Каждому нужен хозяин

      Влад откинулся в кресле у печки, вытянул ноги и сложил руки замком на животе, тупо пялясь на огонь сквозь приоткрытую дверцу. В свете пламени его лицо казалось почти живым, тени плясали, делали его похожим на человека, на того, кем он когда-то пытался казаться, сводя Олега с ума. На щеке все еще алел кровавый развод — не смыл, специально оставил, будто хотел запомнить этот день во всех красках. Олег смотрел на этот след и думал о том, как несколько минут назад те же пальцы, которые сейчас лежали безвольно на животе, сжимали его бедра, вжимали в дверь, дрожали.       Олег сел напротив на табурет и сразу же пожалел об этом. Он опустился на жесткое дерево слишком резко, и внутри что-то неприятно потянуло, заставив замереть на секунду и закусить губу, чтобы не выдать себя. Он инстинктивно приподнял таз, перенес вес на левое бедро, но деревянное сиденье все равно давило, напоминая о себе с каждым движением, и он поерзал, сместившись на самый край, где ножки стояли неровно, чуть не завалился набок, но вовремя ухватился за край стула. Казалось, не существовало ни одной позы, в которой можно было расслабиться и забыть о том, что внутри все саднит, и когда он выпрямил спину, пытаясь сесть ровно, поясница заныла с новой силой, и Олег сдался, просто замер, стараясь не двигаться лишний раз.       Влад перевел взгляд на него, когда Олег поерзал в третий раз. Темные глаза скользнули по его лицу, задержались на закушенной губе, на пальцах, вцепившихся в край стула, спустились ниже, туда, где Олег сидел, чуть подавшись вперед и где каждое движение выдавало его с потрохами.       — Неудобно? — спросил он без насмешки, скорее констатируя факт, и Олег кивнул, не пытаясь врать.       — Табуретка дурацкая, — буркнул он, хотя оба знали, что дело не в табуретке.       Влад понимающе усмехнулся уголком губ и снова отвел глаза к огню. Внутри у Олега все равно тянуло, и когда он чуть кашлянул, прочищая горло, боль снова отозвалась внизу живота короткой вспышкой, заставив задержать дыхание и зажмуриться на секунду. Влад заметил это — его пальцы на животе сжались крепче, желваки заходили ходуном, хотя лицо оставалось почти равнодушным. Он смотрел на огонь, делая вид, что ему все равно, но Олег видел, как напряглись его плечи, как он сидел неестественно спокойно, как внутри у него все кипело, иначе не дрожали бы пальцы, когда он открывал кран в ванной и не сжимал бы челюсть так, что зубы скрипели.       — Ты не смыл, — сказал Олег, кивнув на его щеку.       Влад усмехнулся, даже не поворачивая головы, и Олег заметил, как дрогнули его пальцы, когда он переплел их чуть сильнее.       — Оставлю на память, — сказал он почти лениво. — Чтобы помнить, как один деревенский затворник с тревожным типом привязанности и пограничным расстройством меня уделал. Буду внукам рассказывать, если они у меня вообще когда-нибудь будут. Хотя с такой родословной…       — Какие внуки? Ты же...       — Да шучу я, — поморщился Влад, перебивая на полуслове. — Не бери в голову. Просто пытаюсь пошутить, чтобы не начать выть. Пока получается так себе.       Олег кивнул и снова уставился на огонь. «Тревожный тип привязанности и пограничное расстройство». Влад сказал это так, будто диагностировал его прямо сейчас, глядя на то, как Олег сидит на табуретке и кусает губы, как едва заметно ерзает, пытаясь найти положение, в котором не будет так сильно саднить внутри. Может, так и было. Может, Влад за это время выучил его лучше любого врача, лучше его самого. Олег помнил, как Марат Алимжанович водил ручкой по бумажке, подчеркивая какие-то слова, и говорил про эмоциональную нестабильность, про импульсивность, про этот дурацкий страх быть покинутым. «Над этим нужно работать отдельно», — сказал тогда психиатр, а Олег подумал, что это просто медицинские термины, просто набор букв, который ничего не значит.       Сейчас, сидя напротив существа, которое могло сожрать его душу, но почему-то предпочло сжимать его так, будто от этого зависело все его существование, Олег понимал, что Влад был прав. В его реакции на все — на боль, на страх, на эту невозможную, разрывающую изнутри привязанность к тому, кто по всем законам должен был быть врагом — было что-то глубоко пограничное, что-то, что врачи называли сложными словами, а на деле означало просто: он не умеет любить ровно. Он умеет только гореть или замерзать. И сейчас он, кажется, горел, и это было самым пограничным из всего, что он когда-либо делал.       Влад тем временем смотрел на свои пальцы, будто видел их впервые и пытался запомнить каждую линию, каждый след, который на них остался. Может, у бесов и правда нет привычки оставлять что-то после себя. Может, Влад — или как там его зовут на самом деле — вообще никогда ни за что не держался, потому что держаться не умел. Олег поймал себя на мысли, что даже сейчас, когда Влад пытается шутить, он выглядит так, будто внутри у него все еще саднит — не физически, а там, где у нормальных людей душа должна быть, а у него, наверное, просто выжженная пустота. И от этого осознания стало грустно, просто по-человечески грустно, без привычного страха перед тем, что в нем живет, без желания убежать или защититься, просто грустно, потому что рядом сидит существо, которое не должно было чувствовать ровным счетом ничего, но почему-то чувствовало все и сразу, и это «все» разъедало его изнутри.       — Грустно мне, — вдруг сказал Олег, и Влад даже не понял сначала, к чему это он.       — Чего?       — Грустно, говорю, — Олег пожал плечами, все еще глядя куда-то в пламя. — Когда ты расстраиваешься. Вот смотришь на тебя сейчас — и грустно. Сам не знаю почему.       Влад замер на секунду, переваривая эту информацию, а потом коротко хохотнул — без капли веселья, скорее для того, чтобы не задохнуться от абсурдности происходящего.       — Грустно ему, — протянул он, растягивая слова, — Блять, Олег. Ты серьезно сейчас? Я скоро с тобой к праотцам отправлюсь, у меня вся морда в твоей крови, в башке такое творится, что мама не горюй, а тебе грустно? — он хмыкнул и мотнул головой, закатывая глаза. — Охуенный у тебя диапазон эмпатии, прямо Будда хренов. Сидишь тут, медитируешь на мои страдания.       — Ну не орать же мне, — Олег дернул плечом, наконец отрывая взгляд от огня и переводя его на Влада, и тот сразу отвел глаза, не выдержав, и это было так по-взрослому и так по-детски одновременно, что Олегу захотелось рассмеяться. — Ты и так весь извелся, я же чувствую. Если я еще начну орать, легче тебе от этого явно не станет. Только хуже сделаю.       Влад открыл рот, чтобы выдать очередную язвительность, но закрыл обратно. Он моргнул пару раз, прогоняя наваждение, и снова уставился в огонь.       — Знаешь, — сказал Влад после долгой паузы, и голос у него был задумчивый, почти отстраненный, будто он разговаривал сам с собой, просто позволяя Олегу подслушивать. — А ведь я должен был это предвидеть. Ты всегда был непредсказуемым. С самого начала, блять. Когда я впервые тебя увидел — не в этом селе, куда ты сбежал от голосов, а раньше, в Москве, в коридоре той психушки, куда ты ходил проверять, не шизанулся ли окончательно. Помнишь?       Олег вздрогнул, но промолчал. Помнил. Конечно, помнил. Эти бесконечные тесты, эти вопросы, на которые он не знал ответов, эти бланки с диагнозами, от которых хотелось выть, потому что они не объясняли ровным счетом ничего. Он помнил, как тряслись руки, когда он заходил в кабинет, как врач листал его карту и говорил ровным, безэмоциональным голосом о том, что нужна терапия, и что справляться с этим в одиночку не получится. Он помнил, как вышел оттуда и почти бегом спустился на первый этаж, потому что не мог больше находиться в этом здании. И тогда он никого не заметил. Не мог заметить. Он вообще ничего не замечал вокруг — только свои пальцы, которые никак не переставали дрожать, и тяжелую дверь, которую пришлось толкать плечом.       А Влад стоял там. Смотрел. И Олег прошел мимо, даже не подняв глаз.       Сколько еще было моментов, когда Влад был рядом, а Олег не замечал? Сколько раз он чувствовал чужой взгляд на себе, но списывал на паранойю, на остаточные явления болезни, на то, что ему просто кажется? Сколько раз он сам, своими руками, закрывал глаза на то, что происходило на самом деле, потому что правда была слишком страшной, чтобы в нее верить?       — Я услышал, что тебе там надиагностировал этот Мар… как его… Марат Алимжанович, да, врач этот твой, — Влад усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Я тогда чуть не заржал в голос, потому что это было одновременно смешно и пиздец как обидно. А ты сидел, смотрел в эту бумажку так, словно она могла объяснить тебе, почему в голове голоса, почему ты видишь то, чего никто вокруг не видит, почему ты не такой как все. Я там в коридоре стоял, свою очередь ждал к завотделением, у меня сделка намечалась — экземпляр один нашелся просто мед, столько боли внутри, столько страха, идеальный сосуд для подселения, короче. А тут ты выходишь из кабинета с этой бумажкой, даже не посмотрел на меня. Просто прошел мимо, весь потерянный, носом в телефон уткнулся, брату строчишь, чтобы забрал тебя отсюда. Плечом меня задел, извинился на автомате и пошел дальше, как будто я пустое место.       Олег молчал, вцепившись пальцами в табуретку, и Влад, кажется, даже не ждал ответа.       — А я смотрел тебе вслед и думал только одно: какой же охуенный экземпляр — чистый, светлый, с этой его надеждой, что голоса в голове можно вылечить таблетками. Месяц, думаю, ну два, ну максимум три — и ты мой, схема сто раз обкатанная, сотни душ через нее прошли, и каждая как по маслу, и я тогда обрадовался, потому что сделка быстрая, добыча жирная, старшие будут довольны.       Он замолчал на секунду, глядя в огонь, и пламя, отражающееся в его глазах, делало их темными-темными, почти черными.       — А потом ты исчез. Уехал в эту глушь к попам, которые бесов святой водой отчитывают и всерьез думают, что это работает. Ну да, работает, конечно. И я ждал — думал, все, сейчас сломается, приползет, сам попросит помощи, потому что без меня ему никак. Месяц прошел, два прошло, полгода — полная тишина. Три года, Олег, я тебя ждал, и это пиздец как бесило, потому что я никогда никого не жду, это не моя метода.       — Три года? — переспросил Олег тихо, и голос его сел на последнем слоге.       — Три ебучих года, — Влад даже не посмотрел в его сторону. — Старшие начали подъебывать, спрашивать, где результаты, а я им сказал, что взял новую перспективную цель, что ты станешь моей самой жирной добычей, и они отстали, одобрили план, потому что за весь свой долбаный опыт я ни разу не ошибался, привыкли, что я приношу результат в конверте к назначенному сроку и у них даже сомнений не возникало, что на этот раз будет иначе. А потом я оказался в этой дыре и увидел тебя на крыльце: ты сидел, смотрел на закат, о чем-то своем думал, светлый такой, недосягаемый, и до меня вдруг дошло, что другого такого не будет, потому что ты единственный, кто за три года не сломался и остался собой, упрямым, цельным, каким-то нереально живучим.       Олег вдруг понял, что дышит неровно. В груди теснилось что-то почти болезненное, и он никак не мог разобрать — злость это, обида или, блять, какая-то непрошеная благодарность. Влад ждал его три года, три года, сука, и стоило ему один раз показаться на горизонте, и Влад пришел. Не сразу, не в тот же день, не на следующий месяц, но пришел, и от этой мысли стало одновременно тепло и мерзко: тепло потому что кто-то его ждал, а мерзко потому что этот кто-то оказался бесом, который с самого начала хотел его сожрать, использовать по полной программе, а потом, возможно, выкинуть, как ненужный материал.       — Ты поэтому пришел? — спросил Олег, и голос его сел окончательно. — Потому что я оказался слишком сложным экземпляром? Не хотел сдаваться как все остальные, и тебя это так задело, что ты решил довести дело до конца любой ценой.       — Я поэтому ввязался в это по-настоящему, — поправил Влад почти устало. — Я захотел тебя не как очередную бумажку для отчетности, и мне было насрать на контракты и показатели, потому что я просто не мог больше притворяться, что эта партия для меня ничем не отличается от сотни других. Без тебя она оставалась незакрытой, а я, сука, привык закрывать все сделки, даже если для этого приходилось вкладывать в одного человека больше времени и сил, чем в целую толпу.       Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями, и продолжил уже тише.       — И это уже был не просто контракт, а какая-то ебаная одержимость, и я не мог объяснить даже самому себе почему мне так важно чтобы ты подписал именно со мной, почему я не могу просто взять и переключиться на другого более сговорчивого, ведь они же были, были вокруг идиоты которые сами вешались мне на шею, а мне нужен был только ты.       Олег хрипло усмехнулся и как-то обреченно покачал головой, но Влад даже не посмотрел в его сторону.       — Я стоял за углом, смотрел на тебя и думал: этот человек меня переиграл, даже не подозревая, что мы вообще какую-то игру ведем. И вот здесь я понял, что отступать некуда, потому что старшие не простят мне пустые обещания. Не простят, что я три года гонялся за одним человеком и вернулся ни с чем. Они сожрут меня и неважно, сколько сделок я закрыл до этого, потому что для них ты был не просто целью, а тестом на прочность. Поэтому довести дело до конца стало единственным способом выжить, и это пиздец как бесило. Три года, сука, я вбухал в тебя больше сил и времени, чем в сотню других душ вместе взятых, и если сейчас свалю просто так, с пустыми руками, все коту под хвост. Я ввязался в эту игру не потому что хотел, а потому что выхода у меня не было, и каждый раз, когда я смотрел на тебя, внутри все выкручивало от мысли, что я не могу позволить себе проиграть, даже если победа будет стоить мне последних нервов.       Влад криво усмехнулся и произнес, передразнивая кого-то:       — «Или ты забираешь его, или мы забираем тебя» — примерно так мне и обрисовали ситуацию, когда я в очередной раз попытался объяснить, что ты не ломаешься, что ты какой-то бракованный экземпляр, на котором вся моя идеальная схема дает сбой и летит к чертям собачьим. А они просто молча смотрели на меня, и это было в сто раз страшнее, потому что я отлично знал, на что они способны и что просто так меня никто не отпустит, даже если я приползу на коленях и буду умолять.       — И что дальше? — хрипло спросил Олег.       Влад пожал плечами, хотя внутри все сжалось от этого вопроса, потому что дальше было как раз то самое, о чем он не хотел вспоминать.       — Дальше я решил, что если гореть, то красиво, и пошел ва-банк. Сидеть и ждать, пока ты сдашься, было выше моих сил, так что я выкинул все правила, все свои отработанные схемы и начал делать то, что считал нужным, даже если со стороны это выглядело как полный пиздец. И самое смешное — когда я перестал играть по нашим правилам, стало только хуже. Потому что я наконец увидел тебя настоящего, а не очередную галочку в отчете, и понял, что меня поимели по-крупному. С самого начала подсунули единственного человека, от которого я не смогу просто так отмахнуться.       Он замолчал, стиснув зубы так, что желваки заходили ходунами, и Олег увидел, как дернулся кадык на его шее.       — Вот это и есть тот самый момент, когда план пошел по пизде. Я уже не хотел тебя забирать, я хотел, чтобы ты просто был. Смотрел на меня, говорил все что угодно, хоть ругался, хоть молчал — мне было плевать. Ты стал моей целью еще в тот день в коридоре, но где-то по дороге цель перестала быть просто целью. Это превратилось во что-то такое, для чего у меня даже названия нет, потому что за все мое существование я ни разу с таким не сталкивался. Нас не учат таким вещам, понимаешь. Нас учат жрать, забирать, давить, а не…       Он резко замолчал, отвернувшись к огню, и Олег видел, как напряглись его плечи.       — А потом, когда ты влез в ритуал, я в первый раз за всю свою гребаную вечность реально испугался, — выдохнул Влад. — Не того, что старшие узнают — это, само собой, пиздец как страшно, но терпимо, потому что там хотя бы понятно, чего ждать, а того, что этот дурацкий осколок твоей надежды впился в меня и теперь сидит внутри, жрет меня по кускам. Что я стал слабым, что теперь ты можешь меня не выбрать, и я останусь ни с чем. И дело не в договоре, договор-то сработает, куда он денется, а в том, что мне теперь не насрать. Впервые за всю мою бесконечную тупую вечность мне было не насрать, и этот факт разъебал меня сильнее, чем любые обязательства перед кем бы то ни было.       Внутри у Олега все ходило ходуном, горло сдавило так, что ни выдохнуть, ни сглотнуть нормально не получалось, но он просто сидел и слушал, боясь перебить, потому что Влад никогда не говорил так много. Никогда не признавался ни в чем, а уж тем более в таком. Он вообще не был создан для этих разговоров, для этих слов, которые сейчас выходили из него с таким трудом, словно он не говорил, а выплевывал себя по кускам, раз за разом, и каждый следующий кусок давался все тяжелее.       — И что теперь? — спросил Олег, сам не зная, что надеется услышать.       — Теперь меня трясет от одного этого дурацкого «если», — Влад дернул плечом, откинул голову на спинку кресла и уставился в потолок, потому что смотреть на Олега было все еще невозможно. — И знаешь, что самое смешное? Я не жалею. Это, блять, единственная сделка, на которую я потратил столько сил, что хватило бы на сотню других, единственная, где я реально рисковал, и единственная, где я проиграл. Проиграл по всем статьям, слился в сухую, в ноль, в минус, и даже не могу на тебя злиться, потому что знаю — если бы можно было отмотать, если бы кто-то дал этот дурацкий шанс вернуться и сделать все иначе, я сделал бы то же самое. Снова, и снова, и снова, пока хватило бы дури, а дури у меня, Олег, знаешь ли, дохуя.       Он замолчал, провел ладонью по лицу, и Олег видел, как дрожат его пальцы, как он вжимает ногти в кожу, чтобы хоть как-то успокоиться, но не получается, и от этого становится только хуже, потому что Влад всегда умел держать лицо, а сейчас не мог даже этого.       — Не хочу даже знать, каким словом вы там это называете, я не умею в эту возвышенную хуйню, я умею в сделки, а ты стал моей самой охуенной незакрытой сделкой, которую я даже закрывать расхотел в какой-то момент, представляешь.       Олег втянул воздух, собираясь что-то сказать, но в горле все еще стоял этот дурацкий ком, и ни одного слова выдавить не получалось, кроме шумного выдоха и дрожи, которую он старался спрятать, но Влад все равно чувствовал, потому что они теперь так устроены, потому что это уже навсегда. Внутри все кипело, перемешивалось в какую-то дикую кашу из страха и облегчения, из злости и нежности, и он просто сидел, смотрел на Влада и не мог поверить, что это существо — его. Что это существо вообще чье-то, потому что Влад никогда не был чьим-то, кроме его братии, а теперь сидел разбитый, уставший, с дрожащими руками и говорил такое, от чего у Олега сердце разрывалось на куски, и он не знал, как теперь собирать их обратно.       — Ты — мой главный проеб, Олег, — выдохнул Влад почти с какой-то обреченной усмешкой. — И, наверное, самое охуенное, что вообще случалась со мной за всю эту долбаную вечность.       Олег смотрел на него и не мог пошевелиться, потому что слова эти встали где-то поперек горла, и только спустя несколько бесконечных секунд до него начало доходить. Влад рисковал не контрактом и не какими-то там штрафами от начальства. Влад рисковал всем — своей сущностью, своей вечностью, своим существованием, тем самым, что делало его тем, кем он был, тем, ради чего бесы вообще соглашаются на сделки, а не посылают хозяина нахуй при первой же попытке пересмотреть условия или заикнуться о том, что, может быть, стоит делать что-то не по их правилам. Ради чего? Ради того, чтобы сейчас сидеть на этой кухне, смотреть на огонь и знать — он выбрал не душу по договору, а человека, которого никогда не должен был замечать, которого по всем их бесовским законам полагалось использовать и выбрасывать, а он вместо этого сидел и смотрел, и внутри у него горело так, как не горело никогда в жизни.       — Ирония, да? Вселенская такая хуйня. Бес, который хвастался, что ни разу не провалил контракт, в итоге подписал себе смертный приговор, потому что завалил самую важную сделку.       — Ирония, — повторил Олег тихо, глядя в огонь, потому что спорить не хотелось, да и незачем было. Влад и сам все знал.       Олег вдруг понял эту простую и одновременно пиздец какую страшную вещь: Влад сейчас говорил о том, чего никогда не умел и не должен был чувствовать по определению, потому что внутри у бесов отродясь не было места ни для чего, кроме голода, жажды и того дерьма, что их кормило всю эту бесконечную жизнь, всю цепочку сделок и контрактов, где не нашлось бы угла ни для слабости, ни для сомнений, ни для того, чтобы сидеть и тупо пялиться в стену, и думать — а жив ли этот долбаный медиум или опять встрял в какую-нибудь херню похуже предыдущей. Схемы, контракты, взаимовыгодные условия — единственный язык, который они вообще понимали, а любовь, преданность, идиотское желание быть рядом просто потому что хочется — такого в их словаре никогда не существовало, и Олегу становилось страшно от одной мысли, как Влад вообще смог вытерпеть все это внутри себя, не разорвавшись на куски от такого противоречия.       Весь его ебаный план пошел по пизде только потому, что Олег со своим тупым упрямством, с желанием быть рядом везде и всегда, с этой бесконечной дурацкой надеждой случайно, сам того не понимая, заставил Влада чувствовать то, чего тот просто не мог в принципе, и это было даже не смешно, а страшно — осознавать, что ты можешь уничтожить кого-то просто своим существованием. Да что там — не мог, не должен был, не смел, потому что такие вещи для его братии считались слабостью, а слабость в их мире стоила дороже, чем чья-то жизнь, она стоила всего, что этот мир мог дать, и если бы кто-то из старших узнал, что Влад позволил себе такое, его бы просто стерли, даже не спросив, хочется ему этого или нет.       Только вот оказалось, что все он мог, и это чувство внутри, которое Олег даже боялся называть вслух, потому что назвать — значит наконец признать, а признать — значит сделать реальным, оказалось настолько знакомым и правильным, что он усмехнулся и покачал головой, потому что ирония, сука, и правда была вселенская. Он сломал беса просто существуя рядом, просто отказываясь сдаваться, и в этом было что-то до ужаса несправедливое и одновременно щемяще-правильное, как будто они оба всю жизнь готовились к этому моменту, просто не знали об этом.       — А ты говорил, чувствовать не умеешь, — тихо сказал Олег. — Врал.       Влад помолчал несколько секунд, оттягивая этот момент, а потом все-таки оторвал взгляд от своих рук и посмотрел на Олега.       — Не врал, — сказал Влад. — Просто забыл, как это делается. А ты напомнил.        Олег сидел и думал о том, что Влад только что рассказал ему то, что должен был хранить в секрете до самого конца. Свою слабость, свою ошибку, свой проеб, который стоил ему свободы, имени, всей этой его чертовой природы. И Влад знал, что Олег это запомнит и использует — не со зла, просто потому что знание это сила, а Олег никогда не был дураком, чтобы разбрасываться такой силой. Но Влад все равно сказал. Потому что доверял. Потому что, наверное, впервые за все свое бесконечное, полное сделок и лжи существование доверял кому-то настолько, чтобы показать свое настоящее лицо. Без масок, без бесовской защиты, без этой вечной игры в сильного.       Олег просто смотрел на этого странного, невозможного, абсолютно нечеловеческого Влада, который на самом деле никогда не был просто Владом, и думал только об одном. Может, это и есть то самое счастье, про которое пишут в книгах, про которое говорят люди в очередях и по телевизору, про которое он сам не смел даже мечтать, потому что слишком хорошо знал, чем заканчиваются надежды. Не когда тебе легко и не когда мир рассыпается в розовых блестках, а когда ты смотришь на кого-то и понимаешь, что готов не спать ночами под этот бесконечный вой голосов в голове, готов слышать их вечно, готов на любую самую дикую хуйню, лишь бы этот кто-то был рядом, лишь бы смотрел так, как сейчас, лишь бы называл уникальным, единственным — лишь бы, сука, не уходил.       — Слушай, — Олег поерзал, устраиваясь удобнее и снова поморщился, когда внутри что-то привычно потянуло, и от этого жеста Влад перевел на него внимательный взгляд, но ничего не сказал, только носом дернул, будто принюхиваясь, — А что теперь? Ну, в смысле, жить как будем? Работать там, все дела?       Влад только плечами повел. Лениво так, расслабленно, будто речь шла о какой-то неважной фигне.       — А я знаю? — он приподнял бровь, глядя на Олега почти насмешливо, — Ты у нас теперь главный, забыл? Хозяин, блять. Тебе решать. Я в подчинении теперь. Буду приказы выполнять, в углу сидеть, рот на замок. Советы давать, если попросишь. Не попросишь — тоже молчать буду, не маленький все-таки, сам разберешься. — Влад скривил губы в усмешке, — Я теперь типа домашнее животное, только без поводка. И без намордника, кстати. Это важный пункт.       Усмешка вышла усталой, но в ней уже не чувствовалось той горечи, с которой они затевали этот разговор пару часов назад. Скорее какое-то дикое любопытство, будто Влад и правда не знал, что будет дальше, но ему вдруг стало интересно узнать — в первый раз за очень долгое время ему стало что-то интересно по-настоящему.       — Домашнее животное, — повторил Олег, — Ты?       — А что? — Влад вскинул бровь, наигранно возмущаясь, но глаза оставались спокойными, почти теплыми, что ли, — Не похож? Шерсти маловато, это да, — он провел ладонью по собственной руке, задерживаясь на запястье, там, где кожа была тоньше, — и холодный. Согласен, не фонтан. Но в остальном — идеальный пес. Преданный, злой, кусаю только чужих. Своих — лижу, — он сделал паузу и добавил почти серьезно, глядя Олегу прямо в глаза: — Иногда. Если настроение подходящее. И если попросишь красиво.       Олег фыркнул коротко, будто забыл, как вообще смеяться, и Влад краем глаза заметил, как дернулись его губы.       — Ты невыносим, — сказал он, и в голосе проскользнуло что-то нежное, — Ты хоть сам это понимаешь?       — А то, — Влад дернул подбородком, запрокидывая голову на спинку кресла и прикрывая глаза. — И че дальше? Живи теперь с этим. Сам выбрал, сам привязался, сам теперь и расхлебывай.       Он развалился в кресле максимально расслабленно, почти показушно, но Олег чувствовал кожей — там, глубоко, за всей этой бравадой, у Влада все еще саднило.       — И потом, — Влад помолчал, собирая мысли в кучу, — мы теперь повязаны. Туда-сюда. Куда ты со своей экстрасенсорикой сунешься — туда и я за компанию. На реку топиться прешься? Значит вместе. В ад собрался — ну здравствуй, дом родной, принимай двоих. Работа у меня теперь такая, Олег. Охрана, сопровождение, подстраховка, можешь называть это как хочешь. И не надо благодарности, все равно не отвяжешься, я липкий как банный лист, ты же знаешь.       Олег смотрел на это вечно холодное существо, которое сейчас сидело у печки, огонь плясал на его лице, делая его почти настоящим, почти доступным, а в груди сжималось так сильно, что дышать больно, потом отпускало, и снова накатывало, только уже по-другому, теплом разливаясь где-то под ребрами.       — Ты меня пугаешь, — выдал Олег, не отрывая взгляда. — Когда ты такой... ну такой.       — Какой? — Влад приоткрыл один глаз лениво.       — Нормальный.       Влад усмехнулся, уголки губ дернулись в этой его фирменной полуулыбке, от которой у Олега всегда внутри все переворачивалось.       — Привыкай, светлячок. — Влад специально растянул это дурацкое прозвище, глядя исподлобья, — Теперь я для тебя всегда такой буду. Нормальный. Специальный тариф «лайт», только для своих. А для остальных — как обычно: холод, тьма, ужас на крыльях ночи и прочая хуета из страшилок на ночь. А для тебя — нормальный, такой, какой есть, со всеми тараканами. Их там, кстати, дохрена, ты даже не представляешь. Зоопарк целый.       — Представляю, — Олег качнул головой и сам не заметил, как уголки губ поползли вверх. Эта улыбка выходила какой-то совсем дурацкой, но сдержать он ее не мог. — Я с тобой полгода. Я уже все про тебя знаю.       — Не все, — Влад поднял указательный палец, и в этом жесте было что-то до смешного нелепое, почти трогательное в своей неуклюжести. — Самое интересное только начинается. Теперь, когда мы повязаны, ты узнаешь меня настоящего. Без масок, без прикрас и без этой демонической хуйни. Ну че, готов?       Олег молчал, потому что внутри вдруг стало слишком много всего. Слишком много этого Влада — настоящего, сидящего у печки, смотрящего на него в упор своими черными глазищами, в которых плясали отблески пламени. В груди разливалось это дурацкое тепло, от которого хотелось то ли выть, то ли смеяться, и Олег просто не знал, что с этим делать. Слишком много всего было внутри этого «слишком». Слишком много надежды, которую он задвигал куда подальше с самого начала, потому что надежда — это такая сука, которая бьет больнее всего, когда решаешь в нее поверить.       — Утром надо сходить к Агриппине, — выдал Олег первое, что пришло в голову, лишь бы прервать эту тишину, — Говорит, в подполе опять кто-то скребется. Думает, мыши, но я чую — не мыши. Сходить глянуть надо, пока дальше не пошло.       — Работа, — протянул Влад, растягивая слово, будто пробуя его на вкус, — Святой Олег, заступник страждущих. И это я сейчас без шуток, если что. Теперь еще и с ручным бесом в придачу, — Влад покосился на него, и в глазах мелькнуло что-то почти веселое, — Как думаешь, приход от такого тандема увеличится? Или наоборот — все разбегутся, узнав, с кем их любимый батюшка в десна жахается?       — А ты сиди в углу и молчи. Будешь моим секретным оружием. Никто и не узнает, с кем я там жахаюсь.       — Секретное оружие, — Влад покатал слово на языке и прищурился довольно, — Звучит, мне нравится. Лучше, чем «ручной бес», тут ты прав. Буду секретным оружием. С окладом и премиями. И соцпакетом, Олег, не забудь про соцпакет.       — С окладом — это вряд ли, — Олег хмыкнул, запустил пальцы в отросшие волосы, заправляя непослушную прядь за ухо, просто чтобы занять руки, которые вдруг стало некуда деть, — Печка у тебя есть, кресло есть, я есть. Чего еще для счастья надо?       — Вина, — выдохнул Влад почти сразу, будто ответ был готов у него в голове задолго до этого разговора, — Красного. Сухого. И чтобы иногда по голове гладили, когда совсем тоскливо. Знаешь, так, по-человечески.       Олег вгляделся в его лицо — в свете огня Влад казался таким настоящим, теплым, мать его, без этой вечной маски похуистичности, которую он таскал на себе. А в глубине темных глаз, от которых всегда веяло пустотой и холодом так, что самому дышать становилось тяжело, сейчас плескалось что-то другое.       Это было доверие.       Такое хрупкое, такое непривычное для них обоих — непозволительное даже — но, сука, настоящее.       Олег смотрел слишком долго. Пытался разглядеть на самом дне этих чертовых глаз, которые никогда не давали ответов, хоть что-то, за что можно было бы зацепиться. Потом резко поднялся, прошел пару шагов до кресла и замер, нависая сверху.       Влад даже не дернулся. Смотрел снизу вверх, и в этом взгляде не было ни привычного вызова, ни покорности, только спокойное, почти уставшее ожидание. Будто он сам не знал, что будет дальше, но ему было уже плевать. Или не плевать, просто сил сопротивляться не осталось. Он заебался — Олег видел это по линиям напряжения, которые наконец-то расслабились, по затравленному выражению, которое Влад даже не пытался спрятать за привычной маской.       Олег наклонился медленно. Специально не торопился, давая Владу тысячу шансов отстраниться, отвернуться, снова начать играть — последнее было бы даже привычнее, но Влад не двигался. Только продолжал смотреть, и в этом взгляде было столько всего, что у Олега внутри что-то с хрустом переворачивалось, разрывая те жалкие остатки самообладания, которые он еще пытался удержать.       Он коснулся губами холодного лба невесомо, почти благоговейно — как касаются самого дорогого, что вообще может быть в этой ебаной жизни.       И вдруг Влад сам потянулся к нему. Чуть-чуть, едва заметно качнулся вперед, навстречу. На миллиметр, на одно гребаное мгновение, но Олег почувствовал каждой клеткой, каждым нервом, каждым бешеным ударом сердца.       Он тянется.       Сам.       Снова — сам.       Это длилось меньше секунды. Просто рефлекс, просто нечаянная, непроизвольная уступка чему-то, что было сильнее его самого. Но Олег запомнил это движение, впечатал в себя, в самую глубину, туда, где теперь всегда будет греть.       Олег отстранился, вглядываясь в лицо напротив — глаза Влада больше не были пустыми и чужими, в них плескалось что-то такое, чему Олег даже названия подобрать не мог. Просто знал, что от этого внутри растекается какое-то дурацкое тепло, от которого хотелось зажмуриться, как котенку на солнце.       — Сегодня рано вставать, — Олег разорвал этот зрительный контакт первым, потому что еще секунда — и он бы снова сорвался, — Ты как хочешь, а я спать. Сиди, думай, привыкай. Кресло твое, я не забираю.       Олег выпрямился, развернулся и почти дошел до двери, когда услышал:       — Олег.       Голос Влада звучал без привычной колкости, без той вечной язвительности, которую Олег за эти месяцы выучил на память, как таблицу умножения, и от этого вдруг стало как-то не по себе.       Он обернулся.       Влад сидел все там же — даже не пошевелился, только голову чуть повернул и смотрел прямо в упор. В свете угасающего огня лицо казалось почти нормальным, человеческим даже, если не всматриваться слишком пристально. Хотя Олег всматривался. Всегда всматривался, сколько себя помнил. Кровавый след на щеке почти стерся, размазался по коже грязным пятном, но темный развод все еще напоминал о том, что случилось сегодня. О том, что Олег сделал. И о том, что Влад позволил это сделать.       — Спокойной ночи, — Влад помолчал, дернул уголком губ в своей привычной кривой усмешке. Потом добавил, растягивая слова с той особой интонацией, от которой у Олега внутри всегда все переворачивалось: — Хозяин.       Олег замер. Внутри что-то щелкнуло и разжалось, разливая тепло там, где последние месяцы был только холод, а потом он улыбнулся.       — Спокойной ночи, Влад.       Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезая Олега от кухни, от огня, от Влада. В комнате было темно и холодно, и Олег постоял пару секунд, прижимаясь лопатками к стене и слушая, как гулко стучит сердце где-то в висках. Потом все-таки заставил себя дойти до своей кровати.       Влад остался сидеть неподвижно, уставившись на огонь невидящим взглядом, пока дрова в печке трещали и стреляли искрами, разгоняя темноту по углам кухни. Рука сама потянулась к лицу, пальцы провели по разводам чужой крови на щеке, которая все еще темнела на коже и въелась так глубоко, что казалось, уже никогда не отмыться. Влад поднес руку к глазам, рассматривая красное на подушечке, и вдруг усмехнулся криво, почти безумно, будто увидел что-то очень смешное, понятное только ему одному, потому что вся эта ситуация была пиздец какой ироничной, если подумать.       — Хозяин, — повторил одними губами, почти беззвучно.       Он думал, что старшие узнают. Не сегодня и не завтра, может быть, даже не в этом году, но узнают обязательно, потому что такие вещи не проходят бесследно, а он слишком хорошо помнил, чем заканчиваются разговоры о тех, кто ослушался. В памяти всплывали лица, которые смотрели с холодным любопытством, когда очередной идиот выходил за рамки и получал за это сполна. Влад никогда не был идиотом. Никогда не подставлялся, не оставлял зацепок, всегда знал, как выкрутиться и куда бежать, но сейчас, глядя на собственную руку с чужой кровью, он вдруг понял, что впервые за всю свою гребаную вечность ему просто насрать. Насрать на договоры, на старших, на то, что его могут скрутить в бараний рог и выбросить, как ненужную вещь, потому что там, внутри, где раньше была только пустота и холодный расчет, теперь сидел этот дурацкий осколок чужой надежды. И он жрал его изнутри, делая слабым, уязвимым, заставляя бояться не того, что его накажут, а того, что Олег утром встанет и уйдет.       В печке догорали дрова, стреляя редкими искрами в темноту, а за окном серое предрассветное марево разгоняло ночную мглу, обещая новый день. Начиналось утро, а вместе с ним — все остальное, что там у них теперь будет. Влад не знал, да и не думал об этом, если честно, потому что думать о будущем, когда внутри все еще саднит от сегодняшнего, не было ни сил, ни желания. Он просто сидел и смотрел, как догорает огонь, чувствуя на губах привкус чужой крови и собственной, наконец-то признанной, слабости. И где-то глубоко, там, где раньше не было ничего, теплилась странная, почти человеческая мысль: а может, и не надо больше бежать. Может, это и есть то самое.