Love fills it all. // Любовь всё наполняет.

Джисон всегда следил за течками Минхо. Всегда защищал его от всего мира в самые уязвимые моменты. Всегда следил за тем, чтобы они были в безопасном месте, прежде чем позволить Минхо войти в своё уязвимое состояние, свойственное ему как мужчине-омеге. Поэтому, когда он заметил внезапное повышение температуры Минхо, слабый тошнотворно-сладкий запах, который начал распространяться по карете, пот, скопившийся у него на лбу и спине, Джисон понял, что она началась. Минхо был в предтечном состоянии, и они не были в месте, которое характеризовалось бы как безопасное. Минхо уже начал расчесывать свою шею, запаховые железы, а также метку. Сердце Джисона болезненно сжалось, когда он прижал к себе скулящего Минхо. Нежнейшими прикосновениями, на которые он только был способен, Джисон прижал Минхо к своей груди. Остальная часть стаи образовала барьер, закрывающий обзор их альфе... и его? их омеге. — Всё в порядке, хён. Ещё немного. Мы доберёмся до дворца. Держись, пожалуйста... — прошептал Джисон в скользкие от пота волосы Минхо, пытаясь аккуратно учуять его, не слишком слабо, чтобы это было бесполезным, но и не слишком сильно, чтобы колыхнуть инстинкты, подталкивая Минхо ещё ближе к его течке. Минхо захныкал от этих слов, сжимая руку Джисона так сильно, что мог остаться синяк. Его слова были невнятными, несколько слёзинок смешались с потом, струившимся по его щекам. — ... Чан... пожалуйста... Чан... — невнятно произнёс Минхо. Глаза Джисона наполнились слезами. Его грудь сжалась ещё сильнее, когда он нежно сжал Минхо в объятиях, уткнувшись лицом в изгиб шеи старшего, выпуская успокаивающий аромат шоколада и кофе, направленный на Минхо. — Всё в порядке, хён. Всё в порядке, — Джисон не знал, что ещё сказать. Вскоре Минхо обмяк в его объятиях, находясь в сознании, но слишком уставший, чтобы хотя бы держать глаза открытыми. Как только тело омеги ещё сильнее повисло на нём, Джисон отпустил метку спаривания и потёрся о его щёку. — Спи, хён. Я разбужу тебя позже, — Джисон провёл большим пальцем по бледным и горячим щекам омеги. Его глаза ни на секунду не отрывались от закрытых глаз Минхо. Всю оставшуюся поездку Джисон не отпускал Минхо, удерживая его в своих объятиях. Причесывал выбившиеся волосы, спадающие ему на лицо, и время от времени душил его своим запахом. С сердцем, полным беспокойства и отчаяния, Джисон ждал, пока они доберутся до дворца. . . . Когда они добрались до замка, Джисон заставил Минхо опереться на него, полностью перекидывая на себя его вес. Джисон проигнорировал обеспокоенный взгляд Феликса — зачеркните это — он полностью проигнорировал Феликса, помогая Минхо пройти в их личную комнату, складскую. Чанбин сразу же последовал за ними. — Хён, позови Сану-щи. Минхо почти в течке, — он фактически кричал, Чанбин очень быстро мчался по коридорам, пока перед его взглядом не появилось медицинское крыло, крича старшей омеге. — Сана-нуна, нуна. Хён... хён, — Чанбин даже не закончил то, что хотел сказать, он стоял и пытался отдышаться, когда из-за занавески появилась Сана, с бледным от напряжения лицом и с небольшой аптечкой в ​​руках. — Идём, — ответила Сана, в её тоне сквозила смесь настойчивости и сочувствия. Чанбин кивнул. Он постарался замедлиться, чтобы почтительно проводить доктора-омегу в их покои. Двери открылись, и зрелище, представшее перед его глазами разбило его сердце. Аромат свежеиспеченного хлеба был искаженным, подгоревшим и неправильным. Минхо плакал и метался, его крики и причитания эхом раздавались сквозь толстые стены. Руки Джисона истекали кровью, острые и глубокие отметины в форме неполной луны, сочились тёмно-красной жидкостью. Но его глаза были прикованы к Минхо, его руки лежали на плечах Минхо, пытаясь удержать его на кровати. — О, нет, — прошептала Сана себе под нос, быстро направляясь к Минхо, который только что издал душераздирающий крик. Его руки отбросили руки Джисона и направились к его запаховой железе, к его метке спаривания. — Не позволяй ему. Ты знаешь правила, — не то произнесла, не то закричала Сана. Её голос был едва слышен из-за болезненных вскриков Минхо, поэтому Чанбин прыгнул на матрас, чтобы помочь Джисону удержать бесконтрольно бьющегося в конвульсиях от собственной связи Минхо. Как раз тогда примчались Хёнджин и Чонин с водой и тряпичной одеждой. Сана смешивала несколько порошков и жидкостей. Минхо жалко всхлипнул, извиваясь, пытаясь высвободить руки из хватки Джисона и Чанбина. — ОТПУСТИТЕ МЕНЯ. Пожалуйста. Мне больно. ОТПУСТИТЕ. МЕНЯ, — крикнул Минхо, предпринимая ещё одну попытку, хоть и безуспешную. Сана быстро влила жидкость в рот Минхо. Она, судя по всему, была горькой, поскольку лицо Минхо исказилось от отвращения, и его бы стошнило, если бы Джисон не закрыл рот Минхо руками, заставляя омегу проглотить горькую жидкость. Минхо вцепился в Джисона, слепо позволяя своим инстинктам вести его. Джисон тут же схватил его за запястье, поднося его к собственному сердцу и шепча ему на ухо успокаивающую бессмыслицу. Крики Минхо превратились в хныканье и всхлипывание. Хёнджин с Чонином воспользовались этим отвлечением и вытерли пот и слёзы с его лица, прикладывая холодные полотенца к его запаховым железам, чтобы снизить температуру. Минхо уткнулся лицом в шею Джисона, жадно вдыхая аромат шоколада и кофе, позволяя ему окутать его, утешить и успокоить. Его пальцы дёрнулись, когда он сжал королевские одеяния Джисона. — Чанни... — а следом Минхо потерял сознание, всё так же держась за Джисона и находясь во всё такой же с ума сводящей течке. Глаза Джисона наполнились слезами от вида состояния Минхо. Он поднял свой взгляд вверх в тщетной попытке сдержать слёзы. Но они текли, Сана тяжело вздохнула. Чанбин крепко сжал собственную руку на плече Джисона, а беты обняли его. Несмотря на всё это, Джисон не отпускал Минхо. Как он мог отпустить его... Как он мог это сделать, если Минхо казалось, что он Чан... — Я не понимаю, является ли любовь к Чану-хёну благословением или проклятием, Бинни-хён, — тихо пробормотал Джисон, стараясь не разбудить Минхо. Вытирая шею Минхо влажной тканью, он выпустил ещё одну волну феромонов. — Всё чистое и невинное ранит, Сонни. Всё будет в порядке, — ответил Чанбин, не сводя глаз с Минхо, наблюдая за лёгким подъемом и спадом его грудной клетки. Он нежно погладил руку Минхо. — Хорошо, что метка не пылает... пока, — пробормотал Хёнджин, его руки дёргались, как будто он хотел обрести контроль над ситуацией, которая продолжается уже более четырех лет. Джисон кивнул, его пальцы коснулись припухлости. — Скоро начнёт, — прошептал он в тишине. Дверь со скрипом открылась. Никому не нужно было поднимать голову, чтобы узнать, кто вошел. Комнату наполнил спокойный и умиротворяющий аромат океана. — Всё в порядке? — тихо спросил Сынмин, внезапно заметивший омегу, свернувшегося на руках Джисона. — Она... интенсивнее, чем обычно, — ответил Джисон, глядя на Сану в поисках ответов. — Ты знаешь почему? В последний раз она была настолько интенсивной ещё до того, как я... — Джисон резко замолчал. Сана вздохнула, приостановив работу над приготовлением очередного лекарства и оглянула Джисона, а затем и Чанбина, после чего смотрела куда угодно, лишь бы не смотреть на них. Нечто болезненное прокралось под их кожу. — Мы ведь все итак знаем, что это результат исчезновения Чан-а. Его волк, должно быть, смирился с тем фактом, что Чан никогда не вернётся, должно быть, принял это. Но теперь всё изменилось. Чан находится в непосредственной близости, но его волк не может быть со своей парой, я думаю, что именно поэтому ситуация ухудшается, — она сделала паузу, её полные страха глаза встретились с глазами Джисона. — Его волк понимает, что он был помечен не Чаном, и если Чан не сделает этого в скором времени, то Минхо постепенно начнёт отвергать метку, которую он имеет сейчас, — сказала она, её голос дрожал так же, как и её руки. Сынмин ахнул. — Нет. Нет, нет, нет, нет, нет. Этого не может произойти. Этого не должно было произойти. Если волк отвергнет метку, тогда… тогда… это… я… — заикался он, его запах был горьким. Минхо заскулил и придвинулся ближе к Джисону, пока Хёнджин обнял опечаленного бету. — Я знаю, Минни, я знаю... но мы не позволим этому случиться, да. Мы будем с ним, пока не поздно, понятно? Поверь мне, доверься нам и доверься себе, Минни, — сказал Хёнджин ласковым голосом, пытаясь успокоить бету. — Я сделала то, что могла, Чанбин-а. Просто убедите Чана спариться с Минхо, ладно? Если станет ещё хуже, то позови меня, — сказала Сана, поклонившись остальной стае, и напоследок, прежде чем повернуться и выйти из комнаты, обняла Чанбина. Чанбин кивнул ей, а затем вздохнул. . . . Прошло несколько часов с тех пор, как Сана ушла. Все были уверены в том, что церемония коронации завершилась. Минхо ещё не проснулся. И, как и ожидалось, метка спаривания начала светиться. Не ослепляюще, а как обычная вспыхнувшая свеча. Джисон всё так же поглаживал метку. Сынмин попытался разбудить Минхо, чтобы накормить и напоить его, но Хёнджин остановил его. Он покачал головой, в то время как глаза его говорили: "Хёну сейчас не нужна еда, Минни-а. Дай ему поспать". Поэтому Сынмин оставил его в покое. Тишина была одновременно спокойной и мучительной. Минхо издал скулёж, после чего упал обратно в объятия Джисона. Тихо и спокойно. Без единого звука, не считая медленного и глубокого подъёма и падения его груди и мерцающего сияния его метки. А потом распахнулась дверь. Чанбин напрягся, Джисон издал низкое рычание, пытаясь максимально закрыть Минхо собой. Чонин уже почти вытащил свой меч. Пока... Пока они не увидели Феликса. Феликса. — Феликс? — спросил Чанбин, пытаясь понять, почему Феликс вообще здесь. Как Чан позволил ему бродить одному. Позволил ему оказаться с ними. Наедине. Лицо Феликса покраснело и было скользким от пота. Его ноги дрожали, как будто он направил всю свою энергию на то, чтобы только встретиться с ними. Его руки были крепко сжаты вместе, как будто они упали бы, если бы он их не удерживал. — Чанбин-хён, я... я... слышал... — Феликс был прерван пронзительным всхлипом, после которого комнату наполнил громкий вопль. Глаза Феликса расширились, когда его взгляд упал на омегу, которого почти полностью закрывал собой Джисон. — Минхо-хён? — прошептал Феликс. Его глаза увидели тело Минхо, покрытое потом и мокрое от него же, его лицо приобрело оттенок, который он никогда раньше не видел, бледнее, чем должен был быть у любого другого омеги в течке. Но что заставило сердце Феликса остановиться, а его ноги ослабеть, едва не подкосившись под внезапным и сильным страхом, который уже почти поглотил его, так это оголённая метка спаривания. И она светилась. — Болезнь связи, — пробормотал Феликс, заставив всех в комнате замереть. Все глаза упали на Феликса, широко раскрытые и испуганные. Дыхание Феликса замерло, его запах испортился. Он внезапно начал дышать прерывисто и быстро, слишком поверхностно, чтобы вдыхать воздух полной грудью. Внезапно вокруг него обернулись чужие руки. Сильные и длинные, напоминающие ему о Чане. — Всё в порядке, Феликс-хён. Всё в порядке. Дыши глубоко. Минхо-хён сейчас чувствителен к запахам. Мне нужно, чтобы ты успокоился настолько, чтобы взять свой запах под контроль. Пожалуйста, — его окружило тепло эвкалипта. Феликс прижался щекой к широкому плечу и заставил дыхание выровняться. Наконец, он скрыл весь свой наполненный паникой запах под собственным успокаивающим. Феликс вздохнул и неохотно отстранился. Чонин отступил назад, когда он поднял голову, чтобы встретиться взглядом с Чанбином, и если бы глаза могли убивать, он бы умер там, сгорев дотла. — Что ты здесь делаешь, Феликс? Как Чан-хён позволил тебе прийти сюда? — спросил Чанбин. Его голос был холоднее, чем изначально задумывалось, его мышцы напряглись, пугая Феликса, который опустил голову, пытаясь не встретиться взглядом с потенциально разгневанным альфой, имевшим очень сильный защитный инстинкт. — Я… эм… Чан-хён не знает, что я здесь, — тихо пробормотал Феликс, почти гордясь тем, что заикнулся перед властным альфой всего лишь раз. Чанбин усмехнулся. — Тогда тебе следует уйти, пока не ворвался хён и не обвинил нас в том, что мы заманили тебя в покои, — он, опять же, не хотел быть грубым, но по той или иной причине, если Чан отказывается их прощать, то Феликс — одна из главных причин этого. У Чан-хёна есть партнёр, и то, что он был одним из них, заставляло Чанбина хотеть содрать шкуру с омеги живьём. — Не могу, Чанбин-хён. Только не когда Минхо-хён в таком состоянии, — попытался Феликс ещё раз, на этот раз упрямо и окончательно. Он говорил тем самым тоном, которым он обычно разговаривал с упрямыми альфами, которые не заботились о своих партнёрах-омегах. — Нам не нужна твоя жалость, Феликс-щи. Ты можешь уйти, — сказал Чанбин. Никто не собирался отступать. Разгневанные феромоны Чанбина заполонили комнату, почти заставив Феликса захныкать от пряности его аромата. Феликс собирался ответить, но его прервал крик, от которого по его коже побежали мурашки. Феликс вздрогнул, прежде чем его внимание вернулось к Минхо. Теперь Минхо трясло, его пальцы впились в пальцы Джисона, которые в защитном жесте лежали на шее Минхо. Феликс ахнул, осознав это. Минхо почему-то пытается разорвать связь. Феликс не мог и дальше стоять перед Чанбином, он бросился к кровати, проскальзывая к Минхо и игнорируя предупреждающее рычание Джисона. Он глубоко вздохнул и выпустил немного феромона Чана, чтобы успокоить Минхо. И Минхо мгновенно успокоился. Вот так просто. Он отпустил Джисона и пробрался к Феликсу, уткнувшись носом в сгиб шеи Феликса чуть выше метки спаривания, и сделал глубокий вдох. Феликс обвил руками талию Минхо, прижимая его ближе к себе. В комнате царила гробовая тишина, не считая глубоких вздохов старшего омеги. Любой омега почувствовал бы себя территориальным, если бы кто-то приблизился к их метке спаривания, но у Феликса на сердце было легко от простого осознания того, что это обеспечивает комфорт, в котором Минхо отчаянно нуждается. Похоже, все остальные в комнате тоже это поняли. — Мой... — прошептал Минхо, проходясь языком по метке, все в комнате напряглись, но Феликс улыбнулся, откинул волосы назад и ответил самым мягким тоном, который когда-либо слышала стая: — Да, хён. Он твой, и я отдам его тебе как можно скорее. Просто держись, — в конце голос Феликса дрогнул. Сморгнув слёзы, он повернулся к стае. — Как...? — спросил Феликс. Он внезапно оказался рядом со своим отцом, в ту самую ночь, в то полнолуние, когда он потерял его самым жестоким образом, из-за болезни связи. Теперь, знание того, что один из членов стаи Чана, его стаи, проходит через те же самые страдания, сожгло его изнутри. Сынмин стал тем, кто заговорил. Он шагнул вперед и глубоко вздохнул. Его глаза никак не отрывались от объятий омег, пока он сжимал руки в кулаки: — Когда суд объявил Чан-хёна мёртвым… Минхо чуть не одичал, — из комнаты выкачали весь воздух, — Джисон и Чонинни сумели его успокоить, прежде чем произошло что-либо радикальное. Я не буду вдаваться в подробности, но Минхо-хён не тот холодный человек, которого все знают, он скорее тот, кто из кожи вон лезет ради того, кого любит, — Сынмин всхлипнул, и Хёнджин продолжил рассказ. — Потом пришла первая после всего случившегося течка. Она не была похожа на предыдущую. Он не был нуждающимся и не истекал смазкой. Он истекал потом, весь покраснел от температуры, которая была выше чем при лихорадке. Он не переставал повторять "Чанни-хён не умер". И именно тогда появилась Сана-нуна. Она поставила ему диагноз "болезнь связи", — ответил Хёнджин. К этому времени слёзы Феликса уже свободно текли, медленно капая на плечо Минхо. — Но Чанни не умер! Тогда как... это не имеет смысла, — возразил Феликс, его хватка на Минхо чуть усилилась, и на этот раз Минхо медленно замурлыкал. В комнате воцарилась тишина, пока Джисон не разрыдался. Его рыдания были громкими и сопровождались жалкими всхлипами. Чанбин обнял его и молча покачал, позволяя успокаивающему аромату древесного угля и перца окутать их. — Прошло много времени, после того, как Чан-хён исчез, и с тех самых пор Минхо-хён никогда не мурлыкал. Даже во время сна, — объяснил Чанбин, когда очередная волна отчаяния захлестнула Феликса, пока он покачивал Минхо на своих руках одновременно с Чанбином. — Джисону пришлось пометить его во время течки. Эгоистично надеясь, что это увеличит продолжительность жизни хёна. А затем, в следующую течку, интенсивность болезни связи уменьшилась. Сынмин-хён проводил день и ночь в библиотеке, прежде чем узнал о псевдоболезни связи. Это очень похоже на болезнь связи, но она не убивает тебя. Просто при ней возникает одна и та же боль при каждой течке, — закончил Чонин. Феликсу потребовалось несколько секунд, чтобы осознать это и поверить в то, что Минхо настолько сильно любил Чана, что, когда Чана объявили мёртвым, он не только одичал, но и страдал — его ещё и терзает одна из разновидностей болезни связи. — Но тогда почему именно сейчас? — спросил Феликс. Если это было совпадение, то оно не могло быть настолько жестоким, настолько болезненным и интенсивным. — Сана-нуна сказала, что волк Минхо-хёна начал верить в то, что Чана действительно больше нет, что он не вернется. Он готовился освободить Минхо от страданий, но в тот момент, когда Михо-хён увидел Чана, его волк всем свои естеством — в принципе, как и все мы — захотел броситься в его объятия, остаться там до конца света и нежиться в его свежем лесном запахе, — ответил Чанбин. — И тут Минхо-хён увидел метку на твоей шее и осознал, что метка на его шее иная. Услышал, как Чан назвал тебя своим партнёром, и решил, что эта метка не принадлежит Чану, что он сам не принадлежит Чану. По этой причине его волк начинает отвергать её. Провоцируя отторжение метки, — закончил свой ответ Чанбин. Феликс ахнул так громко, что было видно, как его тело испуганно задрожало. — Что!? Это... Это так жестоко! Он может.. он может умереть. Этого не должно произойти, — Феликс почти кричал, но новый всхлип Минхо заставил его восстановить самообладание над своим запахом и голосом. — Только... только если Чан спарится с ним, он выживет, — мягко ответил Феликс, поглаживая Минхо по волосам, чувствуя, что старший наконец задремал. Феликс усадил Минхо между Джисоном и Чонином, тихо встал и вышел из комнаты, в его голове проносилось миллион мыслей в секунду. Он забыл о цели причины, по которой он вообще осмелился встретиться с ними после окончательного решения Чана. Он знает, что пахнет Минхо, знает, что от него пахнет тёплым дымом. И всё же, он, не колеблясь, вошел в свою комнату. Чан уже был там, он разбирал пачки свитков, когда уловил запах Минхо и из его груди моментально раздалось рычание. Оно прекратилось когда он поднял голову и увидел Феликса, своего партнера, от которого исходил запах того, кто планировал его убить. Первой эмоцией Чана был гнев, пока он не увидел дрожь в плечах своего партнера, влажность на его щеках и красные глаза, уставившиеся на Чана, прежде чем он сорвался, бросился к нему на руки и заплакал, рыдая, пока у него не осталось на это сил. Чан был ошеломлен интенсивностью его рыданий. Феликс, конечно, часто плакал, но в последний раз он слышал, чтобы это было так громко и так мучительно, когда хоронили его отца. Чан немедленно обнял омегу, выводя круги на его спине и бормоча слова, которые не доходили до ушей Феликса, в которых стоял звон. Чан нежно укачал его и успокаивающе провел рукой по его волосам, надушивая его своим ароматом. — Ликс, ты меня пугаешь, любимый, что случилось, хм-м? Кто-нибудь что-то сказал или сделал? — спросил Чан, его беспокойство возрастало с каждой минутой. Его защитный инстинкт был настолько силён, что он уже забыл о следах запаха Минхо на Феликсе. — Я не могу, Чанни. Но я расскажу тебе в нужный момент, — сказал Феликс, его ужаснейшая истерика затихла, а от объятий своей пары он почувствовал себя в плавучем и туманном состоянии, окруженный защитным запахом Чана. — Тогда засыпай, любовь моя, просто засыпай, — сказал Чан, и Феликс так и поступил, беспокойство за Минхо всё ещё витало в нём, но он отказался от этого. . . . Три дня. Феликсу потребовалось три дня, чтобы снова встретиться с Минхо. Стая была непреклонна в намерении Феликса встретиться с Минхо, и сказала, что это слишком рискованно тем, что Минхо привыкнет к запаху Чана на нём. За эти три дня Феликс попытался расспросить слуг и солдат о стае и о том, почему они пытались убить Чана. Никто не произнёс ни слова. Момент встречи Феликса и Минхо случился в королевских садах. Минхо выглядел намного лучше, чем, когда он видел его в последний раз. К его лицу вернулся цвет, он также выглядел настолько сильнее и здоровее, что сердце Феликса болело в самом лучшем смысле. Он подошел к Минхо. Сейчас или никогда. — Хён, мне нужно поговорить с тобой, — начал Феликс тихим и нерешительным голосом. Он увидел, как Минхо, стоявший напротив, напрягся. Минхо даже не обернулся, чтобы посмотреть на Феликса, и это слегка разбило ему сердце. — О чём? — его голос был холодным и нейтральным, совсем не таким, каким он говорил с ним за пределами дворца. Феликс чуть не вздрогнул от этого тона. — Я слышал, как кто-то обсуждал свой план убить Чанни, так что это были не вы. Поэтому мне просто хотелось спросить почему... — Феликс вздрогнул, когда к его шее внезапно приставили нож, но холодный металл не был сравним с холодностью в глазах Минхо. Нож вонзился глубже, оставив тонкую линию крови. — ... хён? — спросил Феликс и вздрогнул, когда нож вонзился глубже, а глаза Минхо не отрывались от него. — Ещё слово, и ты не сможешь больше говорить, — предупредил Минхо, его глаза сверкали огнем, прежде чем вытащить нож назад и вытереть кровь Феликса королевской золотой шелковой тканью Феликса. Когда их взгляды снова встретились, Феликс определенно вздрогнул. — Я же говорил тебе, омега. Мы пытались убить хёна. Мы совершили ошибку, грех и теперь молим о его прощении. Правда это или нет, тебе придётся поверить в это, — Минхо сделал шаг вперед, а Феликс сделал шаг назад. — В следующий раз не пытайся отличить правду от лжи. Ты сгоришь заживо, — с этими словами Минхо повернулся, чтобы уйти. Но Феликс закричал. — Я буду верить во что хочу, хён. Ты не сможешь заставить меня поверить в очевидную ложь, — крикнул Феликс. Минхо пожал плечами и ушел. Феликс вздрогнул, когда холодный воздух прошёл через его горло, обжигая порез, и сердито посмотрел на Минхо. Не за то, что причинил ему боль. Он верил... он знал, что у этого должна быть причина. А за то, что обращался с ним как с ребёнком и говорил ему, чему верить, а чему нет. О, Чан будет так зол... Я буду верить в то, что это были не вы, хён...