обезумевшее сердце. Оно колотило где-то в висках, отдавалось в ушах глухим шумом, сквозь который собственные мысли терялись, перемалывались в кашу, в какое-то херовое месиво, из которого уже ничего не собрать.              Что это было? Что за хуйня?              Он смотрел на свои руки — пальцы мелко подрагивали, будто с бодуна или после серьезной начитки. Провел по губам кончиками пальцев, все еще чувствуя этот дурацкий сладкий привкус, который ему, блять, приснился, которого в реальности быть не могло. Кожа помнила тепло чужих ладоней там, где их никогда не было, и от этого внутри все скручивалось тугим узлом.              Но это был сон. Просто сраный сон, наваждение, морок, который наслало его же собственное больное воображение. Влад стоял у окна все это время, читал какую-то ерунду, листал его записи, а он, Олег, тем временем...              Он перевел взгляд вниз, на скомканную простыню, на липкое мокрое пятно, расползающееся по ткани, и новая волна жара ударила в лицо так, что в глазах потемнело, а скулы свело от стыда.              Кончил. Как последний пубертатный долбоеб, кончил от гребаного сна, в котором Влад делал с ним что хотел, а он позволял, потому что — потому что.              Олег зажмурился, мотнул головой, пытаясь стряхнуть это наваждение, но оно въелось в мозг и никуда не девалось, только разгоралось ярче от этих бесполезных попыток. Тогда, пересилив себя, рванул с себя одежду, запихнул простыню в таз, влез в ванну и врубил воду. Ледяную нарочно — даже пробовать открыть горячую не пытался. Холод отрезвляет, холод возвращает обратно в реальность, из которой он, сука, сам себя вышвырнул только потому что позволил расслабиться. Только потому что впустил Влада в свою голову чуть дальше, чем следовало.              Вода обожгла с такой силой, будто под кожу залетели тысячи игл, выбивая остатки воздуха из легких, разнося по телу дикую дрожь, от которой каждая клетка начинала вибрировать, как натянутая струна. Именно это и нужно было — отрезвиться, вернуться обратно в реальность, где нет никаких случайных касаний и этих гребанных снов, после которых просыпаешься весь в липком поту с одной единственной мыслью в голове. Олег стоял под ледяными струями, вжимался лопатками в холодный кафель, пытаясь смыть с себя этот сон, этот вкус, эти прикосновения, но самая поганая хуйня заключалась в том, что не смывалось нихера. Все осталось под кожей, въелось куда-то в кости, пульсировало глубоко внутри, разнося по венам какую-то дикую смесь из стыда, злости и того самого — о чем думать нельзя вообще. Никогда. Даже если ночью его собственный мозг вдруг решил поиграть в самостоятельность и подкинул картинку похлеще любой порнухи.              Олег уперся ладонями в стену, опустил голову, позволяя воде стекать по затылку, по позвоночнику, и чувствовал, как внутри разгорается что-то непонятное. В груди давило. Не физически — там вообще все онемело от холода настолько, что даже соски затвердели и неприятно царапались о кожу — а вот внутри будто поселился кто-то и нажимал на самые болезненные точки без остановки, раз за разом выбивая из легких последние остатки спокойствия. Давно он такого не чувствовал. Слишком давно, если честно. И от этого становилось только хуже.              Сколько так простоял под этим долбанным душем — хрен его знает. В себя пришел только когда зубы застучали настолько громко, что эхо противной дробью понеслось по плитке, отражаясь от стен и возвращаясь обратно уже каким-то диким грохотом в висках. Выключил воду, закутался в полотенце, которое тут же начало впитывать влагу с кожи, и заставил себя посмотреть в зеркало. Оттуда на него пялился чужой человек с почти безумным взглядом, с припухшими губами, которые, блять, никто не целовал, с этим дурацким румянцем на скулах, который ледяной водой так и не смылся. И самое поганое во всей этой истории — Олег даже не мог понять, злиться ему на себя за эту дурацкую реакцию или просто принять как факт: его трясет совсем не от холода.              Пиздец, да и только.              — Долго ты там, — бросил Влад, когда Олег вышел.              — А ты засекал что ли? — Олег огрызнулся на автомате, прошел к шкафу, пытаясь нащупать чистые вещи пальцами, которые отчего-то отказывались слушаться. Старался держаться ровно, чтобы Влад не заметил, как колени предательски подрагивают, как пальцы соскальзывают с пояса спортивок, цепляясь за ткань снова и снова. Получалось херово. Настолько херово, что хотелось заорать.              Влад повернул голову, скользнул своим этим тяжелым взглядом по мокрым волосам, по лицу — а там, Олег знал, сейчас все написано крупными буквами так, что хоть на билборд вывешивай с подписью «убейте меня кто-нибудь». Влад смотрел так, будто видел насквозь, будто читал каждую мысль, каждую гребанную картинку, которая все еще прокручивалась в голове на повторе, и от этого хотелось провалиться сквозь пол прямо сейчас, не дожидаясь, пока станет еще более неловко.              — Насмотрелся? — не выдержал Олег.              — А ты прям светишься весь, — хмыкнул Влад, — Полегчало?              Олег только дернул плечом неопределенно, зло, как-то совсем по-дурацки и прошел мимо него к кровати, начал застилать, хотя обычно этим никогда не занимался. Разговаривать не хотелось. Смотреть на него не хотелось. Думать — тем более, потому что каждая, блять, мысль о Владе сейчас отдавалась липким стыдом где-то в солнечном сплетении, заставляла сердце биться чаще, чем нужно. Он думал, что душ смоет эту дурацкую реакцию, смоет все, что он чувствовал, когда во сне Влад нависал над ним и смотрел этим своим безумным взглядом, но нет — простоял под ледяной водой хрен знает сколько, а кожу все еще жгло там, где Влад не-касался. Сука.              — Олег, — позвал Влад тихо.              — Отвали.              — Да пожалуйста, — Влад фыркнул, отворачиваясь к окну, но тут же передумал, снова стрельнул взглядом в сторону кровати, — Я вообще-то предупредить хотел. Там у калитки что-то лежит. Либо почта, либо подкинули херню какую. Выйди, забери, пока собаки не растащили. И сигареты у тебя на тумбочке лежат, если хочешь заодно покурить. Судя по твоему лицу, тебе не помешает.              Олег вышел, даже не обернувшись. Дверь за ним хлопнула громче, чем хотелось. Внутри все еще колотилось, руки дрожали, и он ненавидел себя за это. За то, что какая-то вода, какой-то, блять, душ, под которым он стоял хрен знает сколько минут, не смыли ничего. Ни его запах, ни его прикосновения, ни этот дурацкий стук сердца, который никак не хотел успокаиваться.              Улица встретила привычным холодом — снег под ногами превратился в мерзкую кашу, чавкал, проваливался. Олег дошел до калитки, нашел глазами белый комок свежей газеты, заботливо укутанной в целлофан и сунул его под мышку, одновременно нашаривая в кармане куртки пачку. Закурил с первой затяжки глубоко, почти до головокружения, закрыл глаза и выдохнул дым в серое, низкое небо.              Что это вообще за херня была?              Сон. Просто сраный сон. Глупый, пошлый, эротический сон, в котором Влад был... другим. Не той колючей сволочью, что вечно язвит и играет с ним в эти свои дурацкие игры, а теплым, настоящим. Таким, каким Олег всегда хотел его видеть, но боялся себе в этом признаться даже глубокой ночью, когда вокруг никого. Почему он был таким реальным — этим вопросом Олег задавался уже в который раз, но ответа не находил. Он помнил каждое прикосновение, каждый гребаный вздох, каждое слово, которое Влад шептал куда-то в шею, пока руки скользили по телу, пока это невыносимое существо вдруг становилось его целиком и полностью. «Ты мой, навсегда» — звучало в ушах даже сейчас, въелось под кожу, смешиваясь с этим дурацким вишневым вкусом, тем самым, из детства, который Олег ни с чем спутать не мог.              Олег выдохнул очередную порцию дыма, открыл глаза и замер, так и не донеся сигарету до губ во второй раз.              Сбоку, у самого забора, где старая яблоня торчала голыми корягами к небу, кто-то стоял. Силуэт темный, почти человеческий, но Олег носом чуял — не человек. Тонкое, едва уловимое присутствие раздражало подкорку, заставляло волоски на затылке вставать дыбом. Он моргнул, прогоняя наваждение — показалось, ну какие там сущности, он и живых-то видеть не хочет, а тут мертвяки лезут. Перенервничал, перекурил, перегрелся нахер с этими своими снами. Но силуэт не исчез. Он стоял и смотрел на него в упор, и в свете уличного фонаря, который с трудом пробивался сквозь ветки, можно было наконец-то разглядеть, кто это тут решил заявиться без приглашения.              Дима.              Тот самый Дима, который приходил к нему в прошлый раз — худой, нервный, с безумными глазами, в той же самой дурацкой куртке, в которой Олег его впервые и увидел. Тогда он еще чувствовал хоть что-то, кроме этой бесконечной пустоты внутри, которая с каждым днем разрасталась все сильнее, выедая остатки того, что когда-то называлось душой. Теперь Дима был другим. Полупрозрачным, размытым, будто кто-то неудачно стер ластиком половину картинки, оставив лишь смутные очертания. Свет от фонаря проходил сквозь него даже не задерживаясь и не оставляя тени.              Сигарета выпала из внезапно ослабевших пальцев — Олег даже не заметил, когда успел разжать их. Она утонула в снегу, зашипела жалобно и погасла, а он все продолжал смотреть на этот полупрозрачный силуэт, потому что пошевелиться не мог — ни одна мышца не слушалась, будто тело решило, что двигаться вообще не его обязанность. Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом забилось где-то в горле, до боли отдаваясь в висках, заглушая даже ветер, который вдруг перестал существовать.              Дима смотрел на него молча. В его глазах не было злобы — Олег за месяцы практики научился различать эти оттенки, не было претензий или того давящего чувства вины, которое обычно оставляют после себя неупокоенные мертвяки. Только тоска. Бесконечная тоска человека, который умер, но почему-то до сих пор не может уйти, застряв где-то между мирами в ожидании чего-то важного.              «Ты че, испугался, что ли?» — голос Димы раздался откуда-то изнутри, эхом прошелся по ребрам, и Олег не сразу сообразил, что это вообще голос, а не просто ветер, который завывает за спиной, — «Думал, если сжечь ту тупую бумажку, то все само рассосется? Думал, не приду?»              Олег сглотнул, язык наконец отлепился от неба, но голос все равно прозвучал хрипло, будто чужой, будто не его глотка сейчас пыталась выдавить из себя слова сквозь спазм:              — Чего тебе надо? Ты разбился. Тебя нет.              «Нет?» — усмехнулся Дима, — «А кто же тогда перед тобой стоит, Олег? Галлюцинация, которую наслали бесы твоего драгоценного «писателя»? Или, может быть, совесть?»              Он выделил последнее слово так, будто это была самая грязная шутка, которую только можно придумать.              — Нет у меня совести, — выдохнул Олег и вцепился в эту мысль руками, зубами, всем, чем только можно. Потому что если это правда — если это просто игра воображения, просто морок, который развеется, стоит только захотеть — то можно выдохнуть. Можно не сходить с ума здесь и сейчас.              Где-то глубоко внутри, под рваными ударами сердца, Олег понимал: это почти правда. Почти.              Но та самая ее часть, которая осталась — маленькая, затоптанная годами, залитая страхом и болью — сейчас разъедала его изнутри похлеще любой кислоты. Потому что совесть была. Была, сука, и Дима это знал.              Он шагнул ближе. Олег отшатнулся, споткнулся, проваливаясь в снег по щиколотку, но даже не почувствовал холода — только всеобъемлющий страх, который расползался по венам быстрее яда.              «Из-за тебя», — сказал он, и голос у него стал такой, от которого хочется забиться в самый дальний угол и уши заткнуть, чтобы не слышать.              — Что? — переспросил Олег, хотя расслышал все идеально.              «Из-за тебя я разбился», — повторил Дима. — «Ты прогнал меня. Не захотел слушать. Ты решил, что я псих, что я выдумал. А я не выдумал. Он правда был у меня, приходил, обещал. А потом...»              Дима запнулся, и Олег видел — реально видел, хотя мозг кричал, что этого не может быть — как его призрачное лицо исказилось, будто его сейчас разрывало на части изнутри, а он ничего не мог с этим сделать, только стоять и смотреть на Олега этими своими пустыми глазами.       «Потом он ушел. К тебе. И я остался один. С этой... этой пустотой внутри. Ты знаешь, каково это, Олег? Когда внутри нихрена нет, кроме боли, которая жрет тебя заживо?»              Он замолчал, и в этой тишине Олег слышал только собственное рваное дыхание и видел, как лицо напротив кривится то ли от дикой боли, то ли от последнего, самого страшного отчаяния, на которое только способен человек.              «Ты меня убил», — сказал Дима, глядя прямо в глаза и от этого взгляда у Олега пальцы похолодели, — «Не руками, а своим равнодушием. Своей верой в то, что ты — особенный, единственный, что весь мир крутится вокруг твоей задницы. А я... я для тебя был помехой, да? Досадной ошибкой, которую надо побыстрее забыть и вычеркнуть. Только вот так не работает, Олег. Я здесь, и я не уйду. Никогда. Буду стоять у твоего забора, смотреть, как ты живешь, как радуешься, как спишь и делаешь вид, что ничего не было. Потому что ты забрал у меня все. Мою жизнь, мою смерть, мое право на покой».              Олег смотрел не моргая, чувствуя, как внутри все закипает, бурлит, смешивается в какую-то адскую кашу, от которой тошнит физически. Страх ледяными пальцами вцепился в ребра, вина разъедала изнутри похлеще кислоты, а где-то глубоко, на самом дне, закипала злость — на себя, на Диму, на весь этот ебучий мир, который вдруг решил, что Олег должен за все платить.              — Я не убивал тебя! — голос сорвался, Олег почувствовал, как от крика саднит горло, — Я просто… я не хотел тебя слушать, понимаешь? Ты приперся тогда, начал нести какую-то дичь про Влада, про эту дурацкую книгу, про то, что он был у тебя. А я — что я, блять, по-твоему, должен был делать? Я не обязан тебе верить. Я вообще никому, сука, не обязан.              Дима усмехнулся безрадостно, совсем не по-человечески. И от этой усмешки у Олега внутри все похолодело, потому что он вдруг понял — это не упрек. Это приговор. И вырваться нельзя, потому что он сам себе его вынес, когда решил, что имеет право решать за всех.              «Не обязан», — согласился Дима. — «Но я здесь. И это теперь твоя ноша, Олег. Не прогонишь, как в прошлый раз. Я мертв — спасибо, кстати, тебе — и никуда не денусь. Буду стоять здесь вечность, смотреть и ждать, пока не треснешь. Пока сам себе не признаешься. Пока не...»              — Заткнись, — голос дрогнул, но Олег заставил себя звучать жестче. — Заткнись, я сказал. Я не виноват. Ни в чем, сука, не виноват. И ты не имеешь права…              «Не имею права?» — Дима рассмеялся. — «Я не имею права на справедливость? А он, значит, имеет право тебя трахать во сне, пока ты кончаешь в штаны, как пубертатный школьник после первой порнухи? Имеет, да?»              Олега бросило в жар, потом в холод, потом снова в жар — волна знакомая до оскомины, только теперь без этой дурацкой секундной эйфории от близости. Откуда он знает? Откуда этот псих, эта тень, это… это нечто знает про его сны?       — Заткнись! Заткнись, или я…              «Что? Убьешь меня? Добьешь? Так я уже сдох, Олег. Спасибо тебе. Спасибо, блять. За то, что избавил от иллюзий. За то, что показал, чего стоят все его обещания. За то, что теперь я могу смотреть на это вечно. Спасибо тебе, Олег. Правда. Низкий поклон».              Олег не дослушал. Развернулся и бросился в дом, чувствуя, как за спиной этот голос продолжает что-то говорить, но слов уже не разобрать, только мерзкий гул, от которого голова раскалывается на части.              В дом он влетел так, что дверь едва не слетела с петель, захлопнул ее за собой и прижался лопатками к дереву, пытаясь отдышаться. В груди все горело, перед глазами все еще стояла эта херота, которая вылезла из подворотни, а сердце колотилось где-то в горле, не желая успокаиваться.              Влад сидел за столом с той же книгой, которую уже неделю, кажется, пытался дочитать. Поднял голову лениво так, будто Олег своим появлением вообще от самого важного дела в жизни отвлек. Взгляд темных глаз скользнул по вздымающейся груди, по бегающему взгляду, по тому, как пальцы все еще подрагивают на ручке двери.              — Что, почтальон обидел? — поинтересовался Влад, и в голосе его звучало такое неподдельное, почти скучающее ехидство, что Олегу реально захотелось запустить в него чем-нибудь тяжелым. Взять хоть эту книгу и со всей дури — по наглой роже.              Олег даже отвечать не стал. Рванул к полке, вцепился пальцами в корешки, начал шарить, скидывая книги одну за другой, будто от этого зависела его жизнь. Может, и зависела. Может, там внутри было то единственное, что могло сейчас объяснить, какого хера этот псих к нему прицепился.              — Ого, — Влад приподнял бровь, провожая его взгляд. На лице ни капли удивления, только кривая усмешка и неподдельный интерес, как у кота, который за мышкой наблюдает, — Прямо с утра пораньше активность нездоровая. Не выспался? Или кошмар все еще продолжается? Я слышал, от таких снов иногда сложно отделаться, но чтобы настолько...              — Блокнот, — перебил Олег, продолжая шарить по полкам, скидывая уже какие-то статуэтки. Одна упала, покатилась по полу, вторая следом, — Где блокнот, блять?              Влад лениво откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.              — Ты бы хоть волшебное слово сказал, — протянул он, разглядывая Олега с каким-то странным любопытством. Светлые глаза бегают, дыхание сбитое, пальцы трясутся. Интересно, что там такое случилось, что Олега так колбасит, — А то влетаешь как ураган, бардак разводишь, блокнот ему подавай. Культуры ни на грош, Олег, я смотрю. В детском саду так и не научили? Или в твоем дорогом Самарском университете только экономике учат, а вежливость — опционально?              — Где блокнот, я тебя спросил! — рявкнул Олег так, что с этажерки слетела еще пара книг. Он даже не обернулся, продолжая вышвыривать содержимое полок.              Влад вздохнул. Театрально так, с видом мученика, вынужденного терпеть рядом с собой абсолютного дебила, которому даже элементарные вещи объяснять приходится. Потом все-таки ткнул пальцем в сторону этажерки.              — Вон там, на третьей полке, под стопкой газет. Лежит уже неделю, между прочим. Думал, заметишь, когда приберешься, но нет, ты у нас только когда припрет — тогда и ищешь. А мне потом за тобой по всему дому собирай статуэтки эти твои гребаные, книги... Ты бы еще холодильник перевернул, пока ищешь. Может, там твой блокнот затерялся между йогуртом и позавчерашними пельменями?              Олег налетел на этажерку, сгреб блокнот в охапку, швырнул на стол и впился глазами в страницы, лихорадочно листая, выискивая ту самую начитку, которая могла бы хоть что-то исправить. Пальцы скользили по бумаге, путались в собственных движениях, не слушались и Олег зло закусил губу, чувствуя, как внутри закипает знакомая паника.              Влад наблюдал за этим цирком с ленивым любопытством — подпер щеку рукой, растянул губы в кривой усмешке и даже бровью не повел, хотя внутри уже разгоралось то самое веселье, которое всегда появлялось, когда Олег срывался в истерику.              — Че там, призрак нарисовался? Или показалось? Хотя, судя по скорости, с которой ты влетел, и по тому, как у тебя руки трясутся, скорее первое. Кто там? Бабка с серпом приперлась? Или тот чудик, что к тебе в прошлый раз ломился — Дима, кажется? — он растянул имя, смакуя каждую букву, — Кстати, рожа у него была та еще. Я сразу сказал — псих он обычный. Из тех, кого лечить надо, а не отчитывать.              — Помолчи, — Олег бросил это даже не поднимая головы, голос сорвался на хрип, пальцы дрожали, когда он переворачивал страницы, — Помолчи сейчас, Влад, мне надо сосредоточиться, слышишь?              Влад замер. На лице медленно, почти с наслаждением, расползалось выражение крайнего удивления. Такого он давно не слышал.              — Че-его? — растянул слово почти по слогам, — Я, кажется, ослышался. Ты мне сейчас сказал «помолчи»? Мне? — Влад подался вперед, сверля Олега тяжелым взглядом, — Я, может, и пообещал тебе договор, но командовать мной, знаешь ли... совсем берега попутал, Олег? Ты хоть соображаешь, с кем разговариваешь? Смотри, доиграешься.              Он хмыкнул, пригрозив пальцем — чисто для себя, потому что знал, как Олега бесит этот жест, как бесят эти его дурацкие попытки вывести на эмоции, но тот даже не дернулся. Только сильнее впился взглядом в строчки, шевелил губами, начитывая что-то совсем тихо — и от этого Владу вдруг стало не по себе. Он не привык, чтобы Олег его игнорил. Не привык, чтобы вот так просто брал и не замечал.              — Помолчи, Влад! — рявкнул Олег, и когда он вскинул голову, глаза у него горели так, что Влад даже замер на секунду, — Шутить потом будешь, ладно? Я сам. Слышишь? Он там стоит, этот... — Олег сглотнул, дернул головой, пытаясь собрать себя в кучу, — Дима этот приперся и давай заливать по новой, что ты его бросил, что он пустой внутри, что... неважно. Короче, сам найду, сам запечатаю. Без тебя.              Влад смотрел на него долго, изучающе, будто этот взъерошенный, но все еще пытающийся держать спину прямо Олег был каким-то новым, неизвестным экземпляром. Потом медленно — специально медленно, чтобы Олега еще сильнее пробрало — отложил книгу, и поднял руки в примирительном жесте.              — Ну сам так сам, — голос у него был ровный, почти скучающий, но в глазах мелькнуло удивление пополам с интересом, — Работай, экзорцист. Посмотрим, что у тебя выйдет.              Влад уже почти отвернулся, но на последнем слове замер, будто вспомнил что-то важное, и добавил в своей привычной манере:              — Только не забудь золу из печки. От той самой газеты. Она ему родная, по ней пойдет легче.              Олег даже не кивнул — не до того было. Он лихорадочно листал блокнот, находил страницу, где нужные слова были выведены его собственным корявым почерком, бегло пробегал глазами строчки, пытаясь уложить в голове хоть что-то, кроме стучащей в висках паники. Схватил со стола свечи, метнулся к печке, зачерпнул пригоршню золы — той самой, в которой сгорела газета с заметкой о Диме. Пальцы дрожали, когда он измазывал свечи, бормотал под нос то ли начитку, то ли просто ругательства — сам не разбирал уже, лишь бы голос звучал, лишь бы не провалиться в эту тишину, которая давила со всех сторон. Блокнот сунул под мышку, и через секунду дверь в сени захлопнулась с таким грохотом, что с потолка посыпалась старая известка.              В сенях было холодно, промозгло и темно, хоть глаз выколи, только узкая полоска света из кухни падала на дощатый пол, выхватывая из темноты пылинки, кружащиеся в воздухе. Олег опустился на корточки прямо здесь, поставил свечи на грязные доски, пальцы тряслись так, что фитиль никак не хотел загораться, спички ломались одна за другой, а когда пламя наконец заметалось, отбрасывая дикие тени на стены, на потолок, на застывшего в дверях Диму, который смотрел на все это с мрачным любопытством, Олег выдохнул. Хоть немного, но легче.              «Решил избавиться?» — Дима усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья, только горькая боль пополам с какой-то обреченностью, — «Самостоятельно? Без своего хозяина?»              — Заткнись, — выдохнул Олег, даже не глядя в его сторону, — Просто... молчи и стой там, не отсвечивай.              Он положил блокнот на пол, раскрыл на нужной странице с начиткой, вглядываясь в буквы, которые предательски расплывались перед глазами, отказывались складываться в слова, и пришлось пару раз моргнуть, прогоняя дурацкую пелену, чтобы хоть что-то разобрать.              «Нет, подожди», — Дима вдруг подался вперед, и голос его стал человеческим, почти живым. — «Не делай этого, слышишь? Я не хочу уходить. Я хочу понять».              Олег замер, поднял голову.              «Почему он выбрал тебя?» — Дима смотрел прямо на него, и в этом взгляде не осталось ни капли той привычной насмешки. — «Почему ты, а не я? Я тоже...» — он запнулся, сглотнул, и Олег впервые увидел в его лице что-то, кроме кривой ухмылки, — «я тоже мог. Я тоже хотел. А он даже не дотронулся, просто смотрел и уходил. Каждый раз смотрел и уходил. А ты... ты...»              Слова жгли, разъедали изнутри чем-то неправильным, и Олег стиснул зубы так, что скулы свело, опустил взгляд на блокнот и начал читать — голос сначала срывался, ломался на каждом слоге, но с каждым словом становился тверже, будто не он сам это делал, а кто-то другой вел его по этим строчкам, вкладывая в горло нужную силу.              — Силою-воли-и-пепла...              Сначала слова шли с трудом, губы немели от холода и страха, разъедающего изнутри, а Дима усмехался из угла, и эта усмешка почему-то не останавливала, а подстегивала, заставляя давить дальше, выталкивать из себя эти строчки, в которые Олег и сам не верил до конца, но другого выхода просто не было.              «Не получается», — прошипел Дима, и в голосе его проскользнуло что-то почти торжествующее, — «Не твое это, Олег. Ты не умеешь, ты всегда только с ним, только под его присмотром, а сам ты — ничто, пустое место. Он тебя тоже бросит, как меня, как всех. Ты просто...»              И вдруг слова потекли сами. Олег даже не сразу понял, что продолжает читать, что голос больше не срывается, что строки льются ровно, будто кто-то подсказывал — то ли блокнот, то ли память вытаскивала из каких-то глубин то, что он слышал от Влада десятки раз, то ли сам Влад, сидящий на кухне за стеной, невидимо подталкивал, вкладывая в него эти слова. Олег чувствовал его присутствие кожей, хоть между ними и была стена.              — Именем-крови-что-не-была-пролита-именем-пепла-что-не-был-развеян-замыкаю-тебя-в-круг-запечатываю-тебя-в-слово-приказываю-тебе-уйди...              Он читал, и голос его крепчал, становился тверже. Слова лились потоком, и вместе с ними приходило что-то еще — странное, горячее чувство в груди. Как будто внутри зажигался свет, разгоняющий всю ту тьму, что копилась там годами. Как будто сила, о которой он даже не подозревал, просыпалась и начинала работать, заполняя каждую клетку, вытесняя страх и неуверенность.              А в следующую секунду перед глазами взорвалась вспышкой.              Картинка вспыхнула так резко, что в висках прострелило болью — комната, чужая, неуютная, убогая до скрежета зубов. Из тех, где селятся только те, кому уже абсолютно похер, для кого жизнь закончилась, но тело почему-то еще дышит. Дима сидел на кровати, мял в пальцах какую-то старую фотографию, смотрел в одну точку перед собой, а потом в комнату вошел Влад.              Только это был не его Влад. Совсем не тот, кого Олег знал так, что мог бы узнать с закрытыми глазами, с заложенными ушами, даже не дыша — просто по тому, как пространство вокруг него менялось. Этот другой. Спокойный, внимательный, мягкий даже, мать его. И смотрел на Диму не как на пустое место, не с привычным прищуром, а с настоящим интересом, будто тот какая-то диковинная зверушка, которую надо изучить, понять, помочь даже. Олегу это не нравилось. Совсем нихера не нравилось, и внутри уже начинало подгорать.              — Ты хотел поговорить? — голос Влада звучал почти по-доброму, и от этой гребаной мягкости внутри все переворачивалось. — Я слушаю.              Олега от этого «я слушаю» перекосило так, что захотелось разнести тут все к чертям. Какого хера он вообще разыгрывает этот цирк?              И Дима поплыл. Затарахтел, как пулеметная очередь, захлебываясь словами, заикаясь, вываливая все дерьмо, что внутри накопилось за эти годы. Про боль свою, про страх, про то, что он там видит и не может справиться, про то, как тяжело быть «особенным», когда никто вокруг не понимает. А Влад кивал. Кивал, сука, задавал вопросы, слушал. Правда слушал — Олег видел это по тому, как чуть наклонена голова, как сосредоточен взгляд, как пальцы чуть заметно подрагивают, будто сдерживают желание прикоснуться, успокоить.              Он был там. Он правда, сука, был там. С ним.              Внутри начало закипать так, что дышать стало тяжело, будто кто-то сдавил грудную клетку стальными тросами. Не ревность даже — хуже, стократ хуже. Дикое, неконтролируемое бешенство от того, что этот жалкий, никчемный человек, этот... кто угодно, только не Олег, посмел прикоснуться к тому, что принадлежит ему по праву. По самому главному праву, которое судьба вообще когда-либо ему давала — праву быть единственным, с кем Влад позволяет себе быть настоящим.              — Замыкаю-тебя-в-круг, — голос сорвался на хрип, зазвучал громче, Олег сам не заметил, как его понесло, потому что внутри все кипело и рвалось наружу, требуя выхода. — Запечатываю-тебя-в-слово-приказываю-тебе- уйди-уйди-уйди...              И снова перед глазами вспыхнуло новое видение.              Тот же Дима, та же комната — Олег ее уже ненавидел, кажется, всеми фибрами — но Влад... Влад был другим. Он стоял, вжимаясь спиной в стену, и смотрел на этого придурка абсолютно пусто. Так пусто, как смотрят на мебель, на пустое место, на то, чего нет. Олег за все их знакомство не видел такого взгляда ни разу.              Дима что-то говорил, тянул руки — Олег видел, как шевелятся его губы, как он пытается дотянуться, коснуться, вцепиться хоть во что-нибудь, лишь бы удержать. Только пальцы проходили насквозь. Сквозь плечо, сквозь грудь, сквозь лицо, которое прямо на глазах начинало плыть, терять очертания, растворяться в воздухе, оставляя после себя только пустоту и это мерзкое чувство нереальности происходящего.              — Не уходи, — голос Димы срывался, и Олег чувствовал эту мольбу почти физически, — Не уходи, пожалуйста. Я все сделаю, все отдам. Слышишь? Все, что скажешь. Только не смей уходить...              А Влад даже не смотрел в его сторону. Совсем. От этого взгляда — вернее, от его отсутствия — Олега пробрал такой холод, что захотелось зарыться во все тряпки, которые только есть под рукой, сгрести их в кучу и сидеть, пока не отпустит.              И в какой-то момент Влад просто исчез, растворившись в тени, даже не сказав ни слова, даже не обернувшись, даже не дав шанса на этот дурацкий разговор.              Дима осел на пол, сгреб себя в кучу и затрясся. Олег не слышал ни звука — только видел, как ходит ходуном его спина, как бьется в истерике, раздирая глотку в беззвучном крике. И от этого беззвучия внутри становилось только хуже, потому что собственные мысли начинали орать так громко, что заткнуть их не получалось ничем.              А потом картинка схлопнулась. Просто исчезла, оставив после себя только дикое чувство гордости, которое разлилось по телу ядом пополам с сахаром, смешиваясь с яростью, с силой, с этим бесконечным потоком слов, который лился из него уже без остановки. Голоса в голове одобрительно гудели, нашептывая что-то свое, перебивая друг друга, и Олег даже не сразу понял, что это его собственные бесы сейчас довольно потирают лапы, глядя на то, как чужая боль растекается по венам хозяина сладкой дурью, от которой хочется еще и еще.              Он читал громче, яростнее, вкладывая в каждое слово все, что было внутри — эту гребаную гордость, эту злость, эту собственническую, жгучую радость, от которой у самого сводило скулы и перехватывало дыхание. Он слышал свой голос, но будто со стороны, будто кто-то другой диктовал ему эти слова, вкладывал в рот готовые фразы, и Олег просто подчинялся, потому что внутри не осталось ничего, кроме этого чистого, концентрированного желания защитить.              Вдруг Дима заорал. По-настоящему, в голос, захлебываясь собственной истерикой, заходясь в ней так, что даже слушать было мерзко. Тело его начало таять, расплываться грязным пятном по полу, как тот образ Влада, который Дима сам себе придумал, в который поверил настолько, что решился на все это. Он тянул руки, силился уцепиться, но пальцы проходили насквозь, не встречая ни сопротивления, ни привычного тепла живой плоти. Вообще ничего.              «Не надо!» — в голосе плескался дикий животный страх. — «Не надо, Олег, пожалуйста! Я уйду! Я уйду сам, слышишь? Только не надо, только не делай этого, я все, что хочешь...»              — ...именем-моим-именем-воли моей-связью-моей-запечатываю, — Олег даже не сбился, чеканя каждое слово.              Щелчок — и Дима просто исчез. Не растворился, не ушел красиво в никуда, не рассыпался пеплом эффектно, как в кино, просто раз — и нет его, будто и не было никогда. Будто Олег сам себе все придумал, и морок развеялся.              В наступившей гробовой тишине слышно было только, как потрескивают догорающие свечи, роняя горячий воск на холодный пол. Олег замолчал резко, будто выключили звук, пошатнулся и с силой уперся рукой в пол, пытаясь удержать равновесие, чтобы не рухнуть мордой вниз. Сердце долбило где-то в горле, готовое проломить ребра к чертям собачьим, в ушах стоял дикий звон, заглушающий любые мысли, а тело вытряхивала крупная, неконтролируемая дрожь. Выброс адреналина, откат после ритуала — плевать, он это состояние знал слишком хорошо, чтобы удивляться.              Но внутри сейчас зияло то, чего он раньше никогда не чувствовал. Или чувствовал, но не мог распознать — слишком привык к постоянной пустоте, которая, оказывается, жила в нем все это время, заполняя каждый свободный угол. А сейчас пустоты не было. Вместо нее внутри разрасталось что-то почти обжигающее, и дышать от этого становилось физически легче. Будто с груди сняли тяжелый камень, который он таскал так долго, что успел срастись с ним, считая частью себя.              Он сделал это. Сам. Впервые в жизни, мать его, сам.              В голове щелкнуло где-то в районе виска — мысль пришла чужая, слишком громкая, будто кто-то прокричал ее прямо в ухо:              Он запечатал призрака. Он может сам. Он всегда мог, просто не знал как, не разрешал себе, не верил, что способен на такое без поддержки.              Олег сидел на холодном полу, тяжело дыша, и тупо пялился в пустой угол, где только что размазывалась по стенам чужая тень, не находя себе места, пока он не загнал ее туда, откуда она явилась. Сквозь шум в ушах, сквозь трясущиеся руки, которые никак не могли успокоиться, сквозь слабость, разливающуюся по телу, пробивалось одно единственное осознание. Оно било в голову похлеще любого обезбола, выжигая остатки страха и сомнений.              Он не врал тогда.              Ни одним гребанным словом.              Дима и правда не видел Влада. Не по-настоящему, не так, как видел его Олег. Для него Влад был тенью, миражом, картинкой, которая мелькает где-то на границе восприятия — увидеть можно, коснуться — никогда. Для него Влад проходил сквозь пальцы, рассыпался пеплом, стоило только протянуть руку, исчезал, оставляя после себя только легкий холодок. Для него Влад был пустым местом, фигурой, которую он рисовал в своем воображении, не имеющей ничего общего с реальностью.              Для Олега же Влад был пиздец каким настоящим. Осязаемым до мурашек, до этой долбаной дрожи в пальцах, которую ничем не унять. Тем, кто трогал его вечно ледяными руками, кто разваливался в его кресле так, будто это его собственный дом, чьи глаза он мог рассмотреть до мельчайших деталей даже сейчас, закрыв свои. Тем, кого он чувствовал кожей, даже когда между ними была стена.              Олег схватил этот гребаный блокнот и рванул с места так, что пятки сверкнули. Вылетел из сеней, пронесся через кухню, бросив блокнот на стол, чуть не снес к хуям какой-то стул — даже не заметил какой — и влетел во Влада. Тот как раз шел к своему креслу, на звук шагов развернулся, рот открыл, чтобы выдать очередную колкость, чтобы спросить, чтобы поругать за шум для порядку...              Не успел.              Олег подлетел, вцепился мертвой хваткой, прижал к себе так, что у самого ребра затрещали. Вжался, обхватил поперек туловища, сгреб в охапку — хотел под кожу пролезть, срастись, чтобы уже никогда не разлепить. Сердце в груди долбило так, что в висках отдавало и Влад просто обязан был это чувствовать. Просто не мог не слышать этот бешеный ритм, который сейчас разносился, кажется, на весь дом.              Влад застыл.              Впервые по-настоящему замер — не играя, не притворяясь, не пытаясь сделать вид, что ему все равно. Руки, которые только что книгу держали, так и повисли в воздухе — ни туда, ни сюда. Он даже не знал, что с этим всем делать, потому что такого между ними еще не было. Чтобы Олег вот так без слов, без всего просто влетел и прижался, как будто Влад единственное, что держит его в этой жизни.              — Ты чего? — голос севший, чужой какой-то, растерянный. Влад таким никогда не говорил. — Эй... ты чего, Олег?              Олег молчал. Только сильнее вжимался, дышал рвано, будто не несколько метров по дому пробежал, а марафон с препятствиями, и сил не осталось вообще — только стоять и чувствовать, как чужой холод пробирается под кожу, смешиваясь с его собственным жаром.              Влад помолчал. А потом очень осторожно, будто боялся спугнуть, как какую-то дикую птицу, которая впервые села на руку, положил ладони ему на плечи. Не обнял, а просто положил, проверил на всякий случай.              — Теплый, — выдохнул он почти удивленно. — Горячий совсем. Перегрелся, что ли? Или ритуал так накрыл?              Олег головой мотнул, даже не думая отлипать. Ему плевать было на ритуалы, на все плевать — только бы стоять вот так и чувствовать, как под пальцами чужое тело, чужой запах забивается в легкие, вытесняя оттуда весь остальной мир. Только бы не отпускать.              — Не, — выдохнул он глухо куда-то в ткань его водолазки. — Все нормально. Правда. Просто... ты здесь. Ты...              Он не договорил. Слова кончились, осталось только это дурацкое, невозможное счастье, которое расползалось по груди теплотой. Стоять вот так, вжиматься, чувствовать чужой холод, который сейчас казался горячее любого пламени, и знать, что он есть, что он реальный, что он его. Что не приснилось, не померещилось в очередном кошмаре, из которого невозможно вынырнуть.              Влад молчал. Просто стоял и молчал, давая Олегу эту минуту — или сколько там еще нужно, чтобы собрать себя в кучу, чтобы перестать дрожать и дышать ровно. А потом медленно-медленно, почти незаметно, пальцы на его плечах сжались чуть сильнее. Не в ответ, не чтобы удержать, а просто чтобы Олег знал — он здесь, он никуда не денется. По крайней мере, не прямо сейчас.              — Дима? — спросил Влад тихо.              Олег кивнул, утыкаясь носом куда-то в шею.              — Ушел, — выдохнул он. — Я его... запечатал. Сам. Понимаешь? Сам. Без тебя.              Влад молчал. Олег чувствовал, как под его телом спокойно вздымается чужая грудь, будто они тут о чем-то незначительном разговаривали, а не о том, что Олег впервой провернул такое в одиночку, без подстраховки, без его ебаной помощи, которая всегда была где-то на подкорке. А потом Влад коротко усмехнулся, и Олега почему-то от этого звука отпустило еще сильнее.              — Ну надо же, — в голосе Влада проскочило что-то новое, странное, каких-то ноток Олег раньше не слышал, — А говорил, не умеешь. Научился, значит. Молодец. Прям гордость берет за ученика.              Олег поднял голову. Вблизи, в этом дурацком сером свете, Влад выглядел почти обычным человеком. Живые глаза, живые губы, живые тени от ресниц на щеках. Ничего демонического, ничего страшного, ничего из того, чего все вокруг так боятся. Просто Влад.              — Он не мог до тебя дотронуться, — выдохнул Олег и сам не понял, зачем вообще это говорит сейчас. — Дима этот. В видении он к тебе тянулся, а рука прямо сквозь проходила. А ты даже не смотрел на него. Просто ушел и не обернулся.              Влад только плечами пожал. Так легко, будто они тут говорили не про сущностей и смерть, не про то, что Олег чуть не слетел с катушек, пока пытался удержать это все в одиночку, а про погоду за окном.              — Ну да, — просто ответил Влад. — Я ж тебе с самого начала говорил. Смысл мне на него пялиться, если он пустой? Как тебе объяснить-то... проходной он вариант, Олег. Таких до хрена, ты бы знал. Сначала с ними интересно — можно поиграться, пока в глазах этот огонь горит, пока надеются на что-то, а потом скучно становится, и все. Приходят, просят, надеются, а внутри — пустота. И они становятся неинтересны. Проходят, как и все остальные до них, — Влад снова повел плечом, и в этом жесте скользнуло столько равнодушия, сколько Олег за всю жизнь, кажется, ни в ком не встречал. — А ты — ты другой. Ты не проходишь, Олег. Ты остаешься.              Олег слушал, и внутри разгоралось то самое дурацкое тепло, что накрыло его там, в сенях, когда до него вдруг дошло, что Влад его не бросил, что не прошел мимо, что выбрал остаться. Чувство избранности, что ли? Или право быть единственным, кто не стал пустым местом в этой его вселенной. Олег не знал, да и разбираться не хотел — просто уткнулся носом куда-то в чужую шею, втягивая запах.              — Ты это, извини, конечно, — голос Влада выдернул из этого полузабытья, и в нем проскользнули привычные язвительные нотки. — Но у меня рука уже затекла нахер. И вообще, я, может, и железный, но не настолько, чтобы памятником стоять, — хмыкнул он. — Хотя вру — настолько, конечно. Но все равно неудобно. Может, сядем уже? Или ты так и будешь на мне виснуть, как мешок с картошкой?              Олег не отпустил. Наоборот перехватил руки, сжал сильнее, щекой прижался к чужому плечу и замер, пытаясь выровнять дыхание, но нихера не получалось — слишком гулко стучало сердце, слишком холодно было под кожей, слишком правильно — вот так стоять и ничего не бояться.              Влад хмыкнул снова, но в голосе, сквозь привычную его язвительность проскользнуло что-то незнакомое. То ли принятие, то ли усталость, то ли благодарность — Олег не разбирал, да и не хотел, если честно. Главное, что рядом.              — Ладно, — выдохнул Влад куда-то в макушку, и его пальцы на секунду сжались на чужих плечах, — Терпеть так терпеть. Но вообще-то у нас дело есть, гений, если ты не забыл. Ты там ритуал наворотил, Диму запечатал — надо записать все, чтобы не проебать потом. Чтобы если что — знать, как оно работает и откуда ноги растут. Иди давай, садись, строчи, а я постою рядом, — Влад усмехнулся, и Олег почти физически почувствовал эту усмешку. — Поучусь у мастера, так сказать.              Олег отлип от него нехотя — сил не было вообще, но Влад прав, надо фиксировать. Поплелся к столу, рухнул на стул, вытянул из стакана ручку, открыл блокнот на чистой странице и замер. Мысли, сука, разбегались как тараканы, цеплялись друг за друга, путались, и ни одну не получалось ухватить.              Влад подошел со спины так тихо, что Олег даже не обернулся — просто почувствовал, как воздух сгустился и стал тяжелее. Ладони легли на спинку стула, и Олег замер, прислушиваясь не столько к шагам, сколько к себе. К этому холоду, который давно уже перестал быть просто холодом и превратился во что-то большее. В то, без чего Олег, кажется, уже просто не мог.              — Пиши, — голос Влада раздался прямо над ухом, — Дата, время, место. Кто приходил, как выглядел, что говорил, что ты сделал, какие слова читал. Подробно. Все, как обычно.              Олег кивнул, ручка заскрипела по бумаге, выводя буквы. Он почти не вдумывался в то что пишет — пальцы сами выводили знакомые формулировки, а мысли гуляли где-то далеко. В той самой точке, где холод Влада встречался с его собственным теплом и взрывался чем-то непозволительным, но таким необходимым, что без этого уже просто не дышится.              А потом Влад наклонился еще ближе.              Олег почувствовал кожей это легкое, почти невесомое касание губ к макушке. И следом шепот, от которого внутри все сложилось в какую-то гармошку, а потом рассыпалось к херам:              — Знаешь, — выдохнул Влад куда-то в волосы, — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал.              Олег замер.              Ручка в его пальцах застыла на полуслове, оставив жирную кляксу на бумаге, потому что сердце пропустило удар, потом еще один, а потом заколотилось где-то в горле. Это были те же слова из кошмара, который снился ему сегодня и от которого он проснулся в холодном поту, потому что в ушах все еще стоял этот голос и эта фраза, каждое слово, каждая интонация совпадали до мурашек.              Он не обернулся. Не мог, потому что стоило только повернуть голову — и там, за спиной, мог оказаться не Влад, а то существо с серой кожей, с черными провалами вместо глаз и улыбкой, полной острых зубов, которое шептало эти же слова, растягивая гласные и щелкая челюстью слишком близко к лицу.              А потом Влад снова коснулся губами его макушки — обычный поцелуй, самый простой, самый человеческий жест, от которого почему-то защипало в носу и захотелось закрыть глаза и провалиться в эту секунду с головой, лишь бы она никогда не заканчивалась.              Влад выпрямился, отошел, плюхнулся в свое кресло у печки, взял книгу и раскрыл ее так, будто ничего не случилось.              Олег сидел не шевелясь — ручка застыла в пальцах, а сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Он медленно, очень медленно, повернул голову и посмотрел на Влада.              Тот сидел в кресле, уткнувшись в книгу. Обычный, со своим вечным спокойствием, от которого у Олега внутри все всегда скручивалось. Только на губах играла едва заметная улыбка — не насмешливая, а почти нежная. Влад поднял глаза от страниц, поймал взгляд Олега, и ничего не сказал — просто смотрел и ждал. Будто знал что-то, чего Олег пока не мог понять, будто внутри у него уже давно сложились все ответы.              Олег первым не выдержал — отвернулся обратно к блокноту, и рука сама заскользила по бумаге, описывая ритуал и закрепляя на листах все, что только что произошло. Только мысли были совсем не о ритуале. В голове по кругу крутилось это дурацкое: поцелуй в макушку и слова, которые оказались теми же, что и во сне. Олег теперь уже и сам не знал — сможет ли он когда-нибудь отличить сон от яви. Слишком часто они смешивались в последнее время, слишком глубоко все это засело, пуская корни, прорастая в легкие и сердце, заполняя собой каждую клетку.              Да и какая уже разница?              Потому что Влад был здесь. В любом случае, в любом облике, в любом из этих ебаных миров. Влад был здесь — с книгой, с этой дурацкой улыбкой, с этим взглядом, который Олег чувствовал спиной даже сейчас, даже когда уткнулся в блокнот и делал вид, что ему есть дело до каких-то записей.              Он дописал последнюю строчку, захлопнул блокнот и откинулся на спинку стула, запрокидывая голову. За окном серело, пробивался рассвет. Новый день начинался.              Олег снова посмотрел на Влада и тихо, почти не слышно выдохнул.              Скоро. Скоро это все будет навсегда.