Каждому нужен хозяин

      Олег лежал в кровати и пялился в потолок уже хер знает сколько времени — ворочался с боку на бок, пытался устроиться поудобнее, сбрасывал одеяло, натягивал обратно, пока не понял, что сна не будет, хоть ты тресни, хоть все снотворные мира разом в себя закинь. В голове сплошная каша, обрывки видений, которые он сегодня увидел, теперь сами лезли без спроса: Дима, тянущий руки к Владу и проходящий сквозь него, как сквозь пустоту, пепел от газеты, смешанный с золой, собственный голос, проговаривающий начитку, которую он никогда не учил, но которая лилась сама собой, и этот сладкий привкус во рту. Он не уходил вообще никак, сука. Хоть слюну глотай, хоть плюйся, а он все там, на языке, в глотке, разносится по венам вместе с кровью, и Олег уже и не знает, как от этого избавиться, да и хочет ли вообще.              Он снова провалился в ту странную, почти нереальную темноту, где Влад был не колючим, не ядовитым, не вечно насмешливым, а смотрел на Олега так, как никто никогда не смотрел — с этой своей дикой нежностью, с голодом в глазах, с чем-то, чему названия нет вообще, но от чего хочется одновременно выть и молиться, чтобы это никогда не кончалось. Губы Влада были горячими, а вкус — вишневым, тягучим, бесконечным, от которого хотелось раствориться в этом насовсем, чтобы больше никогда не возвращаться в реальность.              Олег зажмурился, пытаясь ухватиться за это ощущение, удержать хоть на секунду, но оно ускользало, оставляя после себя только пустоту и это мерзкое чувство, что он снова остался ни с чем. Но самое главное осталось в теле, в том, как ныло в паху, как пульсировало, требуя продолжения, требуя, блять, еще, и простыня под ним была влажной и горячей от его же собственного тела, а дыхание никак не выравнивалось, потому что стоило закрыть глаза — и он снова там, снова чувствует чужие пальцы на шее, снова слышит этот сбитый ритм сердца, который уже не отличишь от своего.              Он медленно, стараясь даже не дышать лишний раз, опустил руку вниз, коснулся себя через влажную ткань белья, кончики пальцев прошлись по набухшей головке, и от этого простого, почти невесомого прикосновения по позвоночнику прокатилась такая острая волна, что Олег закусил губу до боли, чтобы не заорать. Все еще твердый, все еще хочет, все еще помнит каждую секунду этого ебаного сна, и пальцы сами сжимаются сильнее, выбивая из груди рваный, почти жалобный выдох.              Пиздец.              Он не трогал себя уже столько, что даже не помнил, когда в последний раз это было, вся эта карусель с ритуалами, призраками, Владом, Владом, Владом не оставляла ни времени, ни сил, ни желания на такое простое, человеческое, плотское. А бесы в голове, которые обычно молчали, когда дело касалось их дружбана, сейчас тихо посмеивались, разгоняя по телу горячие волны, от которых кожа становилась слишком чувствительной, а каждое прикосновение простыни отдавало в пах, и Олег ненавидел их за это, ненавидел себя, ненавидел Влада, который даже не рядом, а внутри все равно разрывает на куски.              А теперь он лежал на мокрой простыне, чувствуя, как ткань неприятно липнет к спине и бедрам, дрожал от воспоминаний о сне, где его целовал тот, к кому он был привязан сильнее, чем к собственной жизни, и внутри все стягивало, потому что даже во сне Влад оставался единственным, кто мог заставить его чувствовать хоть что-то кроме всеобъемлющей пустоты.              Олег зажмурился, пытаясь сбросить наваждение, но перед глазами тут же всплыло лицо Влада. Не то страшное, с черными провалами вместо глаз, каким оно было в кошмаре, а настоящее — теплое, живое, склонившееся над ним так близко, что дыхание смешивалось. Губы, которые выцеловывали душу так, что хотелось просто умереть и не воскресать, потому что лучше уже точно не будет, а жить с осознанием, что это был просто сон — пиздец какая жестокая шутка.              Он закусил губу до боли, перевернулся на бок, вжался лицом в подушку, пытаясь заставить свой организм прекратить этот балаган. Не помогло. Перевернулся на спину — то же самое, только хуже, потому что член упирался в белье, а голова шла кругом. На животе вообще пиздец, потому что давление матраса напомнило совсем другое давление, те самые ощущения, которые он чувствовал во сне, когда Влад нависал сверху, вжимая его в кровать своим весом, не давая даже дернуться, просто брал свое, а Олег даже не думал сопротивляться, только вжимался пальцами в чужие лопатки и тонул в этом безумии, как в омуте с головой.              «Сон, — напомнил он себе, впиваясь ногтями в ладонь. — Просто сраный сон».              Только вот телу было плевать на любые объяснения — каждая клетка помнила прикосновения, каждый нерв отзывался на воображаемые касания, эти губы, этот язык, этот вкус, и требовали продолжения настойчиво так, с каким-то подвыванием разгоняя по венам совсем неправильное, отчего член сильнее упирался в белье, и Олег чувствовал, как смазка пропитывает ткань, делая ее липкой и неприятно холодной, а в голове вместо мыслей оставалась только одна картинка: Влад, смотрящий на него сверху вниз, тем самым тяжелым взглядом, от которого внутри все скручивалось, в горле пересыхало, а по спине бежали мурашки. Олег понимал, что сегодня точно не уснет, а значит, придется снова проживать этот сон наяву, снова прокручивать в голове каждую деталь, каждое касание, каждый стон, который вырывался из его собственного горла, и ненавидеть себя за это еще сильнее.              Он со всей силы провел ладонью по лицу, открыл глаза и уставился в приоткрытую дверь спальни. Влад был там, на кухне — скорее всего, сидел в своем кресле, уткнувшись в очередную дурацкую книгу, или просто пялился в окно, попивая что-то горячее. Олег представил его там, представил расслабленную спину, как он откидывается на спинку, как заносит ногу на ногу, как проводит пальцами по краю кружки, и член дернулся, отозвавшись новой волной жара, от которой пришлось закусить губу, чтобы не застонать в голос.              «Не узнает, — пронеслось в голове, вперемешку со стыдом и каким-то диким, почти животным возбуждением, — не может он знать, не в голове же у меня сидит, не настолько все плохо».              Но где-то глубоко внутри, под всеми этими наслоениями «нельзя» и «не надо», пульсировало сводящее с ума желание, чтобы узнал. Чтобы понял. Чтобы посмотрел на него этим своим пустым, пронизывающим взглядом и вдруг увидел что-то другое. Чтобы изменился в лице, перестал быть этой ебаной статуей, которая смотрит сквозь, а не на.              — Да блять, — выдохнул Олег в тишину комнаты, сдаваясь окончательно.              Стянул мокрые трусы медленно, потому что сил вообще нихера не осталось, пальцы дрожали, отказывались слушаться, резинка больно врезалась в бедро, когда он стягивал ткань, и когда белье наконец сползло по ногам, он отбросил его на пол, даже не глядя куда. Остался голым под одеялом, которое теперь только дразнило, касалось кожи там, где тело выгибалось навстречу, натягивалось и снова спадало. Белье уже нихера не скрывало, просто мешало, напоминало о том, что он лежит здесь один, а в соседней комнате сидит Влад и попивает чай, даже не подозревая, что происходит в каких-то десяти метрах от него.              Олег закрыл глаза и разрешил себе вспомнить.              Сладкий вкус стоял на языке до сих пор, с той самой кислинкой, от которой сводит скулы и хочется еще, еще, еще, пока не перестанешь чувствовать вообще ничего, кроме этого вкуса и чужих губ. Он шевельнул языком во рту, пытаясь поймать это послевкусие, но поймал только пустоту и собственную слюну, которая казалась теперь пресной и ненужной. Губы Влада были мягкими, податливыми, не теми холодными, которые кривились в ядовитой усмешке, а другими, теплыми, почти горячими, которые двигались медленно, смакуя. Олег чувствовал их на своих губах, на щеках, на шее — там, где сонная память рисовала поцелуи, которых не было, но которые хотелось так сильно, что сводило зубы и хотелось вгрызться во что-нибудь, лишь бы не думать об этом.              В том сне пальцы скользили по спине Влада — по лопаткам, по позвонкам, уходя ниже, к пояснице, и Олег чувствовал, как перекатываются мышцы под кожей, как отзываются на каждое прикосновение, словно тело Влада было создано именно для того, чтобы его трогали. Влад выгибался навстречу, выдыхал тихо, прижимался ближе, и Олег чувствовал его всего, каждым сантиметром своего тела, каждой клеткой, которая горела от этой близости так, что, казалось, сейчас начнет плавиться.              Рука наконец скользнула вниз неторопливо, почти лениво, потому что хотелось растянуть это удовольствие, хотелось почувствовать, как нарастает напряжение, как с каждым движением становится все труднее дышать. Олег провел пальцами по груди, по соскам, затвердевшим от холода и возбуждения, чувствуя, как по телу проходит судорога, по напряженным мышцам живота, вздрагивающим под кожей, по дорожке волос, спускающейся от пупка, а потом ниже — туда, где все уже горело и требовало разрядки так отчаянно, что терпеть не было никаких сил.              Пальцы скользнули по влажной головке, размазывая выступившую смазку, и Олег вздрогнул от собственного прикосновения, потому что тело отозвалось мгновенно — член дернулся, напрягся еще сильнее, из горла вырвался едва слышный стон, который в ночной тишине прозвучал так, что хотелось зажать себе рот рукой и больше не издавать ни звука. Но тело не слушалось, вело бедрами навстречу, требуя больше, быстрее, сильнее, и Олег сдался, сжал себя крепче, чувствуя, как пульсирует член в ладони, как напряжение растекается от паха по всему телу горячими волнами.              Двигаться начал медленно, вспоминая ритм, настраиваясь на нужную волну, но даже от этих осторожных движений по позвоночнику било разрядами и плавило все внутри к чертям собачьим. Олег зажмурился до разноцветных пятен перед глазами и позволил себе провалиться обратно в ту картинку, где Влад рядом, где Влад смотрит своим взглядом, от которого внутри все схлопывается, а в паху разливается огонь, где Влад целует так, что ноги подкашиваются, мир вокруг перестает существовать и единственное, что остается реальным — эта долбаная, разрывающая грудную клетку нежность, от которой хотелось выть в голос.              Мысль о том, что Влад там, на кухне, сидит и, возможно, знает, чем он тут занимается, только подстегнула. Олег закусил губу почти до крови, продолжая двигаться, потому что остановиться уже не мог, да и не хотел — хотел только одного, чтобы это закончилось, чтобы накрыло, чтобы выключило этот долбаный мозг, который даже сейчас подкидывал ему не те картинки.              Ладонь скользила легко, потому что смазки было уже достаточно, и этот влажный звук, который издавала рука при каждом движении казался неприличным, но Олег уже ничего не мог с собой поделать. Рука двигалась размеренно, уверенно, и вдруг картинка в голове перевернулась: теперь это был не он сам, а Влад — его горячие ладони, скользящие по бедрам, пальцы, сжимающие сильнее, чем надо, и этот взгляд, от которого Олег плавился. Он почти физически ощущал, как чужие пальцы ложатся на его бедра, впиваются в кожу, оставляя следы. Он представил, как Влад нависает сверху, упирается коленом в кровать, как пружины проседают под его весом, а потом медленно, специально медленно, с какой-то порочной, выбешивающей неторопливостью ведет ладонью вверх, к головке, замирает на секунду, чтобы снова скользнуть вниз, и шепчет прямо в губы: «Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал». От этих мыслей внутри загорелось все, что только может гореть, Олег выгнулся, слыша, как хрустнули позвонки, закусывая губу, но сдержать стон уже не получалось, и из горла вырвался рваный звук, больше похожий на скулеж, который он в другой ситуации, наверное, посчитал бы позорным, но сейчас было плевать абсолютно на все.              Ритм сбился, стал почти отчаянным, и он уже не контролировал ничего: ни руку, ни дыхание, ни этот дикий, нарастающий внизу живота спазм. Он сжимал пальцы у основания, вел вверх, снова сжимал, и каждое движение отзывалось в позвоночнике разрядом, от которого темнело в глазах. Хотелось, чтобы это был Влад. По-настоящему. Не в фантазиях, не в этих долбанных картинках, которые мозг услужливо подкидывал вторую ночь подряд, а настоящий, рядом, чтобы сжал так, что кости захрустят, поцеловал так, что дышать станет нечем, чтобы наконец перестало быть больно от одной только мысли, что его нет рядом.              — Олег.              Он дернулся так резко, что затылок впечатался в спинку кровати, глаза распахнулись, сердце колотилось где-то в горле, а рука замерла на полпути, сжимая пульсирующую плоть. В комнате темнота и никого. Голос Влада звучал так реально, так близко, что Олег почти обернулся, почти позвал в ответ, но в последний момент одернул себя — просто показалось, просто наваждение, просто мозг решил добить его этой пыткой. Олег выдохнул шумно, откинулся на подушку, прикрыл глаза и продолжил, потому что останавливаться сейчас было выше его сил.              Рука двигалась быстрее, увереннее, пальцы скользили по влажному стволу, сжимались у головки, снова опускались к основанию, и Олег проваливался в это ощущение, в этот ритм, в эту гребаную зависимость от собственных фантазий. Перед глазами снова встало лицо Влада — его улыбка, от которой у Олега внутри все переворачивалось, глаза, в которых тогда, во сне, не было пустоты — только тепло, только эта его дурацкая нежность, только обещание, от которого хотелось верить, даже зная, что верить нельзя. Он сильнее сжал член у основания, провел большим пальцем по головке, чувствуя, как тело выгибается навстречу, как мышцы живота напрягаются, предвкушая разрядку. Олег сжал зубы и ускорил темп, потому что если сейчас замедлиться, то можно просто сойти с ума от того, как сильно хочется. Рука двигалась быстрее, сжималась сильнее, и перед глазами уже не было ничего, кроме этих губ, этого тела, которое во сне принадлежало ему полностью, безраздельно, так, как должно было быть всегда.       Сквозь полуприкрытые веки Олег видел смутные тени на потолке, в которые даже не хотелось всматриваться, потому что все внимание было сосредоточено там, где рука сжимала член, где большой палец надавливал на головку, размазывая прозрачную жидкость, где напряжение нарастало с каждым движением, с каждым выдохом, с каждой гребанной мыслью о Владе. В ушах шумела то ли кровь, то ли голоса бесов, которые тихо посмеивались, наблюдая за ним из темноты, но Олег не обращал внимания, потому что сейчас был только он, его рука и Влад, который не был рядом, но от этого становилось только хуже и только нужнее.              Воспоминание сна накатывало волнами — одна за другой, смывая последние остатки самообладания, которого и так почти не осталось. Вот Влад целует его долго, глубоко, смакуя каждую секунду, прихватывает зубами нижнюю губу, тут же зализывает, словно извиняясь, словно боится сделать больно, хотя знает, что Олег любит, когда больно. Вот по телу скользят его горячие, настоящие, до мурашек осязаемые руки. Вот он шепчет что-то прямо в губы — охеренно неправильное, охеренно нужное, от чего внутри все сжимается и разжимается одновременно. Вот его дыхание касается губ, щеки, шеи, спускается ниже, заставляя выгибаться навстречу, и Олег уже не понимает, где заканчивается сон и начинается реальность, потому что рука движется сама, а в голове только этот голос, только это имя, только Влад, Влад, Влад.              Олег зарылся лицом в подушку, чтобы заглушить тихий стон, который все равно вырвался наружу жалким, сдавленным звуком. Рука наращивала темп, пальцы сжимались у основания, большим пальцем надавливая на пульсирующую вену, и Олег ненавидел себя за то, как сильно ему это нравится, как сильно он этого хочет, как сильно ему нужно, чтобы Влад был рядом, а не в его больной голове, которая с каждым днем выкидывала все более изощренные фокусы. Внутри не было ни одной связной мысли, только сплошная пульсирующая волна, накрывающая с каждым движением все сильнее. Он проваливался в фантазии с головой, даже не пытаясь сопротивляться, потому что сил больше не было, а тело жило своей жизнью, требуя того, чего получить нельзя, и это было самым хуевым из всего, что с ним происходило за последние дни.              В его воспаленном сознании Влад стоял сейчас перед ним — не тот, холодный и недосягаемый, а тот, из сна, который мог, который хотел, который брал без спроса и без разрешения. Влад наклонялся, касался губами головки, проводил языком по стволу медленно, специально дразня, растягивая удовольствие, и Олег чувствовал это прикосновение так реально, что дыхание перехватывало — влажный, горячий язык скользил по чувствительной коже, оставляя за собой дорожку жара и мурашек. А потом Влад брал в рот глубоко, почти до самого основания, и Олег чувствовал это тепло, эту влажность, эту гребаную близость, которой в реальности не существовало, чувствовал, как горло сжимается вокруг него, как Влад сглатывает, не выпуская изо рта. Внутри все обрывалось, когда Влад поднимал взгляд и Олег не выдерживал, срывался, летел вниз, потому что даже в собственной голове не мог удержать эту картинку дольше нескольких секунд.              Олег кончил резко — на живот, на простыню, на сжатую в кулак руку — и несколько секунд просто лежал, пытаясь отдышаться. Член все еще пульсировал в пальцах, напряжение уходило медленно, а вместе с ним возвращалась реальность. Та самая, в которой Влад был рядом, но при этом бесконечно далеко. Где Влад смотрел на него не так, как хотелось, где Влад не трогал его так, как Олегу снилось. Но Влад был. Настоящий, прямо здесь, никуда не девался, и Олег цеплялся за эту мысль, как за единственную ниточку, которая еще держала его в адеквате.              Он открыл глаза, уставился в потолок, потом перевел взгляд на липкую руку, на мокрое пятно на животе и выматерился одними губами — пиздец, конечно, полный. Пришлось вставать, искать в темноте полотенце, кое-как вытираться, а на то, чтобы менять белье, он только рукой махнул, потому что нахер это все, если честно. В комнате было душно, от собственного тела несло потом и чем-то еще, о чем думать совсем не хотелось, но сил тащиться в душ уже не оставалось. Олег завалился обратно, натянул одеяло до подбородка и провалился в сон — уже без картинок, без голосов, без кошмаров.                     

***

                           Утром Олег открыл глаза и тут же зажмурился — солнце било прямо в лицо, расплываясь желтыми пятнами на полу, за окном воробьи надрывались так, будто им платили за каждую трель, а часы на стене уже отсчитывали далеко не утро. Внутри все было липким и мокрым, простыня прилипла к спине, и Олег поморщился, когда до него дошло, что это снова случилось. Второй раз за два дня, и если так пойдет дальше, можно вообще переставать тратить деньги на стирку. Он даже не пытался вспомнить, что там ему снилось — не хотелось, не было ни сил, ни желания копаться в этом дерьме, потому что итог все равно был один: он просыпается в мокрой постели, а на кухне, скорее всего, его ждет Влад с таким лицом, что захочется провалиться сквозь землю.       У окна было пусто, в этот раз никто не стоял, не смотрел на него этим прожигающим взглядом, и Олег выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает ровно настолько, чтобы стянуть с кровати простыню, скомкать ее и бросить в корзину. Движения получались автоматические, такие привычные, что он даже не задумывался о том, что делает. Руки двигались, ноги несли в сторону ванной, и только в голове гудело то самое, о чем думать не хотелось.              Из душа он выполз уже более-менее адекватным, единственная мысль, которая осталась — заварить что-то покрепче, чтобы залить эту горечь внутри хоть чем-нибудь, что могло бы заткнуть этот бесконечный гул. Но на пороге кухни он замер, потому что Влад уже сидел за столом. Книга в руках — Олег даже не разглядел какая — чашка пустая перед ним стояла так, что сразу становилось понятно: он ее принципиально не трогал, просто ждал. Взгляд скользнул по лицу Олега, по шее, задержался где-то на руках, и эта дурацкая усмешка поползла по губам, разгоняя внутри Олега желание провалиться сквозь пол.              — Доброе утро, — протянул Влад, и в голосе сквозило такое сладкое ехидство, что Олега передернуло. — Выспался?              Олег кивнул, прошел к плите, плеснул заварки в первую попавшуюся кружку. Пальцы мелко подрагивали, когда он обхватил горячий край, но он надеялся, что с другой стороны стола это не так заметно. Сел, уставился в мутную коричневую гладь и очень надеялся, что Влад просто отъебется сегодня. Хотя, когда это он отъебывался, если чувствовал слабину?              Влад скалился. Он знал, что Олег не смотрит, но чувствовал — напряжен до предела, сейчас лопнет, как перетянутая струна. И от этого становилось только веселее.              — Хорошо, что выспался, — говорил он медленно, смакуя каждое слово, растягивая удовольствие, как кот, дорвавшийся до мышки. — А то вчера ты метался, стонал, я думал, опять этот твой кошмар вернулся. А потом, слышу, успокоился. Даже вроде как довольно затих. Больше ничего плохого не снилось?              Олег поперхнулся. Чай пошел не в то горло, кашель вырвался из груди, горячая жидкость плеснулась через край, обжигая пальцы. Он отставил кружку, промокнул губы тыльной стороной ладони, старательно избегая взгляда Влада, который и не думал отводить свой.              — Ничего... не снилось, — выдавил Олег, чувствуя, как лицо заливает краской, а внутри все сжимается от осознания, что Влад все понял. Все, сука, понял, и сейчас не отстанет, будет давить на него, пока Олег не лопнет.              — Обычный сон, значит, — Влад растягивал слова, наслаждаясь тем, как Олег буквально плавится на глазах, пытается спрятаться за этой дурацкой кружкой. Он специально не отводил взгляд, специально давил, просто потому что мог. — Ну-ну.              Он хмыкнул, взял со стола книгу, которую до этого листал, покрутил в руках, делая вид, что она ему невероятно интересна.              — Знаешь, я тут недавно книжку одну про сны читал, — начал он, листая страницы. Нашел нужную, провел пальцем по строчкам. — Забавная штука, скажу я тебе. Там говорилось, что если человек ночью стонет, а потом просыпается с довольной рожей и сразу топает в ванную переодеваться… это, кажется, называется...              Олег сжал пальцы на кружке так, что костяшки побелели. Он знал, куда тот клонит. Знал и ничего не мог с этим сделать, потому что Влад был прав, а это бесило сильнее всего.              — Влад, — предупреждающе процедил он.              — Осцилляция? — Влад сделал вид, что не услышал, задумчиво постучал пальцем по обложке и наклонил голову, разглядывая название, словно видел его впервые. — Нет, не то. Эякуляция? Вот. Точно. Сонная эякуляция. Поллюция, если по-нашему, по-простому. — Он отложил книгу на край стола и снова уставился на Олега, уже не отводя взгляда, заставляя ерзать. — Обычное дело для молодых людей. Но ты, Олег, вроде уже не юноша. И сны такие… — Влад усмехнулся и подался чуть ближе, — Тебе, наверное, очень интересные снятся. Хотелось бы услышать подробности.              Олег хотел что-то сказать, послать его куда подальше, огрызнуться, сделать вид, что ему плевать, что это вообще не его дело, но язык прилип к небу, и он просто сидел, чувствуя, как щеки горят все сильнее.              — Ладно тебе, не делай такое лицо, — Влад лениво отмахнулся, но глаза блестели, он явно получал от этой сцены кайф, — Я все слышу. Все эти твои... вздохи, стоны, как ты там кроватью скрипишь. Стены тут, скажем так, не звуконепроницаемые. И знаешь, я даже польщен. Не каждый день узнаешь, что ты — главный герой эротических фантазий местного священника, который каждое воскресенье ходит чужие грехи отпускать. Это греет. В переносном смысле, конечно, потому что в прямом мне было бы тебя жалко, учитывая, как ты там себя уговаривал не кончить раньше времени.              — Тебе заняться нечем, кроме как уши греть? — выцедил Олег, и голос получился злее, чем хотелось, но Влада это только развеселило.              Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу, и смотрел так, словно Олег только что признался в чем-то совсем уж постыдном.              — Во-первых, это называется не уши греть, а быть в зоне слышимости, — Влад поднял палец вверх, явно кайфуя от собственной начитанности. — Во-вторых, может, мне стоило постучать тебе в стенку? Подбодрить морально? Или помочь визуализировать? Я вообще-то существо широкой души, мог бы и натурой подсобить.              Олег чувствовал, как краснеет шея, потом скулы, потом вообще все лицо превращается в один сплошной помидор. Влад сощурился, наклонил голову чуть вбок, и в голосе вдруг проскочило что-то почти ласковое.              — А ты, оказывается, громкий. Я и не знал.              — Влад, — снова выдавил он, и в голосе проскочило что-то жалкое, от чего захотелось прибить себя самого.              Влад не торопился. Смотрел в упор, не моргая, и Олегу казалось, что под этим взглядом у него сейчас лопнет что-то важное, может быть, даже голова.              — Слушай, а ты когда представляешь, я там хотя бы говорю что-то умное, или так, постанываю для антуража? Я, конечно, польщен. Прямо до глубины души. Но есть нюанс.       — Влад!               — Да молчу я, молчу, — Влад поднял руки, изображая капитуляцию, но в голосе не было и намека на то, что он собирается останавливаться, — Хотя нет, не могу молчать, прости. Твоя фантазия правда греет, мне даже приятно чувствовать себя таким желанным, но как-то ты, Олег, консервативен до ужаса. Я думал, раз уж я весь такой сущностный, опасный, бесовской — может, ты меня в каких-нибудь более интересных обстоятельствах представишь. А тут — просто поцелуи, руки, рот. Скучно. Я не жалуюсь, конечно, но остроты ощущений явно не хватило. Прям даже обидно за репутацию.              Внутри все кипело, смешивая стыд с яростью в такой пропорции, что нормальный человек давно бы уже взорвался к чертям собачьим. Влад же сидел напротив расслабленный, довольный, как сытый удав, и прожигал его этим своим насмешливым взглядом, в котором читалось слишком много — и то, что он знает, и то, что ему нравится знать, и то, что он только начинает.              — Чего молчишь? — спросил Влад, и улыбка его стала совсем уж откровенной, граничащей с чем-то неприличным. — Можешь в следующий раз учесть мои пожелания. Я, знаешь ли, заинтересован в качественном обслуживании. Клиент ведь всегда прав, так вроде говорят.              — Замолчи.              — А чего такого? — Влад даже не думал закрываться, — Я, может, горжусь. Ты дрочишь на меня — это уже прогресс. Еще пару месяцев назад ты при виде меня в штаны чуть не накладывал, а теперь — вон оно как. Эволюция, Олег. Чистая эволюция. Дарвин бы от умиления рыдал в голос.              Олег сжал кулаки так, что ногти впились в кожу, оставляя белесые полукружья. Вдохнул. Выдохнул. Заставил себя не вестись на эту провокацию, потому что прекрасно понимал — Влад именно этого и добивается.              — Можешь продолжать, кстати. Я вообще-то не против. Просто хочу внести ясность: если уж меня там трахать в твоей голове, то давай как-то поэпичнее, а? А то мне за себя обидно становится, серьезно. Не для того я столько лет строил образ, чтобы в чужих фантазиях меня так уныло пользовали.              — Ты закончил?              — Пока нет, — Влад задумчиво постучал пальцем по подбородку, растягивая удовольствие, — Но могу и закончить, если пообещаешь, что в следующий раз тише будешь. А то я, понимаешь, читал, отвлекся, закладку выронил, теперь хрен найдешь. А книжка, кстати, огонь была, много интересного про сны узнал.              Олег схватил с подоконника первую попавшуюся тряпку и запустил во Влада. Тот даже не моргнул, легко увернулся, и громкий наглый смех разнесся по кухне.              — Олег, Олег, — покачал головой он, — с утра агрессия — это же вредно, говорят.              Олег вскочил с места, развернулся, прошел к плите, снова поставил чайник. Пальцы дрожали так, что крышка едва не соскакивала с носика, и он сжимал их в кулак, разжимал, снова сжимал — бесполезно. Злость подкатывала к горлу, смешиваясь со смущением и тем мерзким чувством, которое разливалось в груди и никак не хотело отпускать. Он ненавидел себя за то, что краснеет, ненавидел Влада за то, что тот это видит, и больше всего на свете хотел, чтобы этот разговор закончился.              Влад откинулся на спинку стула, лениво поправляя манжет водолазки. Тон его вдруг стал деловым, почти скучающим — словно они не обсуждали минуту назад, кто и как его трахает в чужих фантазиях. Пальцы пробежались по краю стола, выстукивая какой-то рваный ритм.              — Ладно, хватит о приятном. Мишку помнишь? Сын Анны Петровны, того самого, который в магазине к тебе приебывался.              Олег повернулся, моргнул пару раз, собирая мысли в кучу.              — Помню. И что с ним?              Влад плечами пожал лениво, почти небрежно.              — Да так. Ходит теперь по домам, рассказывает всем, что ты — черт. Что ты знаешь про людей то, чего знать не должен. Что ты, цитирую, «подстилка сатаны», — Влад усмехнулся собственной реплике, запрокинул голову, разглядывая потолок. — Это он про меня, наверное. Лестно, конечно, но как-то пошловато.              Олег нахмурился, сдвигая брови к переносице так, что между ними залегла глубокая складка.              — И что? — спросил он. — Мне плевать, что он говорит. Пусть болтает.              — Конечно, плевать, — Влад кивнул, убирая руки со стола, чтобы закинуть их за голову и потянуться. Олег проследил за движением, за тем, как ткань водолазки натянулась на груди, и пришлось приложить усилие, чтобы не зависнуть. — Но он же не только болтает. Ходит людей пугает, разводит эту свою пьяную агитацию: ты проклянешь, ты бесов накличешь, от тебя бежать надо. И знаешь, некоторые начинают верить. Бабки уже коситься начали. Марфа вчера на улице при встрече перекрестилась, — Влад усмехнулся, — Не на тебя — так, в воздух, но перекрестилась. Это, конечно, мелочь, но если так пойдет дальше...              Он не договорил, отставил кружку, пожал плечами, всем видом показывая, что ему, в общем-то, и дела нет, что он просто констатирует факты, а Олег пусть сам разбирается, потому что не маленький уже, чтобы ему каждый раз подсказывали, когда надо говорить, а когда лучше промолчать.              — Дальше — что? Ты предлагаешь что-то с ним сделать?              — Я? Ничего не предлагаю. Просто говорю, что происходит. Дальше сам решай. Хочешь — ничего не делай, хочешь... — он посмотрел на Олега в упор, и в этом взгляде читалось ровно то, что Олег уже привык там читать: давай, Олег, не будь идиотом, ты и сам все понимаешь, — варианты есть всегда. Но это уже твой выбор. Твое желание. Твоя воля.              В комнате было тихо настолько, что слышалось, как часы тикают на стене, отмеряя время. За окном ветер шумел в голых ветках, и в этом шуме было что-то, от чего хотелось просто закрыть глаза и чтобы все само как-нибудь рассосалось. Но не рассасывалось никогда. Влад прав — варианты есть всегда. Вопрос только в том, на какой из них Олег готов решиться.

***

                           День тянулся медленно. Олег ходил по дому, занимал руки чем угодно, лишь бы не думать — топил печь, смотрел, как огонь облизывает дрова, готовил еду, которую почти не ел, перебирал старые записи в блокноте, хотя ни одной строчки так и не прочитал по-настоящему. Влад сидел в своем кресле, иногда бросал короткие едкие замечания, от которых раньше Олег скалился и подкидывал что-нибудь в ответ. Сейчас он просто кивал, потому что сил на игру не осталось, а Влад, судя по всему, даже не замечал этой разницы.              Все было как всегда — те же стены, тот же свет, тот же Влад напротив — и одновременно все стало другим настолько, что внутри выворачивало от этой разницы, от этого напряжения.              После того сна, утра, разговора в нем что-то перемкнуло, сдвинулось с мертвой точки и поползло вверх, обнажая то, что Олег закапывал годами, закидывал землей, придавливал сверху своими же собственными правилами, которые когда-то сам для себя придумал и своей дурацкой гордостью. Желание пульсировало где-то внутри, отдавалось в позвоночнике тянущей болью, которая хотела одного — чтобы он перестал притворяться, перестал делать вид, что может вот так просто сидеть напротив и смотреть на то, как Влад листает книгу, как переворачивает страницы длинными пальцами, как морщится, когда что-то не нравится в тексте.              Каждый раз, когда Влад проходил мимо, касался плеча, смотрел своими темными глазами, в которых Олег не мог прочесть ровным счетом ничего, его накрывало такой волной, что сводило зубы, перехватывало дыхание, а в штанах становилось до боли тесно, так, что хотелось выть от этого несовпадения внешнего спокойствия и того, что творилось внутри. Влад делал это специально, Олег знал это так же четко, как чувствовал сейчас собственную пульсацию, потому что не мог тот не замечать того, что творилось на расстоянии вытянутой руки. Чувствовал же, сука, чувствовал, обязан был чувствовать, и продолжал играть, как кот с мышью, наслаждаясь каждой секундой этой пытки, каждым движением, каждым взглядом, от которых Олега разрывало изнутри так, что хотелось выть.              Он смотрел на чужие руки, сжимающие книгу, и думал о том, как эти же руки сжимали его затылок, тянули за волосы, скользили по пояснице. Слушал этот низкий голос, который, казалось, специально растягивал слова, дразнил, провоцировал, и понимал, что еще немного — и он сорвется, подойдет, вцепится в эту дурацкую книгу, отшвырнет ее куда подальше и сделает то, о чем думал последние пару дней, лежа без сна и считая трещины на потолке, которые уже выучил наизусть. Он представлял, как подходит, как сжимает пальцы на чужом запястье, чувствует биение пульса под кожей, которого нет, как тянет на себя, заставляя Влада подняться с кресла, и с каждым такой картинкой внутри разгоралось пламя, которое невозможно было потушить никакими уговорами самого себя.              Он молчал, давил в себе эту дурацкую, бесконечную тягу, сжимал челюсть до хруста, пальцы сцеплял так, что ногти впивались в ладони, оставляя красные полукруги — потом они будут болеть, саднить при каждом движении, напоминая о том, как сильно он хотел и как сильно себе не позволял. Не сейчас, не здесь, не так — эти слова стучали в висках, и если сорваться сейчас, если позволить этому желанию вырваться, то назад уже не вернуться. Олег это знал так же четко, как чувствовал собственный пульс, отдающийся в паху тяжелой волной, которая с каждым взглядом Влада становилась только невыносимее.              К вечеру стало совсем невмоготу. Слишком душно стало внутри, слишком тесно от всего этого, слишком громко в собственной голове, где голоса перекрикивали друг друга, нашептывая разную херню, от которой хотелось то ли заорать, то ли разбить что-нибудь об стену.              Олег натянул куртку прямо на домашнюю футболку и вышел на улицу, надеясь, что мерзкая сырость выбьет из головы хотя бы часть того, что там копилось последние дни. На улице было паршиво — не то чтобы холодно, но как-то противно, когда пробирает до костей и заставляет жалеть, что не надел что-то теплее, а ветер задувает за воротник и лезет под одежду. Олег вышел на крыльцо, сел на ступеньку, закурил, втягивая дым глубоко, почти с остервенением, и уставился в серое небо, которое давило сверху, наваливалось всей своей тяжестью, и от этого становилось только хуже. Мысли лезли в голову одна за другой, наскакивали друг на друга, путались в какую-то кашу, а перед глазами был Влад, сидящий в кресле, его руки, перелистывающие страницы, эта его привычка постукивать пальцами по подлокотнику, когда он задумывается, и этот его ледяной запах, который, казалось, въелся в кожу, в волосы, в каждую клетку. Олег выдохнул дым сквозь зубы, чувствуя, как внутри все снова затягивает в ту самую воронку, из которой он так отчаянно пытался выбраться, но чем сильнее он держался, тем быстрее она засасывала его обратно.              Он докурил, затушил окурок и так остался сидеть, глядя перед собой, будто там, за кромкой света, можно было разглядеть хоть какой-то ответ.              — Не замерз тут?              Голос прозвучал так близко, что Олег дернулся, скидывая с себя наваждение. Влад стоял на ступеньку выше, уже держа в руках пачку, из которой ловко вытащил сигарету, перехватывая чужую зажигалку. Олег даже не заметил, как тот оказался рядом — это всегда было какой-то чертовщиной, потому что в пустой тихой комнате Влад умел подкрасться так, что не услышишь, а на улице так тем более. Казалось бы, как такое хаотичное существо может двигаться без звука, но когда Владу это было надо — он мастерки превращался в какого-то ебаного ниндзя.              Влад опустился рядом, прижимаясь плечом к плечу, и Олег почувствовал этот привычный холод, который всегда исходил от Влада. Сейчас этот холод был единственным, что гасило пожар внутри. Работа не помогала, дела по дому не помогали, все эти дурацкие попытки занять себя чем угодно, лишь бы не оставаться наедине с собственными мыслями, не работали. Помогало только сидеть рядом, чувствовать, как чужое тело вытягивает из тебя ту херню, которая разъедает грудную клетку изнутри.              — Тяжело, — вдруг сказал Олег.              — Тяжело, — Влад согласился, хотя явно не понимал, о чем именно сейчас говорит Олег. Он выпустил дым, задрал голову к небу, которое уже окончательно потемнело, проглотив последние отблески света, и добавил куда-то в темноту: — Но ты справишься. Ты все можешь, я же тебя научил.              В голосе не было насмешки, того вечно бесящего подкола, от которого хотелось врезать или послать, он говорил это так, будто озвучивал очевидную истину, и Олега от этого подкрутило где-то под ребрами. Он повернул голову, вглядываясь в чужой профиль, который при тусклом фонарном свете вдруг перестал быть той пугающей холодной маской, от которой нормальные люди шарахаются, крестятся и бегут подальше, пока целы. Сейчас он выглядел почти живым. Влад поймал его взгляд, усмехнулся, но в усмешке этой не было привычной колкости — так, легкая тень на лице, и все.              — Чего уставился? Опять ночь вспомнил?              Олег не ответил. Просто смотрел, а потом, сам не зная зачем и куда себя деть от этого дурацкого напряжения, которое выкручивало изнутри так, что хотелось выть, потянулся и коснулся пальцами чужой руки — кисти, запястья, того места, где под тонкой кожей должен биться пульс. Холодно. Влад всегда был холодным, этой своей чертовой бесовской мерзлотой, от которой у нормальных людей мурашки бегут по позвоночнику, а у него самого внутри все сжималось и разжималось одновременно, но сейчас этот холод был нужен. Потому что оказался единственным, что могло унять проклятый жар.              Влад замер на секунду, на другую, а потом медленно, очень медленно перевернул руку, подставляя ладонь. Не спросил, что Олег делает, не съязвил про сентиментальность, не дернулся, как обычно, когда их игры заходили слишком далеко и Олегу становилось страшно от того, насколько сильно хочется продолжения, а просто позволил. Олег чувствовал, как напряжены мышцы под кожей, как Влад буквально заставляет себя не убирать руку, и от этого внутри становилось одновременно легче и тяжелее, потому что с одной стороны — вот же, не убрал, не отодвинулся, а с другой — какого хера он вообще должен себя заставлять.              Олег провел пальцами по чужой ладони — по линиям, по буграм, по подушечкам, запоминая каждую неровность, каждую трещинку на холодной коже, которая всегда казалась ему неестественно гладкой. Он двигался медленно, изучающе, как слепой, который учится видеть не глазами, а кончиками пальцев, и в этом жесте было что-то до одури интимное.              Влад смотрел на него, не отводя взгляда, и в этом взгляде было то, от чего Олега накрывало желанием зажмуриться, отвернуться, сделать вид, что ничего не происходит, потому что иначе пришлось бы признать — это не игра, не очередная проверка границ и чужой выдержки, а что-то настоящее, то, что он так долго закапывал куда подальше, надеясь, что не откопается. Но Олег не мог — как не мог отнять руку, как не мог перестать чувствовать эту странную, пугающую близость, от которой сердце пыталось вырваться из грудной клетки и упасть куда-то вниз.              — Ты какой-то сам не свой сегодня, — голос Влада прозвучал непривычно тихо, — Что с тобой?              Олег поднял глаза и наткнулся на этот взгляд — обычно пустой, а сейчас, сука, такой полный, что внутри заныло. Полный всего того, что Олег так отчаянно пытался в себе не замечать, не называть, не вытаскивать наружу, потому что стоило это сделать и обратно уже не запихнешь.              — Ничего, — выдавил он, хотя врать Владу не умел никогда и этот факт бесил его больше всего, — Просто хочу.              — Чего?              Олег дернул плечом, провел большим пальцем по костяшкам Влада, чувствуя, как под пальцами чуть заметно вздрагивает чужая рука, и тихо выдохнул, понимая, что сейчас скажет что-то совсем идиотское, но остановиться уже не мог, потому что внутри разгонялся этот бешеный мотор, который он никак не мог заглушить:              — Не знаю. Просто хочу, и все.              Влад усмехнулся коротко, одними уголками губ, так, что если бы Олег не всматривался в его лицо каждую секунду, когда они оказывались рядом, мог бы и не заметить — убрал руку, откинулся на перила и затянулся. Олег следил за движением его пальцев, сжимающих фильтр, за тем, как дым медленно растворяется в холодном воздухе, и чувствовал, как внутри снова начинает закипать это дурацкое желание прикоснуться, прижаться, сделать что-то, чтобы Влад снова на него посмотрел.              — Знаешь, есть такая штука — сублимация, — Влад даже не смотрел на него, уставившись куда-то в темное небо. — Когда желание не находит выхода, оно превращается во что-то другое. В злость, агрессию, желание разъебать все вокруг. Это нормально. Для обычного человека. — Он сделал паузу, выпуская дым. — А ты у нас теперь... уже не совсем обычный. Так что будь осторожен. Желания у тебя теперь тяжелые и последствия — тоже.              Олег молчал, смотрел на его профиль, на дым, тающий в темноте, и знал, что Влад прав — всегда, сука, прав, когда дело касалось таких вещей, и от этого знания внутри разрасталось что-то похожее на злость, все кипело, просилось наружу, требовало выхода, и он слишком хорошо помнил, чем заканчиваются попытки запереть это все обратно. Тогда это вырывается иначе — страшнее, больнее, снося все на своем пути, пока не остается только жалость к самому себе, от которой потом тошнит неделями.              Он поднялся, стряхивая оцепенение, которое прибивало к месту последние несколько минут. Спина затекла, в груди давило и если он сейчас не свалит, то сделает что-нибудь, о чем потом будет жалеть. Или нет — Олег уже не понимал, что хуже.       — Пойду. Завтра рано вставать.       Влад кивнул, не оборачиваясь.       — Спокойной ночи.       Олег замер на секунду, смотрел на чужой затылок, на то, как напряжены плечи, и что-то внутри дернулось, заставляя сделать шаг ближе. Он наклонился и коснулся губами макушки — коротко, почти невесомо, так, чтобы можно было сделать вид, что ничего и не было. Что это просто случайность, просто движение, которому не придали значения.              Влад вздрогнул совсем чуть-чуть, только плечо повело, только дыхание сбилось на секунду, но Олег почувствовал. Улыбнулся в темноту, позволяя себе эту маленькую слабость, и впервые за день внутри стало чуть легче. Как будто кто-то разрешил дышать полной грудью, хотя бы на пару минут.

***

      Мишка умер через три дня.              Олег узнал об этом утром, когда после службы в церковь зашла тетя Клава — соседка, та самая, что через два дома от Мишки жила. Она крестилась долго, истово, так, что Олег успел сосчитать: три раза, потом пауза, потом снова три, будто собиралась с духом перед чем-то, что легче произнести, если руки заняты. А потом выдавила из себя, глядя куда-то в угол, где висела икона Божьей Матери: «Батюшка, царствие ему небесное... Миша-то наш... помер».              Олег смотрел, как пальцы тети Клавы комкают край платка, как губы складываются в поджатый, испуганный рот, когда она рассказывает про крыльцо, про сигарету, про сердце, которое вдруг взяло и не выдержало. Врачи сказали — инфаркт. Молодой ведь совсем, сорок лет всего. Хоть и пил после смерти матери, но его же всей улицей знали, прощали ему то, что другому бы не простили никогда.              Олег слушал, кивал, говорил положенные слова — про упокой, про милость Божью, про грехи, которые Господь простит, если сердце чистое. Он делал это хорошо, на автомате, годами наработанное движение души и языка, которое уже не требует присутствия внутри. А у самого внутри было пусто, как после того, когда закрываешь наконец долгую сделку, когда все сказано, все сделано, и можно выдохнуть, не оглядываясь.              Олег помнил тот день. Как сидел на крыльце, слушал, как талый снег капает с жестяного козырька — одна капля за другой, без остановки, время само отсчитывало что-то, чему Олег еще не придумал названия, но чувствовал каждой клеткой. Потом зашел в дом, сел за стол и не помнил уже всего, что говорил, помнил только чувства, которые разгорались в груди, пока он смотрел на восковую фигурку, слепленную из свечи. Пальцы сами тянулись к иглам, он втыкал их одну за другой, чувствовал, как воск подается под пальцами мягко, почти покорно, словно ждал этого, словно только этого и хотел. А шепот лился из него сам, без сторонней помощи, без блокнота, без правил, и в этот шепот он вкладывал что-то такое, от чего зависело все, что могло случиться дальше. Хотя тогда он еще не знал, случится ли вообще хоть что-нибудь. Знал только, что надо сделать это, надо попробовать, потому что сидеть и ждать, пока сплетни разрастутся еще больше он не мог.              Он не планировал это, не готовился, никогда раньше не пробовал подобного. Просто взял свечу, начал скручивать, и вдруг понял, что знает, что делать. Не то чтобы кто-то вложил это в него — скорее, это всегда было в нем, просто ждало своего часа, копилось где-то внутри, разрасталось, пока в один момент не потребовало выхода. Мысль о том, что получится с первого раза, казалась смешной, но когда он втыкал последнюю иголку, внутри разливалось что-то почти сладкое, похожее на тот сон, который снился ему тогда. Там было тепло, и никто не уходил, вкус вишни оставался на губах, а холодные пальцы скользили по затылку, и по спине бежали мурашки, но отстраняться не хотелось, отстраняться было невозможно, да и зачем, если во сне можно было дышать так, как не получалось наяву.       Потом все. Он сжег фигурку в печке, смотрел, как воск плавится, превращается в бесформенную лужицу, и забыл о ней начисто. До этого утра, до тети Клавы, до этих слов про сердце, которое не выдержало. И только сейчас, стоя и слушая, как женщина вытирает слезы кончиком платка, Олег понял, что воск — это не просто воск, а иглы — это не просто иглы. И что от его шепота что-то действительно может измениться.              — Батюшка? — голос женщины выдернул его из странного оцепенения, и Олег моргнул, возвращаясь обратно, — Вы меня слышите? Когда отпевать-то будем?              Он посмотрел на нее — на заплаканное лицо, на дрожащие руки, на этот бесконечный испуг в глазах, который он видел уже сотни, а может, и тысячи раз, и раньше внутри всегда что-то отзывалось, сжималось, заставляло говорить мягче, брать за руку, объяснять, что смерть — это не конец и ничего страшного не случилось. Сейчас же он просто смотрел и не чувствовал ровным счетом ничего — ни жалости, ни вины, ни страха, ни даже привычной усталости, которая всегда накатывала после разговоров с родственниками усопших.              — В конце недели, — сказал он, и собственный голос прозвучал ровно, слишком ровно даже для него самого. Тетя Клава вздрогнула, но Олег не стал ничего добавлять, не стал смягчать или объяснять, потому что нужных слов в голове не нашлось, а те, что крутились на языке, звучали бы фальшиво. — Пусть родственники приходят завтра к девяти, все обсудим. Сделаем как положено.              Женщина кивнула, торопливо перекрестилась и вышла, оставляя за собой шлейф дешевых духов и сырости от промокшего платка.              Олег прошел к окну, встал, глядя на улицу, на солнце, которое наконец-то выглянуло из-за туч, на заброшенный сад за церковью, отбрасывающий длинные черные тени, которые тянулись по земле, пытались дотянуться до него, обвить пальцами, забраться под кожу. В груди пульсировало что-то живое, что росло, ширилось, заполняло собой все пространство, пока от привычной пустоты не осталось и следа, и Олег провел пальцами по подоконнику, стряхивая невидимую пыль, усмехаясь собственным мыслям.              Он сделал это. Сам. Без Влада, который вечно лез с советами и смотрел своими черными глазами так, словно Олег без него даже дышать не умеет. Без этих дурацких ритуалов с кровью, без начиток, без голосов, которые вечно шипят на ухо, когда пытаешься сосредоточиться. Просто слепил фигурку из воска, повтыкал иглы одну за другой, нашептал что-то, что само лилось изнутри, и все сработало. Сейчас, когда осознание наконец-то пробилось сквозь белый шум в голове, Олег чувствовал только удовольствие. Грязное, неправильное, но такое острое, что внутри все сжималось от этого ощущения и требовало еще, еще, еще.              Он думал, что будет страшно. Или стыдно. Или больно, как в те первые разы, когда каждое неверное движение резало изнутри, впиваясь чувством вины под ребра, напоминая, что он делает что-то не так, что так нельзя, что есть границы, которые переступать не положено, даже если внутри все кипит и требует. Должно быть что угодно — раскаяние, ужас, тошнотворное ощущение собственной неправоты, но внутри царила абсолютная, выбеленная пустота, и только где-то в самом нутре пульсировало тепло, разгоняющее кровь все быстрее, а на границе сознания едва слышно шептали, что все правильно, и голоса эти были такими знакомыми, такими родными, что хотелось зажмуриться и раствориться в них, отдаться, перестать сопротивляться.              Олег провел языком по пересохшим губам, чувствуя, как уголки рта сами собой расползаются в эту дурацкую улыбку, и подумал, что, наверное, это и есть та самая свобода, о которой все вокруг вечно пиздят, но никто так и не может объяснить, как она выглядит, потому что те, кто нашел, молчат, а те, кто не нашел, кричат громче всех, пытаясь убедить себя, что она им и не нужна. Свобода не чувствовать. Свобода не отвечать. Свобода делать и не спрашивать разрешения ни у кого — ни у мира с его ебаными правилами, которые придумали те, кому было страшно, ни у Влада, который вечно пытается его научить, вытащить за рамки, ни у тех, кто остается по ту сторону черты, с их жалостью и сочувствием, от которых хочется блевать. Свобода просто быть. И этого оказалось достаточно, чтобы внутри наконец-то перестало ныть.              Теперь Олег понимал Влада — ту легкость, с которой тот работал, ту уверенность, когда ты просто знаешь, что твоя воля сильнее чужих жизней, почему тот никогда не боялся брать на себя то, что другие называли грехом. Потому что это чувство, когда ты можешь все, стоило любой боли, любой расплаты. Олег заплатил бы снова, не задумываясь, не торгуясь, не просчитывая последствия, потому что теперь он знал, что на той стороне, куда Влад так долго его затягивал, не было ничего, кроме этого спокойствия, этой власти, этого понимания, что ты сильнее и что никакой другой правды, кроме той, которую ты сам себе придумал, вообще не существует.       В голове снова всплыло, как он тогда лепил фигурку, как мять ее было странно и правильно одновременно, как свечи поддавались пальцам, принимая нужную форму, как от тепла рук становились мягче, покорнее, словно знали, для чего их разминают и куда потом войдут эти иглы, которые он втыкал одну за другой — не торопясь, чувствуя, как каждая игла находит свое место, как от этого внутри становится тяжелее, плотнее, как будто он укладывает что-то важное, что больше не вытащить обратно. Внутри разливался тот самый жар, что просыпался по ночам, когда мысли уползали в сторону Влада, а кончики пальцев горели, стоило вогнать последнюю иглу, и Олег вдруг понял, что это одно и то же — то чувство, то желание, то самое удовольствие, растянутое на грани позволенного и запретного. Власть, которую он только что забрал себе, оказалась тем же, чем Влад владел всегда, только он этого никогда не афишировал, потому что ему не надо было доказывать. А Олегу пришлось выдирать эту власть из себя, из страха, из чужого мнения, и теперь он наконец-то знал, каково это — стоять по ту сторону и не спрашивать разрешения ни у кого, даже у собственной совести, которая до этого момента орала громче всех.              Вкус у этой власти оказался приторно-сладким, как тот сироп, которым мама поила их с Сашей в детстве, когда болело горло, и хотелось еще, даже когда уже начинало тошнить от сладости, и Олег усмехнулся собственным мыслям, потому что он уже несколько минут просто стоял и тупо пялился в окно, а внутри не было ни капли того, с чем он просыпался каждое утро последние месяцы — все смыло волной, грязью, чем-то таким, от чего внутри стало чисто, и вместе с этим пришло понимание, которое он не решался назвать вслух, потому что боялся, что если скажет, то оно исчезнет, а возвращаться обратно в ту пустоту, где внутри все ныло и скреблось, не хотелось, не сейчас, не после того, как он наконец-то перестал быть тем, кем его хотели видеть все эти годы.              Олег пошел домой, чувствуя, как на губах оседает этот привкус, и ничем его не смыть, да и не хотелось. Впервые за долгое время внутри не ныло, не просило пощады, не требовало ответов на вопросы, которых он сам себе боялся задать. Только тепло, разгоняющееся от груди к кончикам пальцев, и голос где-то на самом дне сознания, который больше не приказывал, не наказывал, не напоминал о том, что он сделал не так, а просто констатировал факт: наконец-то. Наконец-то правильно.                     

***

                           Влад сидел на кухне в своем кресле, развалившись так, что даже со стороны было понятно — весь мир ему должен по гроб жизни, а он, великодушный, позволяет этому самому миру существовать дальше, и книгу в руках держал скорее для интерьера, чем для чтения. Олег вошел и тот поднял глаза, проводив его долгим изучающим взглядом, и в этом взгляде не было ни привычной колкости, ни той ебанутой насмешки, которой Влад обычно встречал, а было что-то другое, от чего у Олега внутри все неприятно сжалось, будто кто-то холодной ладонью сдавил внутренности, и только потом Влад улыбнулся.              — Ну и? — голос звучал лениво, с той интонацией, когда собеседнику в принципе плевать на ответ, но он все равно спрашивает, потому что любит смотреть, как человек напротив подбирает слова, — Поздравляю, кстати. Второй самостоятельный шаг. Ощущения как?              Олег прошел к столу, сел, уставился на собственные руки. Чистые. Без единой царапины, без крови, без того черного налета, который въедается под ногти после таких вещей, когда кажется, что отмыть это уже невозможно, и остатки чужого присутствия будут въедаться в кожу еще несколько дней, пропитывая ее той самой тяжестью, которая потом не смывается даже самой жесткой мочалкой. Сейчас ничего. Пальцы слушались, нигде не саднило, даже той привычной, всегда фоновой усталости не было, которая поселилась в нем еще с первой практики и с тех пор не отпускала, став такой же родной, как собственная тень. Олег разжал пальцы, снова сжал, проверяя, и внутри разрасталось какое-то непривычное, почти пугающее спокойствие, от которого хотелось то ли смеяться, то ли разнести тут все к херам, потому что привык он к другому — к гулу в голове, к тяжести в руках, к тому, что каждый раз после ритуала приходится оттирать кровь из-под ногтей и отмахиваться от голосов, которые еще несколько дней лезут в сознание, стоит только Владу расслабить эту защиту.              — Никак, — выдохнул он. — Вообще никак. Словно и не было ничего.              Влад усмехнулся, и в этой усмешке было что-то до жути предсказуемое, то, что он знал наперед еще до того, как Олег открыл рот. В его взгляде смешалось понимание с чем-то почти снисходительным, и Олега это задело, хотя виду он не подал, только откинулся на спинку стула, наблюдая, как Влад поднимается, потягивается, разминая затекшую шею. Олег скользнул взглядом по линии позвонков, по тому, как напряглись мышцы на руках, когда тот закинул ладони за голову, оголяя татуировку на шее, под которой должна биться вена. Олег знал, как она бьется, знал, потому что в том сне прижимался к этому месту губами, чувствуя пульсацию под языком, и сейчас внутри привычно сжалось от этого знания. Влад не замечал взгляда, или делал вид, что не замечает — ему нравилось, когда на него смотрят, нравилось ощущать себя центром чужого внимания, и Олег это знал, как знал и то, что сейчас его разбирают по кусочкам где-то там, в чужой голове, раскладывая на составляющие, и от этого становилось одновременно мерзко и сладко.              — Это нормально, — Влад подошел к столу, встал напротив, наклонился, упершись ладонями в столешницу, сократив расстояние так, что их лица оказались почти вровень, и Олег видел теперь каждую морщинку у чужих глаз, видел, как тот прищурился, и внутри привычно екнуло от близости, от запаха, от того, как Влад умел забираться внутрь одним только взглядом, — Пройдет. Потом начнешь чувствовать. Сначала — легкость, потом удовлетворение, а потом желание снова. И с каждым разом оно будет только сильнее. Каждое имя, каждое слово — и ты уже тянешься за следующим, потому что этот кайф сложно с чем-то сравнить. Это, знаешь ли, не дорожка по выходным. Здесь подсесть проще. Хотя чего я рассказываю, тебе ли не знать.              Он говорил это так, будто читал лекцию, будто не замечал, как Олег сжимает пальцы в кулак под столом, впиваясь ногтями в ладонь, лишь бы не дышать так часто, лишь бы не показывать, насколько сильно этот голос, эта близость, эта рука, которая могла бы сейчас лечь на затылок и притянуть ближе, действуют на него. Влад всегда знал, какие кнопки нажимать, и Олег ненавидел себя за то, как легко поддавался, как тело вспоминало чужое тепло быстрее, чем голова успевала выстроить защиту. Это было несправедливо, как и все, что между ними происходило, но Олег давно перестал ждать справедливости от того, кто сам себе придумал правила и даже не собирался их нарушать.              — Поздравляю, — повторил он почти ласково, — Теперь ты — не просто отец Олег, который отпевает покойников. Теперь ты — тот, кто их делает. Понимаешь разницу?              — Понимаю, — ответил Олег, и голос прозвучал ровнее, чем он ожидал, — и что теперь? Мне благодарность от епархии выпишут или сразу анафему?              Влад выпрямился, улыбаясь той самой улыбкой, которая всегда действовала на Олега лучше любого приворота.              — Теперь — живем дальше, — сказал он легко, как будто речь шла о чем-то совершенно обыденном, — На неделе отпевание, потом твои приходские дела, слухи, пересуды, вечная беготня. Только теперь ты знаешь, чего раньше не знал. Что можешь. Что сильнее. А они просто грязь, которую можно стереть, если захочется.              Он отошел к окну, встал спиной, и Олег остался смотреть на его затылок, на линию плеч, на то, как свет обтекает силуэт, делая его почти нереальным.              — Хочешь, расскажу, как он умер? — сказал Влад не оборачиваясь, — Сидел на крыльце, курил, думал о чем-то. А потом схватился за сердце. Побелел, упал, смотрел в небо и не понимал, что происходит. И последняя мысль у него была о тебе. О том, что ты знаешь. Все про него знаешь. Что ты...              — Заткнись, — перебил Олег, и сам удивился, как резко это вырвалось, — Не надо. Мне все равно.              Влад наконец обернулся. Смотрел долго, изучающе, с выражением, которого Олег так и не научился читать: в черных глазах не мелькнуло ни жалости, ни злорадства, ни даже привычного раздражения, которое въелось в эти черты, казалось, намертво — просто смотрел, и все. Внутри у Олега что-то противно скребануло, потому что этот взгляд всегда означал только одно: Влад видит больше, чем Олегу хотелось бы показывать.              — Хорошо, — сказал он уже совсем другим голосом, спокойным таким, бытовым, — Значит, все равно. Тогда чай будешь? Я вскипятил, пока тебя ждал.              Олег усмехнулся уголком рта, даже губ не разжимая, потому что внутри все перекрутилось от этого: от чая, от того, что Влад ждал, от того, как легко он переключился с чужой смерти на кипяток в чайнике. Словно для него было самым нормальным делом — сначала разложить перед Олегом чужие последние минуты, а потом предложить выпить чаю. И в этой смене регистров было что-то настолько владовское, что Олега накрыло дикой, разрывающей нежностью пополам с тошнотой, и он уже не понимал, что из этого сейчас победит — улыбка или рвотный позыв.              — Буду. Наливай.              Влад кивнул, подхватил чайник, налил в кружку, поставил перед Олегом, сел напротив и раскрыл книгу на том же месте, где оставил — ровно с таким видом, что ему абсолютно плевать, что там сейчас творится у Олега в голове. Олег знал эту игру, они оба в нее играли месяцами, но сегодня хотелось не играть, а схватить Влада за плечи, встряхнуть, заставить посмотреть в глаза и спросить: ты вообще чувствуешь хоть что-нибудь или тебя только твоя книга и интересует.              Олег пил чай, смотрел в окно, и внутри, в груди, пульсировало что-то сладкое, теплое, почти невыносимое, расползалось под ребрами, заполняло собой все пространство, которое еще недавно было выжжено дотла. Он снова сделал это. Он смог. Он, сука, тот, кто решает, тот, кто забирает, и от этого осознания в голове шумело так, что хотелось вскочить, разбить эту дурацкую кружку об стену, выкрикнуть что-нибудь совсем тупое, но слова катились где-то под языком, не складывались, только давили изнутри. Хотелось проговорить их вслух, раскатать по слогам, посмотреть на реакцию Влада — на то, как дернется его бровь, поползет вверх эта его вечная усмешка, от которой хочется то ли вмазать, то ли вцепиться в губы и не отпускать, но Олег сдержался. Не время, не сейчас, не здесь.       Влад с этой своей книгой тоже хорош — сидит, в душу не лезет, не задает тупых вопросов, не пытается подколоть, но одним своим присутствием давит так, что дышать тяжело. Олег чувствовал его взгляд, хотя тот даже головы не поднимал. Влад всегда так умел — смотреть, не глядя, давить, не касаясь, и это бесило, потому что Олег не мог понять, какого хера ему вообще не все равно, какого хера он сидит здесь и ждет, когда Влад что-нибудь скажет, когда соизволит заметить, что Олег не просто чай пьет, не просто в окно пялится, а переживает что-то важное, что-то, что переворачивает все внутри с ног на голову.              Олег поставил кружку, взял блокнот, открыл на чистой странице, замер на секунду, провел пальцами по краю листа, чувствуя шероховатость бумаги, и уже знал, что напишет, знал еще до того, как взял ручку.              — Что, опять? — спросил Влад, не поднимая глаз от книги.              Голос ровный, без интереса, но Олег чувствовал этот интерес кожей. Влад всегда такой — делает вид, что ему похуй, а сам каждую черточку считывает, каждое движение фиксирует, чтобы потом, если что, предъявить. Олег давно научился это игнорировать, потому что если на каждую выходку Влада реагировать, можно свихнуться к херам собачьим, и сейчас он даже не повернул головы, просто бросил короткое «ага» и начал писать.              Ручка заскользила по бумаге, буквы ложились ровно, спокойно, почти красиво. Имя. Дата. Три коротких слова, от которых внутри разливалось странное тепло, от которого в груди распирает и дышать становится легче, потому что что-то важное наконец встало на свое место. Олег коротко улыбнулся собственным мыслям, перевернул страницу, даже не глядя на то, что написал.              Влад все еще смотрел в книгу, но уголок его рта чуть заметно дернулся — почти незаметно, если бы Олег не знал, куда смотреть, если бы он не выучил каждую черточку этого лица так, как выучивают карту местности, по которой потом ходят всю жизнь, знают каждый поворот, каждую яму, каждое место, где можно споткнуться. Сейчас они оба чувствовали одно и то же, и это знание не требовало слов, не требовало касаний, просто было где-то внутри, пульсировало в такт сердцу, от чего становилось почти спокойно, почти хорошо, почти так, как должно быть.       Олег откинулся на спинку стула, смотрел, как Влад переворачивает страницу, как хмурится, делая вид, что читает, как палец скользит по строчкам, не двигаясь с места, и думал о том, что, наверное, в этом и есть весь смысл — сидеть напротив, чувствовать чужое присутствие, знать, что ты сделал что-то правильное, и не надо ничего объяснять, не надо оправдываться, просто быть здесь и ждать, пока Влад наконец поднимет голову и посмотрит так, как смотрит, когда думает, что Олег не видит.