Каждому нужен хозяин

      Олег шел через лес, и каждый шаг отдавался в висках пульсирующим ритмом, который звучал в его голосе, когда он двадцать один раз повторял слова клятвы. Двадцать один удар сердца, двадцать один шаг в новую жизнь — ту, о которой он даже думать боялся еще пару месяцев назад, а сейчас она дышала холодом в лицо и, сука, не собиралась его отпускать.              Вокруг темень, хоть глаз выколи. Только ветви редкими просветами цедили бледный свет от луны да снег под ногами светился этой особой ночной белизной, какая бывает только в глухом лесу, где до ближайшего жилья часа два топать, если вообще не заплутаешь к чертям. Олег поймал себя на том, что смотрит на все это откуда-то со стороны, словно не он прет через сугробы, здоровый лось, который холода даже не замечает, а кто-то чужой.              Внутри, там, где годами жила эта черная дыра, которая засасывала все без остатка, теперь было пусто, будто вымели оттуда все подчистую до последней крохи и оставили только одну мысль, которая въедалась под черепную коробку и не желала отпускать: он привязал Влада. И это нихера не укладывалось в голове, хоть ты тресни, хоть расшиби себе башку о ближайшую сосну — не укладывалось, и все тут. Влад, вечный, холодный, всесильный Влад, который полгода водил его за собой как слепого щенка, который таскал по ритуалам и обещал покой в обмен на все, этот Влад теперь зависит от него, а не он от Влада, как должно было быть по логике этого ебаного ритуала, и от этого осознания внутри разгоралось такое дикое пьянящее чувство, что хотелось смеяться в голос.              Олег споткнулся о корягу, едва не рухнул в снег, ухватился за березу и ободрал ладонь о кору до крови. Боль прострелила от запястья до локтя, отрезвила на какую-то жалкую секунду, но тут же утонула в том странном ликовании, которое разливалось по грудной клетке. Он сжал раненую руку в кулак, чувствуя, как кровь капает на снег, и снова улыбнулся так, словно внутри наконец-то отпустило, словно та самая чертова петля, которая душила его последние несколько месяцев, лопнула и разжала горло. Теперь Влад никуда не денется, теперь он сам будет таскаться за Олегом, чувствовать каждую смену настроения и скулить от бессилия, и это было справедливо.              Хозяин.              Он теперь, сука, хозяин.              Олег тихо рассмеялся, не веря сам себе, потому что еще утром он бы сказал, что такое невозможно, что так не бывает, а теперь внутри все ликовало и рвалось наружу каким-то диким, неконтролируемым восторгом, от которого голова шла кругом. Смех прозвучал почти безумно в этой ночной тишине, спугнул какую-то птицу с ветки, и Олегу пришлось зажать рот ладонью, чтобы заткнуться и не распугать всех духов этого чертова леса своим весельем, но смех все равно рвался, требовал выхода, и он в какой-то момент просто забил, посылая все к ебаной матери, и пошел дальше, продолжая скалиться в темноту.              Он шел и смеялся, потому что там, где раньше жила эта вечная, выматывающая тревога, которая годами высасывала силы по капле, теперь поселилось что-то большое, теплое и пугающее до того самого сладкого спазма внизу живота, от которого хочется то ли кричать, то ли биться головой о стену.              Власть.              Чистая, абсолютная, пиздец какая пьянящая власть над тем, кто всегда считал себя неприкасаемым, кто смотрел на Олега сверху вниз, и от этого осознания хотелось не просто смеяться — хотелось выть на луну последним оборотнем, раскинуть руки и упасть прямо в снег, уставиться в ночное небо и перебудить все кладбища в округе, лишь бы кто-то разделил с ним этот момент. Хотелось ворваться в дом, вцепиться взглядом в эти вечно холодные, почти надменные глаза и увидеть в них хоть отражение того, что сейчас разрывало Олега изнутри, но он не бежал.       Шел медленно и чувствовал, как кровь на разодранной ладони замерзает ледяной коркой, как ветер забирается под куртку, пробирает до самых костей, а где-то там за лесом уже начинает сереть небо, и эта прохлада почему-то только подогревала все, что происходило у него внутри.              В голове всплыло лицо Влада — то самое, каким оно было в тот момент, когда ритуал пошел по пизде. Испуганное, бледное, с этими глазищами, в которых Олег впервые за все время увидел не привычный холод и вечные подъебки, а самый настоящий страх. Он смотрел на него тогда так, будто Олег не просто человек, которого он искушал несколько месяцев, а что-то большее. Что-то, без чего теперь не выжить. И от этого взгляда внутри все переворачивалось кверху дном, потому что Олег вдруг понял одну простую вещь: теперь Влад никуда не денется. Теперь они связаны по-настоящему. Не каким-то там дурацким договором, а чем-то, что Олег сделал сам, своими собственными, мать его, руками. И от этого внутри разгоралось такое неправильное чувство гордости, что хоть стой, хоть падай.              Олег прокручивал в голове каждую секунду того безумия снова и снова, и с каждым разом картинка становилась только ярче. Хотелось курить, хотелось нажраться в хламину, и больше всего хотелось, чтобы Влад оказался рядом — вжаться в него, зарыться носом куда-то под челюсть, в это место, где пульс, которого у него не было, должен бить особенно сильно, и просто чувствовать, как он вздрагивает от каждого прикосновения, как бесится и пытается бороться с этим проклятым притяжением, но все равно проигрывает.              Он остановился посреди леса, запрокинул голову и уставился на небо — холодные, далекие звезды смотрели сверху равнодушно, и Олегу вдруг стало смешно от того, как все обернулось. Судьба, которая столько лет подкидывала ему то одну херню, то другую, наконец-то решила дать ему шанс. Или не шанс, а просто показала средний палец в своей привычной манере, потому что какой это, нахуй, подарок — получить власть над тем, кто тебе нужен больше воздуха. Разве это не самое страшное наказание из всех возможных? Быть тем, кто держит, когда сам готов молить, чтобы тебя держали в ответ.              Дом вынырнул из темноты неожиданно — Олег даже не понял, когда вышел из леса, когда пересек это дурацкое поле и оказался у калитки. В окне горел свет, и этого оказалось достаточно, чтобы понять — Влад вернулся. Конечно вернулся, ему не надо было переть через этот ебаный лес как простому смертному, он просто появлялся там, где хотел и когда хотел. Олег толкнул дверь, руки тряслись так, что ключи из пальцев чуть не вывалились и пришлось несколько раз попадать в замочную скважину, матерясь сквозь зубы на весь мир и на себя заодно. Потому что внутри все горело, внутри все кричало об одном: он там, рядом, и теперь уже никуда не денется.              В прихожей он даже разуваться не стал, просто бросил рюкзак где-то у двери и протопал по полу, оставляя мокрые следы от растаявшего снега, которые тут же смешались с вином, насквозь пропитавшим шнурки и штанины. Дверь на кухню толкнул плечом и застыл на пороге, вцепившись взглядом в чужую спину.              Свет был приглушенный, только ночник над столом работал, выхватывая из темноты ровно столько, чтобы видеть силуэты, но не различать лиц. Влад стоял у раковины спиной, замер статуей и даже не обернулся. Вообще не двигался, только пальцы, вцепившиеся в край мойки, побелели. На щеке, там куда падал свет, все еще алел кровавый отпечаток пальцев Олега. Тот самый, которым он придерживал его за лицо, когда вжимал в себя, не давая вырваться, заставляя чувствовать каждый сраный миллиметр этой близости. Сейчас след казался не просто пятном запекшейся крови, а выжженным каленым железом клеймом. Настоящим таким, скотским, чтобы все знали, чтобы никто не сомневался, чей.              Внутри что-то дернулось и странное, почти болезненное удовлетворение разлилось по грудине горячей волной, отдаваясь где-то в паху. И от этого собственного удовлетворения становилось одновременно и тошно, и до одури сладко. Сладко, сука, потому что он смотрел на этот след, на то, как кровь уже подсохла, но все еще темнела страшным пятном на бледной коже, и чувствовал только одно.              Мое.              Я оставил.              Я пометил.              И пусть теперь хоть всю жизнь с этим ходит.              Влад молчал. Олег тоже не решался что-то сказать, просто сверлил взглядом этот чертов след на чужой щеке, и эта тишина между ними становилась почти осязаемой, будто кто-то невидимый выкручивал регулятор громкости где-то глубоко внутри, пока не осталось ни единого звука, только это дурацкое давление в висках и стук собственного сердца, который Олег слишком хорошо слышал.              Минута. Две. Три.              — Присесть не хочешь? — голос Влада прозвучал неожиданно тихо, без единой интонации, только пальцы на мойке дрогнули чуть заметно, и Олег это уловил. — Или так и продолжишь в дверях торчать, как неродной?              Олег шагнул в комнату, прошел к столу, скидывая куртку и рухнул на стул. Руки тряслись от холода, от адреналина, от всего сразу, что накопилось за эту бесконечную ночь и он сжал пальцы в кулаки, заставляя себя сидеть ровно, хотя внутри все кричало и требовало хоть какой-то разрядки.              — Я дошел, — выдохнул Олег.              Влад медленно повернул голову и посмотрел на него. В его глазах плескалось что-то такое, чего Олег никогда раньше не видел — не пустота, не холод, даже не тот привычный аналитический интерес, с которым он обычно рассматривал людей, а что-то живое и страшное. Что-то, отчего захотелось отвести взгляд, но Олег не отвел.              — Дошел, — Влад почти выплюнул это слово, разворачиваясь на пятках и в несколько шагов преодолевая расстояние между ними, — Молодец, Олег. Умница. Гордость моя, блять, — он навис сверху, упершись ладонями в подлокотники стула, вжимая Олега в спинку, — А теперь скажи мне, ты хоть понимаешь, что сделал? Или так, шел себе и радовался, как ребенок, которому новую игрушку подарили? Глазенки горят, ручки тянутся, хочется поскорее распаковать и проверить, как работает?              Олег задрал голову, встречая этот бешеный взгляд и даже не пытаясь вывернуться.              — Я не радовался, — соврал он даже не моргнув, продолжая смотреть снизу вверх, — Я не... я просто шел. Ноги несли. Сам не знаю как.              — Не радовался, — повторил Влад, прожигающим взглядом цепляясь за чужое лицо, за эти кровавые разводы на щеках, на подбородке, на шее. — А что ты чувствовал, когда сюда перся? Когда вырывался? Когда понял, что я теперь от тебя никуда не денусь? Что, Олег? Говори, я хочу услышать, насколько ты доволен собой, хочу понять, что творилось в твоей долбаной голове, когда ты переписывал правила под себя, никого не спросив.              Олег молчал. Потому что правда была слишком сложной, чтобы вот так просто взять и вывалить ее перед Владом. Внутри мешалось все сразу — дикая радость, от которой хотелось одновременно смеяться и выть в голос, страх перед тем, что теперь будет, облегчение от того, что больше не надо разрываться на части между чувством долга и тем, что выжигало изнутри, и ужас от осознания того, что он натворил. Теперь они связаны навсегда, до самой смерти, до последнего вздоха, и это знание клокотало где-то в горле не давая ни вдохнуть, ни выдавить из себя хоть слово.              — Я... я не знаю, — выдохнул он наконец, — Я чувствовал все сразу. Меня разорвало на куски, а потом собрали обратно, но неправильно, не так, как было. Я стал больше и меньше одновременно, и я не знаю, как это объяснить, Влад. Правда не знаю.              Влад усмехнулся криво, без тени веселья — одной только бессильной злобой, которая разгонялась от ноля до ста за секунду, перемешиваясь с той самой иронией, от которой у любого другого крыша поехала бы к херам.              — Не знаешь значит, — его голос сочился ядом. — А я знаю, Олег, представляешь себе такое счастье? Я знаю, что ты, конченый долбаеб, только что украл у меня выбор. Решил, что я свалю, да? Решил, что мне обязательно нужны эти ебаные узы, чтобы остаться рядом с тобой?       Он почти шипел, вжимаясь сильнее, хрипло дыша Олегу в лицо, и чувствовал, как тот вздрагивает от каждого слова.       — А ты не думал, что я мог и сам никуда не деться? Что мне, может быть, и не нужна была эта привязка, чтобы продолжать торчать с тобой каждый божий день? Ты даже не спросил, даже не попробовал узнать, останусь я или нет. Просто взял и привязал, чтобы тебе было спокойнее, чтобы ты мог спать по ночам и не трястись от мысли, что я развернусь и уйду, потому что надоело.       Влад резко схватил Олега за лицо, пальцами вдавился в скулы, впиваясь в кости так сильно, что наверняка останутся синяки, и заставил смотреть прямо на себя в упор, не давая отвернуться или опустить взгляд.       — А теперь посмотри мне в глаза, Олег. Посмотри и попробуй сказать мне прямо сейчас, что после всего ты реально веришь, что я мог просто свалить.       Влад продолжал держать его лицо, пальцы дрожали, но хватка не ослабевала, и Олег чувствовал, как этот тремор передается ему, проникая под кожу.       Олег молчал не потому, что нечего было сказать, а потому, что Влад попал в самую суть, в это мерзкое «а вдруг», которое сидело в нем годами и которое он никак не мог заткнуть, как ни старался. Он правда боялся, что Влад уйдет, просто потому, что захочет, без всяких там контрактов и обязательств, потому что Влад всегда был тем, кто уходит первым, кто не оглядывается, кто переступает и идет дальше, не спрашивая разрешения. И сейчас, глядя в эти бешеные глаза напротив, в которых плескалось столько злости, что хотелось зажмуриться и не видеть, Олег понял одну простую и такую хуевую вещь, от которой внутри все перевернулось: он правда не верил. Никогда не верил, что Влад сам, без принуждения, без этой дурацкой привязки, захотел бы остаться. И Влад это только что прочитал по его лицу.              — Я бес, Олег, не человек. Младшая сущность в своей долбаной иерархии, которая меня живьем сожрет, если узнает, что я сделал. Мне полагалось собирать души, подталкивать к краю, искажать желания, сбивать с пути, а в конце просто забирать то, что положено по договору, без сантиментов и этой вашей человеческой возни с чувствами, которые только мешают работать. Я должен был тебя сожрать в первую нашу встречу, потом отчитаться перед старшими и получить свою мерзкую подачку за хорошо выполненную работу, а не… не это вот все.       Он кивнул куда-то в пространство между ними, имея в виду, наверное, и этот разговор, и то, что между ними происходило, и ту грань, за которую оба уже давно переступили, даже не заметив.       — У нас жесткая иерархия, Олег, жестче, чем ты можешь себе представить, и старшие пожирают младших за неподчинение, а неподчинение — это когда вместо голода появляется что-то еще, когда ты начинаешь сомневаться, когда вместо того чтобы толкать в пропасть, ты вдруг ловишь за руку и думаешь: а может, не надо, может, этот один раз можно пропустить, может, он не заслужил. Я за столько лет ни разу не проебался, всегда доводил до точки, когда человек сам отдавал мне себя, сам подписывал все бумажки и просил о помощи, которую я давал, а потом забирал свое с процентами, и меня за это хвалили, мной гордились, меня боялись, а тут… ты со своей любовью и верой в то, что я могу быть кем-то другим, а не тварью, которой ты меня никогда не видел, хотя видел все — абсолютно все, с самого первого дня, когда я еще только прикидывался человеком и боялся, что ты раскусишь меня за минуту.       Влад наконец отпустил его лицо, но не отстранился, так и завис в паре сантиметров, тяжело дыша, и Олег чувствовал каждый выдох на своей коже.       — Ты даже имени моего настоящего не знаешь, Олег, — продолжил он, и в голосе проскользнуло что-то почти жалкое, то, чего Олег никогда раньше не слышал. — Влад — это так, для людей, чтобы не пугать. А бояться меня должны, я вообще-то страшная тварь, если не прикидываться человеком. И я повел себя как последний идиот, начал поддаваться, начал… чувствовать, и это самое страшное, потому что бес не должен ничего чувствовать, кроме голода, это аксиома, закон, который нарушать нельзя.       Он замолчал, и в этом молчании было столько усталости, что Олега почти передернуло.       — Бес, который вместо того чтобы забрать, начинает отдавать, — Влад произнес это медленно, с каким-то странным удивлением, словно сам для себя делал открытие, — и бес, который смотрит на человека и не хочет его жрать, а хочет… не знаю даже что. Да старшие сожрали бы меня за такое, если бы узнали. Сожрали бы и не подавились, потому что бес, который предпочитает отдавать, а не забирать — это ошибка системы. И ошибки надо уничтожать, пока они не заразили остальных.       Он произнес это «отдавать» так, словно оно было проклятием, словно сам факт того, что он способен на что-то кроме холодного расчета и бесконечной игры, делал его слабым и уязвимым перед теми, кто стоял выше и ждал, когда он ошибется, чтобы наброситься и сожрать, чтобы никто не вспомнил про этого беса, который когда-то был одним из лучших, пока не встретил одного упрямого человека, сломавшего все его схемы.       — Ты все у меня забрал, — голос сел окончательно, превратившись в хриплый шепот. — Всю мою свободу, всю мою гребаную вечность, даже имя теперь какое-то чужое, не мое. Я слышу «Влад» и уже не понимаю, кто это — я или тот, кого я придумал, чтобы ты не шарахался. Ты забрал у меня право выбора, когда влез в ритуал, а теперь я привязан к тебе своей же собственной природой, и старшие почувствуют это, они узнают, что я проебался, узнают, что я теперь твой, а не их, и они придут, может, не сегодня, может, не завтра, но придут, и тогда нам обоим пиздец.       Он замолчал на секунду, сглотнул и продолжил, и в его голосе проскользнуло что-то такое, от чего у Олега внутри все оборвалось, потому что это был не просто страх — это была обреченность того, кто уже все просчитал и не нашел ни одного выхода.       — А когда ты умрешь, — выдохнул Влад почти спокойно, — а ты умрешь, Олег, потому что ты человек, потому что все вы дохнете рано или поздно, я не вернусь обратно. Не потому что запретят, а потому что я теперь часть тебя, а ты — часть меня, и без этой части меня просто не существует. И это хуже вашей ебучей любви, потому что это клетка и из нее я никогда не выйду.              Он отвернулся резко, чтобы Олег не видел его лица. Подошел к окну, вцепился пальцами в подоконник, сгорбился так, будто на плечи ему положили всю тяжесть этого мира и еще немножко сверху. Впервые за все время их сосуществования его спина была не прямой — она согнулась, стала почти жалкой, как у старика или человека, которого правда додавили. Которого наконец-то смогли сломать.       Олег смотрел на него и вдруг понял одну простую, до одури страшную вещь. Он не знал имени того, с кем только что связал себя навсегда. Влад — это маска, имя, которое бес взял себе, чтобы удобнее было втираться в доверие, чтобы люди не чувствовали подвоха, когда он улыбается и представляется, а под маской — пустота или что-то бесконечно далекое от всего человеческого. Олег назвал эту пустоту «Владом», приручил, привык, привязался, но вот только он не понимал — привязался ли он к настоящему или к очередной красивой картинке, которую эта сущность натянула для удобства. И существовало ли оно вообще — это настоящее — у того, кто тысячелетия учился быть никем.              — Никто никогда меня не наебывал, — сказал он уже тише, глядя в темное стекло, — Никто, понимаешь? За столько лет — ни одна тварь, с которой я договоры подписывал, ни один уебан, который думал, что сможет меня переиграть. Ни в одном из миров. Я всегда на шаг впереди. Всегда. А ты просто взял и...              Он замолчал, так и застыв с этим взглядом, брошенным в никуда, и Олега вдруг накрыло осознание, что Влад сейчас не Влад вовсе. Не тот, к кому он привык. Имя, которое Олег шептал в темноте, которым клял его и которым молился на него — фальшивка. Красивая обертка, за которой скрывается нечто, не имеющее ни формы, ни конца. Бесы не дают своих настоящих имен, потому что имя — это власть, а власть они не отдают даже за самую выгодную сделку. И Влад только что сказал ему, что вся его власть закончилась в ту секунду, когда Олег вцепился в него мертвой хваткой и не отпустил.              Раньше Олег думал, что видел его разным. Довольным, когда удавалось довести Олега до ручки. Злым, когда ритуалы шли по пизде. Уверенным, когда все шло по плану и он улыбался этой своей бесовской улыбкой. Но таким — без имени, без маски, без привычной брони из цинизма и силы — он его не видел никогда. Просто существом, которое впервые за столетия испугалось по-настоящему, а не делало вид. И внутри у Олега, вместе с ужасом от этого зрелища, росло что-то неправильное, от чего должно было стать стыдно, от чего он должен был себя ненавидеть, но не становилось.              Он мой. Теперь он правда мой. Никуда не денется, не сможет, даже если захочет. Даже если я сам решу его отпустить — не сможет.              Олег поднялся со стула, но подойти сразу не решился — застыл в шаге, будто наткнулся на невидимую стену, и просто смотрел, как Влад стоит к нему спиной, вжимаясь пальцами в подоконник. Пальцы у Олега сами сжались в кулаки, потом разжались. Ему хотелось прикоснуться, встряхнуть, заставить смотреть в глаза, но он знал: одно неверное движение — и Влад взорвется, пошлет его куда подальше или просто исчезнет, растворившись в тени. Олег чувствовал кожей ту грань, за которой Влад сейчас балансировал, и переступать ее было страшно.              — Влад...              — Не трогай, — ответ прилетел сразу. — Просто... не надо. Дай мне минуту. Или час. Или год нахуй. Мне надо понять, как мне теперь с этим жить, Олег. Как существовать, зная, что я привязан к смертному.              У Олега внутри что-то оборвалось, но он все равно не послушался. Сделал шаг, потом еще один, сокращая расстояние, и когда между ними не осталось ни сантиметра, резко схватил Влада за плечо, с силой разворачивая к себе. Тот обернулся, и Олега чуть не вывернуло от того, что он увидел — успел только пальцы сильнее вжать в чужое тело, чтобы не отшатнуться, потому что лицо напротив было абсолютно, кристально пустым, будто кто-то залез к нему в голову и выключил тумблер, отвечающий за все, что делало Влада Владом. Исчез этот бесовской прожигающий взгляд, исчезла язвительность, и даже дурацкая ухмылочка, от которой у Олега внутри все переворачивалось и падало в тартарары — ничего не осталось, только оболочка и пустота внутри.              — Я сказал — не трогай.              Губы Влада едва шевелились, а голос сел окончательно, превратившись в хрип. Олег смотрел на него и не мог оторваться. В эти глаза, в которых даже тогда, когда казалось, что там ничего не осталось, все еще теплилась та самая искра, которую он научился узнавать из тысячи других. На кровавый след на скуле, который Влад даже не подумал стереть — просто забил, наверное, или забыл, с него станется. На губы, которые всего час назад приоткрылись ему навстречу, прежде чем Влад вспомнил, кто он такой и где они находятся.              А потом Олега прорвало так, что он сам испугался собственных рук, вцепившихся в чужое лицо. Пальцы сжали так сильно, что продавили кожу до того места, где синяки не остаются никогда, и дернули на себя. Слова полились сплошным потоком, который Олег даже не пытался контролировать — просто выплевывал в лицо, захлебываясь, потому что если бы он заткнулся хотя бы на секунду, его разорвало бы к чертям.              — Смотри на меня, — голос Олега срывался, хрипел, но он даже не пытался его успокоить, — смотри и слушай. Ты говоришь, что я украл у тебя выбор? А ты не думал, что ты сам у меня его забрал, когда впервые заговорил в моей голове? Когда я сходил с ума, потому что в моей башке поселился шепот, который заставлял принять эту гребаную силу, которую я не просил. Ты тогда спросил, хочу я или нет? Ты поинтересовался, готов ли я к тому, что моя жизнь превратится в ад, где каждую ночь я буду слышать чужие голоса и видеть чужие тени? Нет. Ты просто взял и сделал, потому что тебе так было нужно, потому что я оказался удобным сосудом для твоей силы, и тебе было насрать, как я это переживу и не сдохну ли вообще к чертям собачьим после первого же года такой жизни.       Он встряхнул Влада несильно, скорее от бессилия, чем от злости, и продолжил, не давая ни секунды на ответ, потому что внутри все кипело и требовало выхода.       — А теперь ты смеешь говорить, что я украл твой выбор? — он почти смеялся, но в этом смехе было столько боли, что любой другой на месте Влада сломался бы. — Ты сам начал эту игру, когда привязал меня к себе задолго до того, как я узнал, кто ты такой. И теперь, когда я наконец закончил то, что ты начал, когда сделал эту связь настоящей не только у себя в голове, но и у тебя, ты мне заявляешь про какой-то выбор? Да ты его у меня крал каждый раз, когда я просыпался в холодном поту и не понимал, где заканчиваюсь я и начинаешься ты. Когда я боялся собственных мыслей, потому что не знал, твои они или мои. Ты был в моей башке всегда, даже когда пытался притворяться, что тебя там нет.       Он дернул Влада на себя, вжимаясь так, что между ними и миллиметра свободного не осталось.       — Ты вел меня к этому всю гребаную жизнь. Каждым своим взглядом, когда мы наконец встретились, каждым словом, каждым касанием ты говорил мне: возьми, Олег, это твое, рискни, попробуй, не будь ссыкуном. Ты хотел, чтобы я стал сильнее, и я стал, я выучился, я сделал все, что ты от меня хотел, и даже больше, через пиздец, через боль, которую ты даже не пытался облегчать, потому что считал, что я должен справиться сам, ведь так будет правильнее для моего становления.       Внутри разрывало от дикой смеси злости и отчаяния, и Олег даже не заметил, как побелели костяшки на его пальцах, вцепившихся в чужое лицо.       — Ну так получай результат — ты теперь мой до того самого момента, пока не растворишься со мной окончательно. И знаешь что, это то, чего ты сам всегда добивался, просто не хватало смелости себе в этом признаться, потому что боишься чувств больше, чем исчезнуть. А я тебе даже выбора не оставлю. Теперь у нас только один путь, вместе, пока мы оба не сдохнем, и ты с этим ничего не сделаешь, потому что сам шаг за шагом вел себя к той черте, за которой уже ничего не исправить.       Влад смотрел на него абсолютно пустыми глазами, и вдруг в этом взгляде мелькнуло какое-то дикое удивление, будто тот, кто всю жизнь решал сложнейшие уравнения, вдруг понял, что ответ был у него под носом, и ответ этот оказался до смешного простым.              — Ты... — Влад дернулся, пытаясь что-то сказать, но Олег не дал.              Впился в его губы жестко, до крови, которая еще даже подсохнуть нормально не успела. Это даже поцелуем язык не поворачивался назвать — нападение чистой воды, попытка сломать к хуям это последнее сопротивление, вжать в себя так сильно, чтобы они правда срослись в одно целое и чтобы ни одна сука больше не посмела их разделить. Пальцы держали лицо мертвой хваткой, впивались в скулы, размазывая кровь с порезанной руки по коже, мешая ее со слюной и безумным желанием обладать, которое выедало Олега изнутри слишком долго, чтобы сейчас просто так взять и передумать.              Влад дернулся навстречу рефлекторно, потому что тело всегда работало быстрее головы, а от этого ебаного притяжения никуда не деться, хоть убейся — ответил на секунду, на какую-то долбаную долю секунды приоткрыл рот, и Олег почувствовал, как чужой язык касается его нижней губы неуверенно, почти стыдливо, но от этого касания потянуло где-то внизу живота и из горла вырвался сдавленный стон, который он даже не пытался сдерживать. Пальцами Влад вцепился в чужой свитер, и Олег слышал, как нитки трещат под этим напором, слышал собственное дыхание, которое вырывалось из груди с каким-то диким присвистом, слышал, как Влад сглатывает, когда языки сталкиваются, и этот влажный звук, который разносился по комнате, въедаясь в сознание, был последним доказательством того, что происходит.       Олег его капитуляцию уловил сразу — внутри все просто взорвалось к херам, заставляя бедра двигаться навстречу без всякой команды от мозга, который окончательно отключился где-то между первым и вторым укусом в чужую нижнюю губу. Он вжимал Влада в себя, ощущая, как чужое тело перестает сопротивляться неизбежному, как напряженные мышцы под пальцами расслабляются, сдаваясь, и как Влад прогибается в пояснице, прижимаясь еще плотнее, и на одно мгновение Олегу показалось, что он сейчас просто разорвется от переполняющего чувства. Потому что это было не просто взять, это было получить то, ради чего он сходил с ума неделями.       Он оторвался от губ Влада только на секунду, чтобы спуститься поцелуями вниз, к шее, впиться зубами в татуировку, пройтись языком по коже и почувствовать, как Влад сглатывает, как его пальцы сильнее сжимают ткань свитера, и Олег прижался бедрами плотнее, давая ощутить, что происходит с ним, когда Влад вот такой потерянный и сбитый. Член упирался в ширинку, давил так, что каждое движение отзывалось новой порцией удовольствия, и Олег специально терся, не давая себе ни секунды передышки, потому что ему было нужно, чтобы Влад это прочувствовал, чтобы понял наконец, что Олегу не просто хочется — его разрывает изнутри от этого желания. Влад сдавленно выдохнул, это вырвалось у него против воли, но Олег услышал, вцепился в этот звук, как утопающий в спасительную ветку и снова вернулся к губам, не давая опомниться. Целовал рвано, с каким-то диким остервенением, будто пытался въесться в чужую кожу и оставить на ней след, который будет гореть, пока они оба в этом мире. Его колотило изнутри, руки дрожали, и он знал, что Влад чувствует, как сильно в нем нуждаются, как долго Олег сдерживал себя, чтобы не сорваться и не наброситься раньше времени.       А потом Влад очнулся.       Уперся ладонями в грудь, попытался разорвать этот ебаный контакт, который затягивал его в какую-то бездну, откуда дороги назад уже не существовало. Движения выходили рваные, отчаянные, но Олег держал крепко, не собираясь отпускать, и какое-то время они просто боролись, со стороны можно было подумать, что они друг друга убивают, а не пытаются доказать что-то, чего словами не объяснить.              — Пусти, — смазано выдохнул Влад куда-то в поцелуй, больше похоже на жалкую попытку сохранить лицо, и этот звук царапнул где-то в груди Олега, потому что в голосе Влада слышалась та самая слабость, которую он никогда не показывал, которую прятал за маской сарказма и цинизма, и сейчас она вылезла наружу.              Олег отпускать не думал. Только сильнее сжимал, пальцами зарывался в волосы, надавливая на затылок и не давая ни единого шанса на побег. Влада мелко потряхивало то ли от до сих пор пробирающей злости из-за сорванного ритуала, то ли от того, что происходило между ними, то ли от того, что сопротивление с каждой секундой становилось все слабее, превращаясь в какую-то пародию на борьбу. В паху у Олега уже болело от напряжения, член давил на ширинку так, что хотелось выть, и он знал, что Влад чувствует, как сильно Олег его хочет и как ему нужно довести это до конца.              Всего на одну крошечную секунду Влад перестал сопротивляться, и Олег ощутил, как чужие губы снова дрогнули под его губами, приоткрылись сами, отвечая на движение почти неосознанно, и этот ответ был таким сладким, что Олег почти застонал в поцелуй, чувствуя, как член пульсирует в штанах, как предэякулят пропитывает ткань белья, делая каждое движение почти неприличным. Пальцы Влада, до этого сжимавшие свитер, ослабили хватку, и Олег успел почувствовать, как чужая ладонь скользнула ему на поясницу, притягивая еще ближе, и это движение было таким естественным, что он готов был поклясться, что Влад не контролирует его, что это тело знает, что ему нужно, лучше, чем голова.       А потом Влада будто шарахнуло током. Он резко рванулся, и Олег даже удержаться не успел — руки скользнули по влажной от крови коже, оставляя красные полосы на чужой шее.              Влад дышал тяжело, рвано, будто не целовался только что, а пробежал дурацкий марафон. На лице с размазанной по щеке кровью застыло выражение, которого Олег никогда раньше не видел — растерянность, замешанная на чем-то большем, чем простой страх, благоговение, мать его, или ужас перед тем, что только что случилось и перед тем, как легко, оказывается, можно забыться.       А Олег смотрел на него и чувствовал, как внутри все еще пульсирует это нерастраченное желание вцепиться снова, не отпустить и заставить Влада наконец-то перестать играть, потому что он устал — он так, сука, устал ждать. В висках стучало, дыхание прерывисто вырывалось из груди, а в паху давило так, что терпеть становилось почти невозможно, и он прекрасно знал, что Влад это видит — видит, как натянуты штаны, как Олег стоит, не решаясь двинуться, потому что любое движение сейчас будет последней каплей, видит, как сильно Олега накрывает, как он хочет продолжить прямо здесь, не дожидаясь ничего, сорвать с Влада эту дурацкую водолазку, добраться до молнии и прижать к стене так, чтобы ни одного свободного миллиметра между ними не осталось.       Влад смотрел на него темными расширенными глазами, сбитый, потерянный, с измазанными красным губами, которые выделялись на бледном лице и которые секунду назад так сладко отвечали на поцелуй, и в этом взгляде было столько всего, что Олег на секунду просто потерялся.              Влад провел рукой по губам, тупо уставился на пальцы, испачканные в крови, и шумно выдохнул.              — Ну ты и псих, — голос севший, хриплый, но сквозь эту хрипоту пробивалась та самая привычная ядовитая усмешка, которую у Влада не отнять, даже если его только что чуть не разорвали на части зубами, — Настоящий, блять, псих. Целуешься, как зверь, — он снова провел языком по губе и поморщился, — Никакой романтики. Ни тебе прелюдий, ни цветочков, ни подхода нормального, нихуя.       Он дернул плечом, усмехнулся уже кривее, но в этой усмешке не было того самого отчаяния, с которым он боролся последний час. Там было что-то больше похожее на смирение. Или на усталость от того, что сопротивляться этому пиздецу нет ни сил, ни желания.       — Надеюсь, хоть вишневым вареньем не несло? А то я бы точно не выдержал.              Олега передернуло от этих слов, потому что ну конечно Влад знал. Он всегда знал все его сны, всю его дурь, которую никогда не озвучивал вслух, только смотрел иногда так, что хотелось провалиться сквозь землю. Сердце долбило где-то в горле, в голове шумело так, будто туда запустили целый рой бесов, но внутри, в том самом месте, где час назад вытягивалась наружу его суть, растекалось что-то непривычное, от чего хотелось дышать глубже, даже если воздуха не хватало. Это было чужое, но такое родное присутствие, от которого Олегу вдруг стало спокойно впервые за последние несколько лет.              Он чувствовал Влада каждой гребанной клеткой, кожей, волосами, даже зубами, кажется, чувствовал. Не так, как раньше — тенью или холодом за спиной, от которого мурашки по позвоночнику — а по-другому, как часть себя, которую он, оказывается, искал всю жизнь, просто не знал, что искать можно так тупо и так правильно одновременно.              — Иди умойся, — Влад снова отвернулся к окну, вцепившись пальцами в подоконник. — На тебе крови больше, чем на мне. И разит от тебя перегаром с паникой вперемешку, дышать нечем, реально, как в морге после вскрытия. Ванная там же, где и была, если вдруг память отшибло после всего этого цирка. Иди, не стой столбом, Олег. Дай подумать хоть минуту.              Олег посмотрел на свои руки — они и правда были в почти черной в этом тусклом свете крови. Он провел пальцем по ладони, кожа саднила, порез, оставшийся после ритуала, ныл тупой болью, которую сейчас даже хотелось чувствовать, потому что это было хоть что-то реальное в этом пиздеце. Поднес руку к лицу, потрогал щеку — тот же запах железа, оседающий на языке, то же чувство, что он весь пропитан этим ритуалом, этой ночью, этим безумием, и теперь это никогда не отмыть, даже если содрать кожу до мяса.              Олег пошел в ванную, оставляя на полу темные следы, и думал только о том, что они, наверное, навсегда останутся здесь, въедятся в дерево, как въелся Влад в него самого.

***

      Дверь в ванную закрылась почти беззвучно, и Олег замер, тупо пялясь на эту долбаную дверную ручку, которая секунду назад дрожала в его пальцах. Сердце колотилось где-то в горле, разгоняя по венам какую-то бешеную смесь из адреналина и радости, и он просто стоял, прикрыв глаза, считая удары — раз, два, три, десять, двадцать — пока грудную клетку не перестало разрывать на куски, а в голове наконец прояснилось достаточно, чтобы осознать: это случилось. По-настоящему. Не очередной ебаный кошмар, из которого он вынырнет посреди ночи с мокрой спиной, хватая ртом воздух и не понимая, где реальность, а где игра больного воображения.              Не вынырнул.              Он открыл глаза, шагнул к ванной и врубил воду — сначала ледяную, чтобы руки занемели и он почувствовал хоть что-то, кроме дикой наполненности и возбуждения, а потом добавил горячей, почти кипятка, как любил всегда. Пар пополз вверх густыми клубами, затянул зеркало белой пеленой и спрятал его отражение, и правильно — смотреть на себя сейчас совсем не хотелось, Олег и так знал, что увидит там: глаза, горящие каким-то нездоровым бешенством, всю морду в крови, губы, искусанные в хлам. Влад постарался на славу, ничего не скажешь.              Стягивать одежду пришлось медленно, через силу — пальцы не слушались, пуговицы не поддавались, ткань липла к телу, пропахшая вином, кровью и потом, который выступил там, в лесу, когда он рванул назад, разрывая этот ебучий ритуал. На запястье остались красные расчесанные следы там, где Влад хватал его за руки и его пальцы смыкались так сильно, что на секунду Олегу казалось — сейчас сломает, и он бы сломал, наверное, если бы не провалился так сильно в ритуал тогда. Когда одежда тяжелой мокрой кучей рухнула на пол, он перешагнул через нее и забрался в воду.              Вода обожгла адским кипятком, как он любил, кожа горела, покрывалась мурашками, которые тут же смывало новой волной горячей воды, а где-то глубоко внутри все еще требовало продолжения, и Олег провел ладонями по груди, сжал пальцы на плечах, пытаясь воспроизвести то, как Влад держал его в лесу — жестко, до синяков, так, чтобы наверняка остались следы, но под руками была только собственная разгоряченная кожа, а чужая грубость не отпечаталась на теле, как не отпечаталась там, когда он дернул руку, разрывая ритуал.       Олег погрузился с головой, зажмурился и задержал дыхание — под водой было тихо, слышался только гул в ушах и сердце, долбящее где-то в висках, разносящее по телу эту внезапно накатившую дикую усталость, от которой не спасал даже кипяток. Он лежал так, пока легкие не начало жечь огнем, пока перед глазами не поплыли разноцветные круги, и только тогда вынырнул, судорожно хватая ртом воздух, словно эти несколько секунд под водой были последними в его жизни. Откинулся на край ванны и уставился в побеленный потолок.       Пальцы скользнули по животу ниже, сжались на члене, который был готов настолько, что даже горячая вода не могла сбить это навязчивое возбуждение, оставшееся где-то между их телами в тот момент, когда дверь в ванную захлопнулась. Кожа натянулась, стало почти больно, но Олег сжал сильнее, выдохнул сквозь зубы и двинул рукой раз, другой, третий — без всякой цели, просто чтобы заглушить эту пульсацию, перебить одно ощущение другим и перестать чувствовать, как за стеной Влад ходит по кухне злой, сбитый, с этими своими темными глазами, которые смотрели так, словно Олег сделал с ним что-то непозволительное. В голове пульсировало, отдаваясь тупой болью в затылке, где уже давно поселился этот противный спазм, и Олег понял, что не кончит, просто не сможет, потому что вся эта механика уже не имела смысла без того, чтобы Влад был рядом. Рука упала, безвольно повисла в воде, подняв облачко пара, и он закрыл глаза, потому что смотреть на потолок не было сил, а думать — тем более. Член все еще пульсировал, упираясь в живот, но Олегу было уже плевать, он просто лежал, чувствуя, как вода остывает.              Вместе с горячей водой уходило напряжение, страх и эта дикая гонка, в которую его втянули без спроса. Но оставалось то, что поселилось внутри еще в лесу — в тот момент, когда он вырвал свою руку, прервав эту ебаную начитку и понял: все изменилось.              Чужое присутствие заполнило каждую клетку тела так, что дышать стало тяжело, а Влад оказался везде: не за спиной и не напротив, не в мыслях даже, а внутри, под кожей, в крови, которая все еще сочилась из пореза на ладони, оставляя на белых бортиках ванны яркие подтеки. Он смотрел на эти разводы, на то, как его собственная кровь растворяется в воде, и чувствовал, как чужой холод растекается по грудине, заполняя собой все, до чего только мог добраться, и это не было похоже ни на что из того, что он испытывал раньше. Это оказалось больше, намного больше, и казалось, что его собственная душа вдруг стала осязаемой, а этот вес давил на ребра изнутри, мешая сделать нормальный вдох и просто не думать о том, что Влад теперь застрял в нем навсегда и ни один ебаный ритуал этого не исправит.              Дикая, почти безумная радость разъедала его изнутри, потому что Влад теперь никуда не денется — этот огонек, что они разделили сегодня ночью, намертво вплавился под ребра, привязал и сделал своим насовсем. Олег чувствовал, как он прожигает насквозь при каждом движении Влада за стеной и разгорается сильнее, заставляя сердце биться чаще, пока пальцы впиваются в край ванны так, что ногти белеют от напряжения. А следом накатывал страх, от которого холодели кончики пальцев.       А если Влад прав, и он все испортил, прервал то, что не имел права трогать? Если когда Олег вырвал свою руку, он сделал только хуже? Голова шла кругом, мысли цеплялись друг за друга, не давая ухватиться ни за одну нормальную, и сквозь этот вой в голове пробивалось пиздец какое неправильное, но чертово облегчение. Оно свалилось на плечи тяжестью, вдавило в скользкий чугун так, что ребра затрещали, а вместе с ним ушла эта бесконечная гонка, жравшая его последние несколько лет. Не надо больше бороться, выбирать и каждое утро просыпаться с мыслью, что лучше просто сдохнуть. Хватит. На сегодня хватит. Олег просто выдохнул и позволил себе на секунду поверить, что все сложится правильно.              Он очнулся не сразу, минуту, а может и больше, просто пялился на свои руки, безвольно разложенные по бортикам ванны, пока место свежего пореза на левой ладони саднило, а вода разъедала рану. Он намылил мочалку и принялся тереть, с остервенением сдирая с себя грязь, кровь, въевшийся запах костра и этого долбаного вина, от которого мутило так, что к горлу подкатывало каждые несколько секунд. Вода в ванной давно стала мутной, он спустил ее и пустил чистую, но легче не стало, потому что он продолжил так же зло драть себя мочалкой, пока не почувствовал, что наконец чисто, и все, что вообще можно было смыть, он смыл.       Олег выдохнул, пошевелился, собираясь вылезать, потому что вода уже остыла и теперь холод пробирал до костей, заставляя мышцы мелко подрагивать. Нащупал ногой пробку, хотел открыть слив, когда дверь в ванной вдруг распахнулась и Олег замер, так и не опустив ногу обратно.       Влад стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку, и в свете лампочки над раковиной его лицо выглядело резким, с провалившимися глазами и все тем же кровавым следом на щеке, который он так и не смыл. Он не вошел. Просто стоял и смотрел на Олега сверху вниз, и в этом взгляде не было того отчаяния, что на кухне, не было злости, было только что-то от чего у Олега внутри снова все сжалось, но теперь совсем не от страха.       — Ты же вроде подумать хотел.       — Передумал. Думать — это для тех, у кого время есть, а у меня его теперь не так много. Как у всех смертных.       Он выделил последнее слово с той особой ядовитой интонацией, от которой у Олега привычно сводило скулы, но Влад уже шагнул в ванную, не спрашивая разрешения, и Олег даже не попытался его остановить. Вода остыла, его трясло, мышцы сводило, но он не пошевелился, когда Влад опустился на корточки у края ванны, оказавшись с ним на одном уровне — теперь их лица разделяло не больше тридцати сантиметров.       — Ты чего пришел? — спросил Олег, и голос дрогнул на последнем слоге, потому что Влад смотрел не в глаза, а ниже — на шею, на капли воды, стекающие по груди, на ладони, лежащие на коленях и заливающие бедра красным, и от этого взгляда где-то в животе привычно потянулось, и это точно было не от холода.       Влад положил локти на бортик, опустил на руки подбородок и склонил голову набок, выглядя так, будто это он провел здесь последние полчаса, а не Олег.       — Скучно, — ответил он коротко, но в этом слове оказалось столько вселенской усталости, что Олега снова накрыло тошнотой. — На кухне тихо, огонь догорает, а тут вода шумит. Думал, ты утонул, пришел спасать. Все-таки с водой у тебя отношения не очень.       Влад замолчал, и Олег чувствовал каждое его движение, каждый вздох, каждый удар собственного сердца, который бился где-то не там, где положено, а в горле, пока Влад не добавил тише, почти неслышно:       — А тонуть тебе пока рано. У нас еще дел полно.       — Не утонул, — сказал Олег, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Как видишь, живой.       — Вижу, — Влад даже не моргнул.       В повисшей тишине, разбавляемой только редкими каплями, падающими с крана, Олег чувствовал напряжение, которое росло между ними и заполняло собой все пространство маленькой ванной. Он собрался с силами, чтобы сказать что-то еще, попросить Влада выйти, чтобы они потом смогли нормально поговорить, но Влад придвинулся ближе — совсем близко, так, что теперь их разделяло несколько сантиметров, и Олег видел каждую трещинку на его губах, видел, как темнеют глаза, когда Влад смотрит на него, и знал, что если сейчас что-то произойдет, то он уже не сможет остановиться.       — Ты злишься, — Олег не спрашивал, а так, примерял на себя чужое состояние, пытаясь понять, насколько глубоко можно сунуться, не нарвавшись на очередную язву.       — Злюсь, — сказал он почти сквозь зубы, а следом его понесло, потому что если уж говорить правду, то до конца, — Так злюсь, что ты себе даже представить не можешь. И дело не в тебе совсем, дело во мне, в том что я такой долбоеб, что не увидел, не просчитал, не уберегся, и просто позволил этому случиться. А теперь сижу в этой хуйне по самые уши, и нихуя с этим не сделать, только смириться и делать вид что так и надо, что я специально тебе позволил и хотел именно этого, а не просто проебался по самое не могу.       Пальцы дрожали, когда он дернул за ворот водолазки, пытаясь ослабить давление, которого на шее не было, но которое сжимало горло с каждым новым выдохом.       — Я не знаю, как ты с этим жил, — голос сорвался на хрип, и Влад на секунду замолчал, пытаясь справиться с тем, что разрывало его изнутри. — У меня сейчас все горит. И не фигурально, а по-настоящему, так что изнутри плавится все, и я просто не понимаю, как можно терпеть это годами и не сдохнуть.       Олег усмехнулся краешком губ, но в глазах не было ни капли веселья.       — Привык, — сказал он просто. — Со временем просто забиваешь.       Влад сидел, молча вглядываясь в него, и думал о том, что Олег врет, потому что забить на такой жар нельзя, можно только научиться раз за разом не обращать на него внимания, но это не одно и то же, совсем не одно и то же.       — Знаешь, что бесит больше всего? Я злюсь, а уйти не могу. Я злюсь, а внутри что-то шепчет мне: это не самый хуевый расклад, это даже может быть правильно, так и должно было случиться рано или поздно, иначе нельзя. И меня от этого выворачивает так, что хочется блевать, потому что я не должен так чувствовать. Я вообще-то ничего не должен чувствовать, Олег, у меня нет права на эту роскошь, на это «а вдруг». А из-за тебя чувствую все, и опять же — нихуя с этим не сделать, ни уйти, ни придушить тебя за то, что ты натворил, ни даже вспомнить, как меня звали до того, как я назвался Владом, потому что то имя теперь пылится где-то внизу, и я даже не уверен, что имею право его носить после всего, что сделал.       — Хочешь, извинюсь? За то, что натворил.       — Извинишься? — Влад почти засмеялся, но смех вышел каким-то горьким, — А смысл? Ты же просто сделал то, что должен был. Чему я сам тебя учил — не ныть, не отступать, идти напролом, хватать свое. Единственная проблема в том, что я решил, что против меня ты этот навык не применишь. Так что извиняться тут не за что — скорее похвалить надо, медаль повесить и грамоту торжественно вручить. Пусть все село знает, какой Олег молодец, как правильно он все просчитал и зашел с той стороны, с которой я точно не ждал.       — Ну и? Похвалишь?       Влад поднял на него взгляд, усмехнулся уголком губ и сказал почти шепотом:       — Молодец, выиграл, хозяин мой ненаглядный. Поздравляю, счастья тебе, здоровья, долгих лет жизни. Чтобы я подольше помучился. Чего еще там желают? Долгой и счастливой совместной жизни, да? Пока смерть не разлучит нас.       Он замолчал, уставившись в воду, и повел по ней ладонью, разгоняя круги в разные стороны. Олег смотрел на его пальцы, которые через секунду коснулись его собственных, сжали так, будто Влад проверял, дадут ли ему так сделать, сломается ли Олег, если надавить сильнее.       Олег не сломался. Только смотрел, как эти пальцы вжимаются в его руку с какой-то почти отчаянной силой, и как в его глазах больше нет той звенящей пустоты, что длилась полгода, растянувшиеся в вечность.       — Я за столько лет ни от кого не был зависимым — ни от человека, ни от бога, ни от кого-то там из своих, — он запнулся, усмехнулся чему-то своему, что Олег не мог понять и уже, наверное, никогда не поймет, и продолжил: — И старшие меня за это уважали, потому что сразу въехали — бесполезно меня пасти, только время терять. Я всегда рвался из этого пекла, где каждый жрет друг друга, а твой шаг — это битва за то, чтобы тебя не сожрали первым. И я реально вырвался, построил себя заново, создал новую сущность, новое имя, заставил всех вокруг уважать себя. А теперь я привязан к тебе и я понятия не имею, что с этим делать. Не знаю, как это — бояться за кого-то, как это — сидеть в кресле и ждать, пока этот кто-то вернется, и чувствовать, как все скручивается от мысли, что он может не вернуться. Ты понимаешь вообще? Я никогда так не умел. В нашем мире, если ты боишься — ты труп, если переживаешь за кого-то — ты слабак, если допускаешь хотя бы каплю любви — тебя сожрут в первую же секунду, даже не подавятся.       Он запнулся, провел рукой по лицу, смахивая то ли воду, то ли что-то другое, что Олег не мог разглядеть в этом полумраке.       — А теперь я сижу здесь, смотрю на тебя и понимаю, что не могу тебя потерять. И это самое страшное, что со мной когда-либо случалось. Не ритуалы, не договоры, не твари, что пытались меня сожрать, а ты. Просто ты. Какой-то человек, который даже не знает, как меня зовут по-настоящему.       Олег открыл рот, чтобы что-то сказать — может, извиниться, может, ляпнуть какую-нибудь поддерживающую херню, а может, просто спросить: «А как тебя зовут?», но Влад прижал палец к его губам, не давая выдавить ни звука.       — Молчи. Просто… помолчи сейчас, ладно?       Он убрал руку, но не отстранился. Ладонь опустилась на грудь Олега, туда, где под кожей билось чужое сердце, и застыла. Влад смотрел на свои пальцы, на то, как они лежат на мокрой коже, смотрел так пристально, словно пытался выжечь это ощущение где-то глубоко внутри. А потом поднял глаза, и Олег увидел там то, от чего внутри все сжалось и разжалось одновременно — не злость, не привычный колючий холод, а что-то от чего дышать стало просто нечем.       Влад наклонился и поцеловал его медленно, пробуя на вкус, изучая, словно впервые в жизни целовал не потому что так было нужно или требовал какой-то ебаный договорняк, а просто потому, что захотелось. Олег замер на секунду от неожиданности, от того, что это происходит здесь, в этой ванной, когда он сидит в остывшей воде, уставший, с кровавыми разводами на теле, которые уже было бесполезно оттирать, а потом приоткрыл губы, углубляя поцелуй, вжимаясь в чужое тело, потому что хотелось стать одним целым прямо здесь, в этой тесной комнате, в этой воде, которая давно стала холодной.       Влад отстранился первым, тяжело дыша, откинулся назад и уставился на Олега так, словно видел его впервые. На лице, перепачканном кровью и собственной слабостью, проступило что-то похожее на удивление или недоумение, будто он сам не ожидал, что способен на такое.       Влад опустил руку в воду и замер там на несколько секунд. Олег не понял сначала, зачем, а потом до него дошло — он специально грел свои ледяные пальцы, чтобы они не обожгли чужую кожу холодом и не причинили лишнего дискомфорта. Только после этого Влад нашел бедро Олега, провел ладонью по скользкой коже выше, к животу, к груди, снова вниз, задержался там, где Олег уже начал подаваться навстречу. Он дернулся так резко, что вода плеснула через край, заливая пол, намочила Владу колени, но тот даже не посмотрел туда. Он вообще смотрел только на свою руку — на то, как она двигается под водой, скользит по внутренней стороне бедра, заставляя Олега развести колени шире, насколько вообще позволяли эти чугунные бортики.       — Я же говорил, — голос Влада прозвучал тихо, почти ласково, но в нем все равно проскальзывала та самая усмешка, от которой Олега всегда клинило. — Поцелуи, руки, рот — это скучно. Я думал, обстоятельства будут поинтереснее.       Он усмехнулся уже в голос, провел большим пальцем по слишком чувствительной коже, надавил чуть сильнее, чем стоило, чувствуя, как напряглись мышцы под его рукой.       — Но, видимо, придется начинать с малого, раз уж я теперь при тебе. Подпись поставил, клятву дал, осталось только долг исполнить, чтобы хозяин доволен остался.       Олег замер на секунду, потому что не поверил. Не мог поверить, что Влад сам, первый, без их привычных игр, просто тянется к нему. Это было неправильно и правильно одновременно, и внутри все переворачивалось от этого осознания, а в голове голоса начинали свой привычный гул, но Олег их не слушал — он смотрел на Влада, на его руки, на то, как они двигаются, и не мог поверить, что это происходит на самом деле. А потом он просто потянул Влада за собой, чувствуя, как вода хлещет на пол, как чужие пальцы впиваются в бедро с такой силой, что завтра там точно останутся синяки — и эта мысль почему-то была пиздец какая правильная — как прохладные губы скользят по его губам, по подбородку, по шее, оставляя за собой влажную дорожку, от которой кожа покрывалась мурашками, а дыхание срывалось на хрип.       — Трясет тебя, — усмехнулся Влад, скользя взглядом по мокрым плечам.       — Вода холодная.       Олег ответил слишком быстро, даже не попытавшись сделать вид, что это правда, и Влад только хмыкнул, но спорить не стал — скользнул рукой по бедру выше, чуть сжал, проверяя реакцию, и когда Олег непроизвольно двинулся навстречу, обхватил член и сжал уже по-настоящему. Не сильно, ровно настолько, чтобы тот замер, вцепившись пальцами в край ванны до белых пятен на костяшках, до того, что ногти заскрежетали по скользкой поверхности, а глаза закатились куда-то в потолок, но Олег заставил себя не отводить взгляд, потому что если сейчас отключится, то Влад остановится, а этого Олег не хотел больше всего.       Влад двигал рукой медленно, пиздец как медленно, растягивал удовольствие, и каждое его движение отзывалось внизу живота тянущей волной, от которой ноги начинали дрожать по-настоящему, а не просто от холода, но Влад заметил, как напряглись мышцы живота, как расширились зрачки, как дрожат ресницы, ускорился совсем чуть-чуть, проверяя границы, и Олег выдохнул сквозь зубы, потому что терпеть становилось все сложнее.       Он смотрел на лицо Олега — на прикрытые глаза, на приоткрытые губы, на то, как тяжело и часто тот дышит — и в этом взгляде было что-то, от чего у Олега перехватывало дыхание окончательно, потому что Влад смотрел на него так, как будто хотел запомнить каждую черточку, каждый хриплый выдох, и от этой мысли член дернулся в чужой ладони, и Влад это тоже уловил, потому что усмехнулся, сжал сильнее, провел большим пальцем по головке, размазывая выступившую смазку, и Олег выгнулся, ударяясь затылком о край ванны, но боли не почувствовал, только эту дикую волну, которая накрывала с головой.       Олег попробовал двинуть рукой навстречу, ускорить этот бесконечный пыточный темп, потому что еще немного, и он кончит прямо так, под этой медленной, сводящей с ума лаской, но Влад перехватил его запястье, прижал к бортику ванны и не отпустил. Даже не посмотрел в сторону, просто держал, вжимая в скользкую поверхность прохладными пальцами, и по коже побежали мурашки от того, как уверенно Влад его держал. От этого жеста внутри у Олега что-то перевернулось, потому что Влад никогда не цеплялся, всегда был где-то на расстоянии, а сейчас вцепился, не собираясь отпускать, и от этого осознания внутри разлилось что-то почти нежное, совсем не вязавшееся с тем, как Влад сжимал его член и двигал рукой, тяжело дыша.       Вода плескалась через край, заливала кафель, но никому из них не было до этого дела. Влад двигал рукой в такт дыханию Олега, иногда замедлялся настолько, что хотелось выть и вгрызаться в чужое плечо, а иногда ускорялся так резко, что перед глазами начинали плыть белые пятна. Каждое его движение отдавалось по всему телу, собиралось где-то в основании позвоночника тугой спиралью, которая вот-вот должна была лопнуть. Член пульсировал в чужой ладони, прохладные пальцы сжимали его чуть сильнее на подъеме, головка становилась почти болезненно чувствительной от каждого прохода большим пальцем, предэякулят смешивался с водой, делая скольжение еще более мокрым и грязным, и от этого всего внутри разгоралось такое дикое, неконтролируемое возбуждение, что он едва сдерживался, чтобы не начать дергать бедрами вверх.       — Открой глаза, — сказал Влад, и голос у него был хриплый, сбитый, совсем не тот насмешливый тон, которым он обычно доводил Олега. Сейчас в этом голосе звучало что-то требовательное, будто ему самому было необходимо, чтобы Олег смотрел.       Олег открыл глаза и посмотрел на Влада — на его лицо, на красные размазанные подтеки на щеке, на губы, которые он целовал минуту назад, чувствуя во рту металлический привкус своей крови. Взгляд у Влада был почти неподвижный, зрачки расширились настолько, что чернота заполнила почти всю радужку.       — Смотри на меня, — повторил Влад. — Не закрывай глаза.       Олег кивнул, вцепился в край ванны так, что пальцы занемели, нога скользнула по мокрому дну, и он почти ушел под воду, потеряв равновесие, но Влад поймал его за бедро свободной рукой, пальцами впиваясь в кожу так, что наверняка останутся следы — и Олегу от этой мысли стало еще жарче.       Хотелось снова закрыть глаза — слишком много, слишком пиздец как много всего было, свет резал, пальцы Влада холодили кожу, член пульсировал в чужой ладони, и Олегу казалось, что если он не закроет глаза, то просто не выдержит, сдохнет от этого напряжения. Но он не мог, потому что Влад сказал смотреть. А Влада он слушался всегда, даже когда делал вид, что это не так.       Олег рванул Влада к себе, вжался в его губы так, что они столкнулись зубами, и почувствовал, как Влад вздрагивает, как его рука сжимается крепче, и как он отвечает на поцелуй без раздумий, будто только этого и ждал. Внутри разливалось что-то горячее, от чего хотелось не просто быть ближе — хотелось вскрыть грудную клетку и засунуть Влада внутрь, чтобы он там остался навсегда, растворился в крови, сросся с органами. Олег вцепился пальцами во влажные волосы на затылке Влада, натянул так, что тот замер на секунду, шумно выдохнул в поцелуй, и Олег почувствовал это дыхание на своих губах, смешанное с влажным паром ванной.       Рука Влада двигалась медленно, и каждый раз, когда он проходился по всей длине, сжимая чуть сильнее на подъеме, Олега накрывало новой волной, от которой тело выгибалось само, без всякого контроля. Он дернулся бедрами навстречу, и вода плеснула на пол, но ему было плевать. Холодные пальцы скользнули ниже, огладили яйца, сжали совсем легонько, и Олег застонал в поцелуй, потому что это было слишком мягко и слишком пиздец как приятно. А потом Влад двинулся еще ниже, провел по нежной коже за ними, едва касаясь, дразня кончиками пальцев, и Олега выгнуло так, что он ударился лопаткой о край ванны, но боли не почувствовал — только как все внутри переворачивается, как член пульсирует в чужой ладони, как Влад прикусывает его нижнюю губу, оттягивает, а потом зализывает это место языком. Внутри все пульсировало, отдаваясь в ногах мелкой дрожью, и Олег сидел, вжимаясь во Влада, и думал о том, что даже сейчас, даже после всего, ему все еще мало. Пиздец как мало.       Он вылез из ванны, даже не подумав о том, что вода с него течет ручьями, заливая пол, не думая о том, что стоит перед Владом абсолютно голый и мокрый, а тот застыл на корточках у бортика, смотря снизу вверх и явно не собираясь двигаться. Вода капала с волос на плечи, стекала по груди, по животу, сползала по темной дорожке волос, и Олег видел, как Влад провожает каждую каплю взглядом, следит, как она добирается до паха, как повисает на головке, готовая упасть. Влад сидел на корточках у бортика, смотрел снизу вверх, и в его глазах разгоралось что-то такое, от чего у Олега подкосились ноги. Этот взгляд проходил по его груди, по животу, по члену, который стоял так, что любое прикосновение заставило бы кончить прямо здесь. Капля сорвалась, упала на кафель, и Влад перевел взгляд на это место, потом снова поднял глаза медленно — и Олега повело так, что внутри все сжалось, кровь прилила к паху с новой силой, а кожа загорелась там, куда только что смотрели.       — Красивый, — сказал Влад тихо. — Даже сейчас. Особенно сейчас.       Влад потянулся к нему медленно, так медленно, что Олегу захотелось схватить его за волосы и притянуть самому, но он заставил себя стоять на месте, чувствуя, как холодные губы касаются кожи над коленом, потом выше, по внутренней стороне бедра, там, где кожа тоньше и чувствительнее, и Олег закусил губу, чтобы не застонать, когда язык прошелся по влажной дорожке, собирая капли воды. Влад прикусил несильно, тут же зализал, поднялся выше, и Олег смотрел вниз на его макушку, на то, как широкие плечи напряжены, как пальцы впиваются ему в бедра, не позволяя двинуться, на то, как Влад замирает у паха, но не касается, дразнит, и от этого всего Олега трясло так, что колени подгибались. Влад провел носом по всей длине, от основания до головки, и Олег вцепился ему в затылок, не толкая, просто держась, потому что иначе он бы рухнул.       — Не играй, — выдохнул хрипло Олег.       Влад усмехнулся ему прямо в живот, и Олег кожей ощутил как холод чужого дыхания расходится по напряженным мышцам, и вжался ногтями в чужую макушку сильнее. Тогда Влад поднял голову, посмотрел на него снизу вверх с каким-то безумным блеском в глазах, и Олег понял, что пропал окончательно, потому что от одного этого взгляда член дернулся и ударил по животу. Влад за секунду поднялся, и Олег не успел понять, как они оказались вплотную, как мокрая кожа соприкоснулась с тканью чужой одежды, как по телу разлилось это дурацкое, невозможное тепло от чужого холода. Влад был ледяным, но сейчас этот холод только сильнее разгонял кровь, заставляя член дернуться и прижаться к жесткой ткани, и Олег специально сильнее надавил бедрами, провел головкой по влажной джинсе, чувствуя, как Влад вздрагивает и шумно выдыхает ему в губы.       Олег прижался к нему, ощущая, как намокает чужая водолазка, как вода с его волос капает Владу на плечи, растекается по шее, затекает за ворот, и он не мог понять, почему ему так хорошо от этого, почему внутри разливается какая-то дикая, почти болезненная нежность, почему хочется вжаться в него еще сильнее. Пальцы Влада вцепились ему в бедра, впились в мягкую плоть, раздвигая, и Олег выгнулся навстречу, чувствуя, как жесткая ткань чужих джинсов трется о его член, и он понял, что еще немного — и кончит просто от этого трения, как малолетний долбаеб, который впервые в жизни ощутил чужое тело.       Целовались долго, стоя посреди залитой водой ванной, и каждое движение чужих пальцев на своей спине, на пояснице, на заднице отдавалось короткой вспышкой внизу живота. Влад касался его медленно, словно пытался запомнить каждый сантиметр кожи, до которого мог дотянуться, и от этого осознания хотелось выть. Олег в ответ вел ладонями по его плечам, по шее, по лицу, касаясь этого кровавого следа, размазывая его еще сильнее и смешивая со свежей кровью, снова начавшей сочиться из ладони, с водой, со слюной. Ладонь Влада скользнула по спине ниже, сжала ягодицу, пальцы проехались по влажной коже, почти касаясь входа, и Олег дернулся, ожидая продолжения, подаваясь назад, подставляясь, чтобы Влад понял, чтобы не останавливался, но тот только провел пальцами по ложбинке, не задерживаясь и Олег ненавидел его за это так сильно, что хотелось придушить, но при этом он был готов стоять здесь вечность, лишь бы Влад не убирал руку, лишь бы эти пальцы продолжали скользить по его коже, даже не проникая, просто дразня, просто напоминая о том, что будет, если Олег попросит.       Олег сам взял его руку и переместил туда, куда нужно, сжал пальцы Влада на своем члене сильнее, показывая, как надо, потому что Влад все делал слишком медленно, а Олегу сейчас нужно было чувствовать, что его берут, а не нежничают. Пальцы Влада сжимались у основания, разжимались, проходили по всей длине, и Олег двигался в такт, толкался бедрами в чужую ладонь, наконец убирая свою руку, позволяя Владу делать все самому, и это было самым большим доверием, которое он мог ему дать — отпустить контроль, позволить вести, даже когда внутри все кричало, что надо брать самому.       Рука Влада двигалась на члене, и Олег выдохнул в поцелуй, чувствуя, как все внутри сжимается от этого уверенного, почти грубого касания, от того, как влажные пальцы сжимаются у основания, как кончик ногтя случайно царапает чувствительную кожу на подъеме, и от этой неожиданной вспышки боли пополам с удовольствием Олег застонал Владу прямо в губы. Он не заметил, как они переместились к двери, как оказался прижат к ней спиной, как прильнул к чужой ладони, пытаясь получить больше, и от этой отчаянной нужды внутри разгоралось что-то стыдное и одновременно сладкое.       Влад сместил ладонь, прошелся по влажной головке, собирая смазку, пальцами другой руки впился в бедро Олега почти до боли, заставляя чувствовать каждое движение. Он сжал член у основания, задержал на секунду, ощущая, как пульсирует плоть под пальцами, а потом резко провел вверх, от чего Олег почти заскулил, вцепившись в плечи Влада. Ладонь дразнила, сжималась и разжималась в медленном ритме, и в каждом движении была такая точная, выверенная жестокость, что Олег не понимал, как ему удавалось не кончить в первые же секунды.       — Быстрее, — выдохнул Олег. — Влад, не выебывайся.       Влад усмехнулся, но не остановился, только сжал пальцы сильнее и Олег сам начал двигаться бедрами, насаживаясь на чужую ладонь, потому что рука снова начала эту дурацкую игру, а Олег больше не мог ждать. Влад прижался сильнее, углубил поцелуй, ускорил движения в такт толчкам Олега, от чего у него перед глазами поплыли темные пятна, и Олег понял, что еще немного, и он просто отключится, и это будет позор, пиздец какой позор, но ему было плевать, потому что рука Влада делала с ним что-то невообразимое, а его собственная рука сжимала чужой затылок, не давая отстраниться, вжимая его губы в свои.       Рука Влада скользнула с бедра на ягодицу, сжала, приподняла, заставляя Олега привстать на носок, и от этого движения член глубже вошел в сжимающую ладонь, а голова закружилась окончательно, и Олег потерял чувство реальности, понимая только, что Влад держит его, не давая отстраниться ни на миллиметр, и целует, целует, целует, пока воздух не кончился и не пришлось оторваться, чтобы сделать глоток, и тут же снова вцепиться в чужие губы, потому что дышать без этого поцелуя оказалось страшнее, чем задохнуться.       Олег снова оторвался от его губ — вдохнуть, сука, надо было вдохнуть, пока не отключился окончательно — откинул голову назад, прислоняясь затылком к холодной двери и закрыл глаза, чувствуя только эту руку на члене, эту ладонь на заднице и это невыносимое напряжение, которое он сам разгонял в себе с какой-то дикой, почти мстительной точностью.       Вторая рука мяла ягодицу, пальцы впивались в разгоряченную кожу, сжимали, скользили вниз по внутренней стороне бедра, заставляя мышцы напрягаться и расслабляться в такт движениям, оставляя за собой дорожки мурашек. Олег чувствовал, как пальцы нащупывают влажную кожу между ягодиц, скользят по ней, не проникая, просто дразня, надавливая на вход и тут же убирая палец, и от этого внизу живота тянуло так, что хотелось взять и впиться зубами Владу в плечо, просто чтобы тот перестал играть и сделал то, для чего эти руки вообще были созданы, но в тот же момент Олег понимал, что без нормальной смазки это будет пиздец, и не тот пиздец, который приносит удовольствие, а тот, от которого потом хочется свернуться в клубок и не двигаться пару дней, потому что внутри саднит при каждом движении. Но тело хотело по-другому, и Олег все равно толкнулся назад, насаживаясь на эти пальцы, заставляя их проникнуть хоть чуть-чуть, и Влад наконец понял — сжал пальцы на члене сильнее, а другой рукой провел по ложбинке, снова надавил на вход, и Олег замер, чувствуя, как кончик пальца упирается в горячую сжатую кожу, как мышцы непроизвольно напрягаются, не пуская, как Влад медлит, как он сам хочет этого не меньше, но все еще ждет то ли разрешения, то ли сигнала, то ли просто того, чтобы Олег расслабился сам.       Вдруг Влад отстранился, и Олег уже открыл рот, чтобы возразить, но тот просто поднес пальцы к губам и, не отрывая взгляда от чужого лица, медленно провел языком по подушечкам, обильно смачивая их слюной. Олег сглотнул, наблюдая за этим движением, и внутри у него все перевернулось от того, как по-человечески естественно это выглядело. От осознания, что Влад готов возиться с ним, тратить время на эту подготовку, когда можно было просто взять свое, не спрашивая, стало почти душно, но он не успел ничего сказать, потому что Влад снова опустил руку, провел пальцем по влажному входу, распределяя слюну, и Олег почувствовал, как палец легче скользит по коже, не вызывая того саднящего трения.       Олег выдохнул, заставляя себя разжать мышцы, подался назад медленно, и палец вошел внутрь — слюна сделала свое дело, скольжение стало мягче, но все равно было почти до боли тесно, и Олег зашипел от этого чувства растяжения, смешанного с таким острым удовольствием, что в глазах потемнело.       Влад замер на секунду, потом выругался сквозь зубы и попытался вытащить палец, но Олег сжал мышцы уже не от сопротивления, а от резкого движения, вцепился в чужие плечи еще сильнее и прохрипел куда-то ему в шею:       — Только, блять, попробуй остановиться.       Влад не остановился. Только замер на секунду, перевел дыхание, а потом его рука на члене сжалась чуть слабее, и Олег почувствовал, как вторая рука замерла, давая привыкнуть. Стенки пульсировали вокруг чужого пальца, сжимались и разжимались в такт ударам сердца, и каждое его движение отдавалось новым всплеском этой странной, почти невыносимой смеси боли и желания, влажности и того, как горячо становилось внутри, стоило Владу чуть шевельнуться.       — Расслабься, — голос Влада прозвучал почти безразлично, но рука на члене начала двигаться медленнее, сбивая фокус с того места, где было туго и больно. Большой палец выписывал круги на головке, размазывая выступившую влагу, и от этого простого, почти нежного движения по позвоночнику побежали мурашки.       Олег выдохнул, заставляя тело слушаться, и почувствовал, как мышцы постепенно расслабляются, как палец внутри скользит легче, как к этому чувству наполненности примешивается что-то такое желанное, что хотелось плакать. Влад ждал, не убирая палец, не ускоряясь, просто держал внутри, иногда чуть сгибая его, и это спокойное терпение бесило сильнее, чем если бы он просто сделал больно.       — Давай уже, — выдохнул Олег, вжимаясь затылком в дверь и сжимая зубы, чтобы не застонать от одного только движения, когда палец чуть согнулся внутри.       Он толкнулся назад сам, насаживаясь глубже, и застонал уже не сдерживаясь, выгибаясь, раздвигая ноги шире, чтобы Владу было удобнее, чтобы тот понял, что можно больше, можно еще, можно вообще все, что угодно, только не останавливаться и не смотреть на него так, словно он стеклянный.       Второй палец вошел легче, хоть и все равно было тесно, и Олег чувствовал, как стенки жадно сжимаются вокруг двух пальцев, как они раздвигают его изнутри, и от этого ощущения наполненности, за которой он шел все это время, в глазах защипало, но он списал это на воду, которая все еще капала с волос. Олег уже не шипел, только дышал часто и рвано, уткнувшись лбом в плечо Влада, а тот водил губами по его виску, по скуле, по уголку губ. Пальцы двигались, сгибались, раздвигались, и каждый раз, когда Влад надавливал на простату, Олега простреливало так, что он терял связь с реальностью, слышал только собственное дыхание и мокрые звуки, которые становились все громче, чем больше смазки выделяло его собственное тело.       Олег не мог дышать, не мог думать, не мог ничего, кроме как чувствовать, как внутри все натягивается до предела, как эта тугая пружина вот-вот лопнет, разрывая его изнутри, как слюна скапливается под языком, потому что рот пересох, а выдохнуть получается только сдавленным звуком, потому что Влад делал с ним что-то такое, от чего любая гордость летела нахер, оставалась только эта животная, первобытная потребность кончить, кончить сейчас, не откладывая ни на секунду.       — Смотри на меня, — сказал Влад требовательно.       Олег открыл глаза и уставился в эти черные зрачки, которые раньше казались пустыми, а теперь наполнились чем-то настолько огромным, что у него перехватило дыхание. Влад смотрел на него, и в его взгляде, в том, как пальцы двигались внутри, в том, как вторая рука сжимала его член у основания, не давая кончить раньше времени, было все: злость, отчаяние, принятие и что-то еще, чему у Олега не хватало слов, чему он боялся подобрать название, потому что назвать это означало признать, что все их игры были прикрытием для одного-единственного, самого страшного и самого очевидного.       — Сейчас, — выдохнул Олег, и это было даже не слово, просто звук, который вырвался из горла сам, потому что терпеть уже не было сил. — Сейчас, Влад.       Влад ускорил ритм, пальцы согнулись внутри, уперлись в ту самую точку, от которой Олега выгнуло дугой, и он застонал, не сдержавшись. Рука на члене двигалась быстрее, большой палец круговыми движениями надавливал на головку, и Олег чувствовал, как все его тело превращается в один сплошной нерв, как каждая клетка кричит от этого ритма, от этой заполненности, которой все еще было недостаточно — ему нужен был Влад целиком, а не только его руки. Но он знал, что сейчас получит только это, и брал, брал, брал, насаживаясь на чужие холодные пальцы с такой жадностью, с такой злой отчаянной благодарностью, что сам себя не узнавал.       Когда оргазм накрыл его глухим сдавленным стоном, Олег вжался лицом в шею Влада и прокусил губу до крови, только бы не закричать, только бы не показать, насколько ему на самом деле хорошо, насколько страшно от этого «хорошо», насколько это все — слишком, слишком, слишком. Он чувствовал, как кончает, как сперма теплыми толчками бьет в чужую ладонь, на живот, на одежду, везде, и как член пульсирует, пульсирует, никак не может остановиться, будто тело забыло, как это делается, будто оргазма было так много, что он не помещался в одном теле, заставляя его дрожать без возможности остановиться.       Пальцы внутри замедлились, выходя почти полностью и снова входя уже не с прежней силой, а почти лениво, растягивая удовольствие. Олег ощущал каждую фалангу, когда они скользили по воспаленным стенкам, и это было почти больно, но он ловил ртом воздух, проглатывая стоны, потому что хотел протянуть этот момент, когда мир перестает существовать и есть только эти пальцы внутри, эта ладонь на члене и это тяжелое дыхание где-то над ухом. Влад прижимался к нему все крепче, вдавливал в дверь так, что лопатки ныли, и Олег слышал, как он рвано выдыхает ему в висок со стоном, который даже не пытался подавить, и это было, наверное, самым громким признанием, которое Олег когда-либо от него слышал. Потому что бесы не стонут от чужого удовольствия — они получают, забирают, потребляют, но не отдают, не ловят кайф от того, что кому-то хорошо, а Влад сейчас поймал и не мог остановиться.       Олег повернул голову, нашел чужие губы вслепую и впился в них так жестко, что Влад охнул ему прямо в рот. Язык скользнул внутрь, и он почувствовал, как Влад не просто отвечает, а ведет, толкается своим языком навстречу, и это было грязно, потому что во рту смешались привкус крови и чужой слюны, и этот вкус был почти тошнотворным и одновременно самым правильным, что случалось с ним за последние годы. Влад втянул этот запах носом, приоткрыв рот, медленно облизал его прокушенную губу, вбирая капли языком, и Олег почувствовал, как холодные пальцы внутри согнулись чуть сильнее от удовольствия, как Влада начинает трясти мелкой дрожью, как он хочет еще этой крови, чужой боли, чужой слабости, и как он откровенно, по-бесовски кайфует. Влад отстранился на секунду, посмотрел на Олега мутным взглядом, медленно облизнул собственную губу, на которой осталась чужая кровь, и усмехнулся. Олег подумал, что это самое возбуждающее, что он видел в своей жизни, и от этой мысли член дернулся в чужой ладони, хотя кончать ему уже, казалось, было просто нечем.       Пальцы наконец вышли, и внутри стало так пусто, что Олег снова застонал и вцепился в плечи Влада, не давая ему отстраниться, хотя тот и не пытался. Холодная рука скользнула с ягодицы на поясницу прижимая, вдавливая в дверь так, что Олег приподнялся на носочки, и он слышал, как Влад тяжело дышит, как стоит к нему вплотную, уткнувшись лбом в плечо, и как его член упирается Олегу в бедро через ткань джинсов. Олег подал бедрами вперед, сильнее прижимаясь к чужой ширинке, и как только он двинулся, рука Влада на его члене сжалась сильнее, а потом он услышал, как Влад сдавленно выдохнул. Пальцы впились в поясницу и по тому, как напряглось чужое тело, Олег понял, что тот на грани.       Влад не торопился убирать руку. Провел большим пальцем по головке медленно, с нажимом, собирая теплую жидкость, и Олег дернулся всем телом, выдохнув сквозь зубы шипящее «Влад», потому что после оргазма это было пыткой, но он сам же подмахивал бедрами следом, ловя ладонь, когда она отстранялась, не в силах остановиться, потому что эта боль, смешанная с удовольствием и мокрым скольжением чужих пальцев, сжимающих его снова и снова, была лучшим, что он испытывал в своей жизни.       Пальцы скользнули по его животу, собирая сперму, и Олег смотрел на это движение, на то, как чужая ладонь методично вытирается о его кожу, размазывая липкую жидкость по мышцам пресса, и от этой обыденности, от этого жеста, который не был частью секса, не был прелюдией или актом страсти, внутри все переворачивалось, потому что это было слишком интимно — не сам оргазм, не поцелуи, не пальцы внутри, а это вот: чужая рука, размазывающая его собственную сперму по его животу, и Влад делал это так спокойно, словно это было чем-то привычным для них, чем-то таким, что случалось уже сотни раз и случится еще столько же.       Внутри проснулось какое-то животное желание продолжить, сделать Владу так же хорошо, чтобы тот тоже не мог дышать и его колени подогнулись. Рука дернулась сама собой, скользнула по животу Влада, нащупала ремень, дернула пряжку, и пальцы уже тянулись к ширинке, когда Влад перехватил его запястье липкими пальцами, вдавил в дверь над плечом Олега и замер, глядя в глаза.       — Не надо, — голос хриплый, без тени той привычной уверенности, которой Влад обычно обрывал любые попытки Олега настоять на своем. — Сейчас не надо.       Олег дернул рукой, проверяя, насколько сильно Влад его держит, но тот не отпустил, только сжал пальцы еще жестче, и в глазах мелькнула почти паническая попытка удержать контроль. Влад смотрел на его губы, потом снова в глаза и дышал так, словно его самого вывернули наизнанку и у него не осталось сил даже на то, чтобы придумать нормальную причину для отказа.       — Почему? — Олег не узнавал собственный голос, который звучал с какой-то детской обидой, которой здесь вообще не должно было быть, не после того, что они только что сделали, не после того, как Влад был внутри него, тяжело дыша и не мог остановиться. — Только что ты…       — Я знаю, что только что, — перебил Влад. — Не сейчас, Олег. Просто… не сейчас.       Он не объяснил почему. Просто медленно разжал пальцы, провел большим пальцем по внутренней стороне запястья, где бился пульс. В паху все еще пульсировало, член дергался от недавнего оргазма, а внутри разгоралось что-то требовательное, но Олег заставил себя не тянуться снова, потому что понял — Влад не играет, не ломается, не проверяет границы. Ему правда сейчас не надо, и если Олег надавит, то получит не продолжение, а игнор на следующие несколько дней.       — Ладно, — выдохнул Олег. — Ладно.       Рука снова скользнула по запястью вверх, переплетая пальцы, и прижала к двери. Влад уткнулся лбом в его лоб, дышал часто, прерывисто, и Олег ловил каждый выдох на своих губах, ощущал, как чужие ресницы щекочут его скулу, как холодная кожа касается его разгоряченной, как они оба мокрые, липкие, тяжело дышат, и это ощущалось почти так же остро, как то, что только что закончилось. Нос Влада упирался ему в щеку и Олег чувствовал, как тот все еще не в силах выровнять дыхание, и этот звук был таким живым, что Олег на секунду испугался, что сейчас проснется с осознанием, что ничего этого не было.       Олег не знал, кто двинулся первым. Может, он сам потянулся, может, Влад чуть склонил голову, а может, они просто оба наклонились навстречу одновременно, как будто их тянуло друг к другу той самой силой, против которой не работают никакие запреты старших. Поцелуй вышел медленным, почти ленивым — Влад коснулся его губ так осторожно, будто Олег мог рассыпаться, если надавить сильнее. Олег прикрыл глаза и чувствовал только чужие губы на своих, и собственное сердце, которое колотилось где-то в горле, мешая дышать. Влад не углублял поцелуй, просто держал их губы сомкнутыми, дышал через нос, и его дыхание щекотало кожу, смешивалось с Олеговым, становясь одним целым, и от этого хотелось плакать или смеяться, потому что слишком, сука, слишком.       Олег осторожно приоткрыл рот, провел языком по нижней губе Влада, и тот тихо выдохнул ему прямо в рот. От этого выдоха у Олега внутри все перевернулось, потому что он вдруг понял: Влад не целует его — он позволяет себя целовать. Не берет, не забирает, не насилует своими бесовскими приемами, а просто позволяет. И от этого осознания Олега накрыло такой волной нежности, что руки задрожали. Он поднял свободную ладонь и провел по чужой щеке, чувствуя, как под его касанием Влад чуть заметно вздрагивает. Снова прижался губами, но уже чуть смелее, ощущая, как Влад на выдохе чуть приоткрыл рот, впуская его язык, и не отстранился, а наоборот чуть склонил голову, давая больше доступа. Олег почувствовал, как член снова наливается тяжестью, как кровь отливает от головы и приливает туда, куда не надо бы сейчас, но ему было плевать, потому что Влад тихо застонал ему в рот, и этот звук прошел через все его тело, заставив яйца поджаться, и это оказалось важнее любой физиологии.       Влад отстранился первым нехотя, отлипая губами с тихим влажным звуком, и Олег на секунду увидел его расширенные зрачки, влажный блеск в глазах, и в них не было привычной пустоты, там было что-то такое, от чего Олег забыл, как дышать. А потом, не успев даже подумать, он снова потянулся вперед на рефлексе, как будто собственное тело не слушалось команд, а губы жили своей жизнью, и Влад, который только что позволил себя целовать, вдруг поймал его за подбородок. Пальцы легли на скулы почти невесомо, но достаточно твердо, чтобы Олег замер, не дотянувшись каких-то пары сантиметров.       — Ну куда ты, — выдохнул Влад, и в его голосе проскочила какая-то вымученная нежность.       Он провел большим пальцем по губам Олега — по нижней, припухшей от поцелуев, задевая шрам. Олег прикрыл глаза, ощущая, как пульс сбивается с ритма, а член дергается впустую, упираясь в живот Влада.       — Сожрешь ведь меня когда-нибудь, — продолжил он тем же тоном, и большой палец снова провел по его губам медленно, почти с благоговением, — и не надеждой, а вот так — поцелуями задушишь.       Влад отстранился первым, и Олег почти застонал от того, как резко стало пусто, хотя Влад стоял все так же близко, коленом упирался ему в бедро, грудью в грудь, и никуда не уходил. Но исчезло давление, исчезло это чувство полного растворения друг в друге, и Олег почувствовал, как ноги дрожат, как теплое и липкое медленно стекает по животу, и как не хватает этого веса. Влад опустил взгляд на их руки, на свои пальцы — мокрые, в воде, в сперме, в остатках крови, которая размазалась по коже желтоватыми разводами, и от этого зрелища Олега повело еще сильнее, потому что его кровь и сперма смешались на чужой ладони, и это было так грязно, так по-животному правильно, что в паху снова дернулось. Усмехнулся той же усмешкой, от которой у Олега все сжалось, потому что в ней не было насмешки, было что-то совсем другое, слишком явное, потом разжал пальцы, провел кончиками по тыльной стороне Олеговой ладони, медленно, едва касаясь, так, что волосы на руках вставали дыбом, и только потом отпустил. И Олег стоял, привалившись к двери, чувствуя, как тело гудит, как пульс медленно возвращается к норме, как Влад смотрит на него, и в этом взгляде есть вопрос, на который ни у того, ни у другого нет ответа.       — Ну, — сказал тихо, — хоть воду не пришлось менять. И так уже была грязная.       Олег не ответил — не мог, потому что смотрел на его лицо, на размазанный кровавый след, который тянулся от губ до скулы, спускался красными отпечатками рук к шее, на влажные волосы, прилипшие к вискам, на губы, припухшие от поцелуев, и в груди разливалось что-то почти нежное, от чего хотелось прижать к себе и не отпускать, и одновременно хотелось вытрясти из него все, что он там внутри держит, чтобы посмотреть, как оно блестит на свету.       Влад снова усмехнулся, но улыбка вышла какой-то почти растерянной. Он оттолкнулся от двери и подошел к раковине, и Олег заметил, как его пальцы чуть дрожат, когда он открывает кран. Вода с шумом ударила в керамику, и Олег смотрел, как Влад подставляет руки под струю, как вода смывает с пальцев белесые и красные разводы, которые никак не хотели отставать от кожи. Влад тер ладонь о ладонь методично, без лишней спешки, но Олег видел, как напряжены его плечи, как он дышит все еще неровно, как пытается оттереть чужую сперму со своей водолазки. В голове все еще шумело, внутри все еще дрожало, и Олег не сразу понял, что Влад что-то говорит, только видел, как двигаются губы, как спадает вода с подбородка, как капля ползет по шее, теряясь где-то за воротом водолазки.       — Давай вытирайся, — голос звучал ровно, но Олег слышал ту самую хрипотцу, которая не прошла, и знал, что Влад тоже это чувствует. Тот потянулся к полотенцу, висевшему на крючке, бросил его в сторону Олега, даже не глядя, и на секунду замер, встретившись с ним взглядом. — А я пойду подкину дров в печку.       Олег на автомате поймал полотенце, все еще не до конца соображая, что вообще происходит, почему Влад так спокойно стоит и говорит о каких-то дровах, когда минуту назад они не могли друг от друга отлипнуть, когда у Олега до сих пор коленки подгибались от того, как сильно Влад вжимал его в эту дверь, когда на водолазке Влада расплывалось мокрое пятно, и Олег знал, что это не вода. Он смотрел, как Влад вытирает руки о край своего полотенца и только потом бросил быстрый взгляд на Олега, в котором мелькнуло что-то, чего он не смог прочитать, потому что Влад уже отвернулся.       — Тебя трясет до сих пор, — добавил Влад, не оборачиваясь.       Он вышел, не дожидаясь ответа. Дверь за ним закрылась тихо, и Олег остался один в этой маленькой, залитой водой душевой, привалившись спиной к косяку, и чувствовал, как медленно возвращается способность соображать, как мысли начинают складываться хоть в какую-то внятную картину. Он ощущал, как сперма медленно подсыхает на коже, стягивая ее неприятной пленкой, как она смешивается с потом и водой, застывая в волосах на животе, как все еще дрожат ноги, как ноют мышцы там, где Влад сжимал его бедра. Он прижал полотенце к лицу и выдохнул в него, чувствуя, как дрожь медленно отпускает, но внутри все равно было пусто и слишком полно одновременно, и Олег не знал, что с этим делать, как жить дальше, зная, что Влад может так — вжимать его в дверь, дышать в шею, а потом стоять у раковины и тереть пятно на своей дурацкой водолазке, делая вид, что ничего не случилось.       Он заставил себя отлепиться от двери, повесил мокрое полотенце на крючок, потянулся к крану, сунул руки под холодную струю, потом плеснул в лицо. Где-то в доме хлопнула дверца печки, и Олег услышал, как Влад возится с дровами — от этих звуков становилось почему-то спокойнее. Он быстро сполоснулся, потому что сил на что-то большее уже не осталось. Вода текла по плечам, по спине, смывала то, что еще оставалось на коже, и Олег смотрел на кафель перед собой, и думал о том, что сейчас выйдет, а Влад будет сидеть у печки, и что тогда говорить, и нужно ли вообще что-то говорить, и можно ли просто подойти и сесть рядом, прижаться, почувствовать, как чужая рука ложится на затылок, заставляя выдохнуть.       Вылез, насухо вытерся, натянул чистое белье, старые спортивки, первую попавшуюся футболку, которая пахла только стиральным порошком и больше ничем, и уже собрался выходить, но ноги сами привели к зеркалу. Оно запотело, скрывая очертания и отражая только смутный размытый силуэт. Олег провел ладонью по стеклу, стирая пар и замер.       Из зеркала на него смотрел чужой человек. Олег всматривался в собственное лицо и не узнавал себя. Не того парня, который полгода назад вляпался во все это безумие. Не того, который месяц назад еще надеялся, что само рассосется. Даже не того, который был сегодня утром — до всего этого цирка с костром, винищем и прочей херней. Совсем другой. С новым, диким, незнакомым блеском в глазах.              Олег отвернулся и вышел из ванной, потому что пялиться на собственное отражение и ждать, что оно само что-то ему объяснит, было бесполезно.