Бедный доктор

      Стерильная поверхность кафеля, отражающая свет приглушённой потрескивающей в тишине лампы, косвенно, но нарочито намекала на пролитую до их прибытия кровь. Из-за приоткрытой форточки доносилось стрекотание кузнечиков и смех отдыхающих после дневной смены сотрудников. Приборы ритмично пищали, не давая провалиться сквозь землю, держали в реальности, заставляли не отрывать глаз от завораживающей радужки цвета карамельного бурбона. — Эббот сказал, тебя не выписывали. Это подвергает больницу риску серьёзной юридической ответственности. Если кто-то узнает, заподозрит, решит спросить и не поверит в ложь. В каждой черте студента отразился ужас. Теперь в нём явно видели не пострадавшего, не отчаявшегося подопечного, а... он даже боялся предположить. Подскочив, он стал заикаться, но так и не сумев ничего вымолвить, стал открывать рот, словно рыба. Остаётся лишь принять распятие, вверить свою и без того потрёпанную душу в надёжные, справедливые, беспощадно карающие руки. — Вчера ты был моим пациентом. — Робби, чьи руки были на дрожащих плечах, стал рисовать круги на его голой коже большими пальцами. — Сегодня интерном. — Это методичное ненавязчивое действие оказало на студента удивительное влияние: он совершенно затих и унял поверхностное дыхание. — Но сейчас ты моя личная ответственность. — Доктор, на корню оборвав вопрошание терпеливым шипением, медленно заставил его вновь принять горизонтальное положение. — Ты совершил профессиональное преступление. Ты недоговаривал мне. Ты подверг себя опасности и усугубил своё состояние. Могли пострадать твои же пациенты. Наши. — Тон был ровный, строгий, но спокойный, всепрощающий. Он вздохнул, вглядываясь в слабые глаза. В них отчётливо читались стыд и страх. Не этого Робби добивался. — Но я всему виной. — Парень хотел его перебить, но ему не позволили лёгким тычком в лоб. — Я не проверил списки. Я не уследил за тобой. Я дал тебе разрешение. И ты можешь винить меня. — Я никогда бы не стал. — Сдавленный вдох. Сейчас ему стоит титанических усилий подбирать, казалось, такие простые слова. Сложности им придавала искренность. — Вы напрасно корите себя. — Ты был в состоянии шока, Уитакер, а я не смог тебе отказать, я... — Вы ведь сами неоднократно говорили родителям пациентов: «Он уже совершеннолетний», «Он может решать всё сам», «Он уже не ребёнок». Так? И у меня есть своя голова на плечах. Пусть и побитая. Ох. — Скажи, тебе есть к кому идти? Интерн, нахмурившись, опустил глаза. Он чувствовал, как Робинавич приблизился к нему, ощущал его дыхание и руку на своей макушке. Робби боялся, что тот вновь навредит себе. Уитакер крепкий, очень, но не умеет беречь себя. Если его оставить в палате, неизвестно, что он натворит, будет ли всем вновь что-то доказывать, может, самому себе. А когда его выпишут, куда он направится? Цепочка рассуждений вывела его к одной простой фразе: — Ты едешь со мной. Голубые, немного зеленоватые глаза чуть не вылетели из орбит. Кажется, он даже покраснел. Нет, он определённо точно покраснел! — Доктор Робби! Вы не должны... — Я главный врач, и я решаю, как будет правильнее, а твоя задача — молчать и слушаться, понял? — О, чёрт, этот парень в ужасе. — Спрашиваю, ты меня понял? — Тот рассеянно кивнул. — Обсуждение закончено. Жди. Он удалился из палаты, оставив пострадавшего без ответов. — И почему я так рвался работать… подставил босса… — в никуда бормотал он, перекатывая голову по неприятно горячей подушке. — Ну, конечно, я ведь медик, а не пациент. Шея болит… И я просто должен был… — щелчок двери заставляет его неловко прервать размышления вслух. Майкл вернулся с вещами студента. Теперь он выглядел спокойнее, явно перевёл дух. — Как ты? Я подсоблю тебе, хорошо? Давай, аккуратно. — Он возвращает его в сидячее положение и помогает одеться. Движения его профессиональны, но в них считывается бережность. Холодные руки посылают мурашки по спине, он старается не давить на повреждения. Нависает над ним, трогает и дышит — глубоко, шумно, так близко, почти осязаемо, но так же невесомо. — Вот так. — Слегка влажный шёпот. — Я улажу пару моментов, и пойдём. — И правда, через несколько минут они наконец покидают это место. Боже, неужели это случилось? Главврач придерживает интерна за талию, набросив себе на плечи его тоненькое запястье. Дойдя до серого автомобиля, он усаживает его на заднем сиденье. — Приляг пока. Ему не верилось в происходящее. Не верилось, что эта смена окончена и он вернётся домой. Вернётся домой не один. Кажется, прошла целая вечность, и теперь они знали друг друга тысячу лет. Во время поездки Уитакер почти непрестанно смотрел на тёмный силуэт врача в свете бегущих по лицу фонарей, пока тот поглядывал на его отражение в зеркале дальнего вида. Денниса вновь затошнило, теперь, при луне, он выглядел ещё белее. Кажется, у доктора Робби был чёткий план. Не связываться с ангелом. Не лечить его, не говорить с ним, не смотреть ему в глаза и, Боже правый, не касаться. И сейчас тот, от кого, гонимый собственными предубеждениями, сбегал мужчина, лежал в его автомобиле по направлению к его квартире. Тот, кого следовало бы забыть ещё в то мгновение, как они только повстречались, будет жить с ним под одной крышей, есть на одной кухне, спать за стенкой. Одна и та же ложка побывает в их ртах, в одной ванной будут мыться, смотреть в одно окно и класть бельё в одну корзину. Безумие. Он не мог объяснить себе, что с ним. Он стар как мир, любил и разочаровывался и должен относиться к миру без особого трепета и фанатизма, со смиренной покорностью. Но каждая минута сегодняшнего дня заставляла чувствовать себя сверхчувствительным, наэлектризованным, сентиментальным истериком. Переживания в нём были неисчерпаемы, он был тем, кто так и не нашёл баланса, так и не научился совладать с собой, и всё же не до такой степени. У него было иррациональное влечение к юноше, пронизывающее насквозь, залегшее в каждой морщинке, щёлкающее по черепной коробке, неконтролируемо излучаемое им всем. Он не испытывал такого прежде, чтобы объяснить себе, в чём корень проблемы. Просто не покидало чувство, что всю свою бренную жизнь нечто незримое держало его на грёбанном свету лишь для того дня, когда он встретит Денниса Уитакера. Внезапно вспомнилась украденная студентом еда. Он остановил авто. — Я скоро вернусь. — Майкл, повернувшись к нему, провёл рукой по его вискам, прежде чем выйти из машины. Тишина казалась оглушительной. Звук аварийки, подобно метроному, убаюкивал. Прошло минут семь. Уитакер шумно выдохнул. Перевернулся на спину, тяжело задышал ртом, со стоном вернулся на бок и дёрнулся от шума отворившейся двери, что впустила шквал ветра. — Ты как, порядок? — Робби вернулся на место, бросив на соседнее кресло два шуршащих пакета. В ответ парень устало пробормотал что-то нечленораздельное. — Скажи, Деннис, вслух. — Он вновь обернулся и взял его за щёки. — Ну? Как себя чувствуешь? — Порядок. — Не слышу. — Он подставляет ладонь под ухо, якобы прислушиваясь таким образом. — Я в порядке. — Молодец, ты просто супер. — Они двинулись дальше. — Скоро будем. Ты молодец, Уитакер. Я тобой горжусь, ты знаешь это? Не отвечай, лучше поспи. Тот послушно закрывает глаза. Или от бессилия. Робби не знает, но быстрее доезжает, чтобы проверить его. — Деннис? — Он берёт его запястье и замеряет пульс. Ровный. Боже, ему следовало бы остановиться, но голова шла кругом. Он нежно взял его на руки, чтобы не разбудить, одной рукой забрал пакеты и направился к жилью. Ему просто хотелось уберечь это создание. Ведь и самому ему было безумно одиноко. Теперь, когда и Джейк отвернулся от него, он чувствовал себя раздавленным. Он не просто пытался поддержать всех, он действительно поддерживал, делал это отменно, но когда ему самому было плохо, единственный, кто смог ему помочь, — это щуплый мальчишка с синяками под глазами, что теперь беспечно сопел у него на руках. Это безумие. Усадив мальчика, чьи ресницы трепетали, а тело прошибало мелкой дрожью, в своём кабинете, он прикрыл его пледом и убрал влажную челку с лица. Разобрав продукты, он стал подготавливать для него постель. Разложил диван, застелил свежим бельём, взбил подушку. Прежде чем направиться за спящим, врач присел ненадолго, разминая глазницы. — Кто здесь? — пролепетал парень, когда его взяли под плечи, но ещё не успели поднять. «Ах, это сэр, какое облегчение», — пронеслось у него в голове, ещё прежде чем он увидел и услышал, что это действительно он. — Извини, — он убрал руки, но только чтобы перенести их на спину, проводя ими к затылку и обратно. Тот немного поёжился. — Я разбудил тебя? — Боже, — студент сконфуженно оглянулся, пытаясь понять, где он. Это была мрачная комната в глубоких горно-древесных тонах, со старинной деревянной мебелью и чёрной текстильной люстрой. Сам он был посажен в вольтеровское кресло, обитое велюром цвета зелёного виноградника, за письменным столом. По периметру все полки были заставлены книгами, а перед ними умещались разные предметы: перьевая ручка в металлической раритетной подставке, глиняные и фарфоровые статуэтки из разных стран, дипломы и грамоты, шар из бильярда, смотрящий на них цифрой 40, небольшая рамка с молодым высоким юношей в армейской форме, а рядом такая же рамка, только побольше, с Марлен Дитрих. Узорчатый ковёр привёл взор к чугунной гире за бархатной можжевелового оттенка шторой. Перед покосившимся табуретом стоял усыпанный рукописями резной геридон и почти опустошённый графин, в котором оставалось две стопки коньяка для подходящего момента. Настоящий момент казался что ни на есть подходящим, но Уитакер не хотел показаться приобщённым к алкоголю. Он вернул взгляд на стол перед собой, на горящие фитили меноры — иудейского канделябра с семью ветвями, а подле него Тора и дневник в кожаной обложке, оставленный открытым. — У вас красивый почерк. Робби резким движением закрывает дневник. Большая рука ещё пару мгновений не поднималась с переплёта, а его грудь почти прилегала к тонкой спине. Это всё так глупо. — Доктор... — Майкл. — Лица его не было видно, но улыбка отразилась в голосе мужчины. — Либо просто Робби. Мы не на работе. — О, — уголки губ парня смущённо потянулись вверх. — Майкл. Это была ошибка — позволить собственному имени вырываться из этих мягких порозовевших губ. Робинавич испытал удар по голове и расплывающийся жар внизу живота. Он бы хотел, чтобы эти губы шептали его имя, выкрикивали его, как бы чудесно они смотрелись... — Мне очень жаль, что из-за меня вы... — Помолчи, Уитакер, ты уже знаешь, какого я об этом всём мнения. Больше не забивай себе этим мозги, им и так здорово досталось. Я просто хочу, чтобы ты отдохнул. Встать можешь? Тот не сразу кивнул, скорее на первое предложение, чем на последнее. Однако поднялся на слегка дрожащих ногах и, задув свечи, его повели в коридор. — Зубы? — Повёл доктор бровью в сторону уборной. — О, моя щётка, я оставил её... — Ничего, — он выдыхает. — Брезгливый? — Вовсе нет, сэр. То есть... Майкл. Господи, благослови. — Отлично, сегодня можешь воспользоваться моей, завтра купим тебе новую. — Вы уверены!? — Уитакер, я не пойду сейчас в магазин, так и знай. — показательно театрально бурчит доктор, но иронично прибавляет. — Я слишком стар для этого. — Я не к этому, я бы не стал вас просить. — промелькает мысль о том, что Деннис впервые осознаёт его как.. старого? Да, он видел его морщины и поредевшие седые волоски, но это не перечёркивало общей картины и ауры, исходящей от его наставника. — Просто, не будет ли это...? — У меня нет инфекционных заболеваний. — Мужчина уже взял табурет из прихожей и вновь взялся за плечо парня, на котором, кажется, скоро будет красоваться яркий след в форме ладони. — А у тебя? В тёмный коридор вливался треугольник тёплого тусклого света, идущий от лампочки над зеркалом в чёрной витиеватой оборке, в котором отражалось сосредоточенное лицо доктора, пристально наблюдающего за тем, как студент, сидевший перед ним, лениво водил по зубам щёткой, что ещё утром была во рту Робинавича. И она вновь там окажется, как только он уложит мальчика спать. — Майкл, — он вынул предмет для реплики. — Я могу почистить зубы без вашего надзора. Я думаю, вам необходимо отдохнуть. — Чисти активнее, салага. Ванная в квартире доктора Робби была разделена с туалетом на две маленькие комнатки. От дверного проёма до раковины поместилось бы 2–3 человека, а справа непосредственно находилась сама ванна. Здесь была плитка цвета тёмного сахара, никакой шторки, минимальное количество флаконов, тёмно-синий халат и пара полотенец. Уитакер резко взялся за холку, будто почувствовал укус москита, и жалобно промычал. — Мышечные спазмы? — пронеслось хриплое посмеивание у него над ухом, и он робко кивнул. — Нужно снять давление с сосудов, — крепкие руки легли на его трапециевидные мышцы, бережно, но с силой проминающие их. — улучшить кровообращение, — перекручивая кожу, словно тесто, одна ладонь поднялась к чувствительной точке шеи, а другая к пояснице, заставляя прогнуться в ней. — стимуляция кровотока ускоряет питание тканей, восстанавливает эластичность, — проведя вдоль всего туловища всей шириной ладони, мужчина сжал его за бока, и тот, обильно сплюнув пасту, сдавленно проскулил, — помогает снять напряжение. — Провернув еще пару массажных движений, пальцы вплелись в короткие волосы на затылке студента, и глубокий бас пронёсся совсем близко. — Так лучше? — Да, — с придыханием шепчет юноша, — да, так хорошо, очень... — Он споласкивает рот и обливает красные щёки ледяной водой. Ему действительно стало чуть лучше. Ему никогда не делал массаж специалист. В детстве мама царапала ему спинку ноготками, напевая литургический отрывок из её любимой мессы, пока братья не прибегали с криками «Пришёл слон, потоптал!» и не начинали стучать по нему кулаками. Это было не похоже на массаж, но они уверяли, что это должно быть приятно. Но теперь, когда его тело оказалось в умелых руках доктора, он знал, каково это, когда тебе делают по-настоящему приятно. Обратив взгляд вверх, его макушка сталкивается с животом, и его тут же берут за подбородок, касаясь пальцами то шеи, то горячей щеки. — У вас ванная. — Да, Уитакер, у меня есть ванная. — Мужчина смеётся. И ему нравилось смотреть на это лицо в таком положении, особенно когда эти невозможные глаза были полуприкрыты и окутаны дымкой наслаждения. — Спрашиваешь так, словно никогда не мылся в ванной. — Он ожидает увидеть шутливую улыбку оппонента, но вместо этого натыкается на смущённо отведённый взгляд. — О нет, правда? — Не понимаю, о чём вы... — Точно. О, Уитакер, неужели? Я не в плохом смысле, всё хорошо. Но, Господи, действительно? Студент пожимает плечами. — Я хотел бы попробовать, если можно. — Нет, — лицо его меняется, становится вновь серьёзным, но в глазах остаётся бережность. Он разворачивает Денниса к себе и наклоняется, чтобы быть прямо напротив, на равных. — Но я весь в поту и... — Ни в коем случае. И ты мне сам скажешь почему. — Ох, — разочарованно вздыхает парень, губы искривляются в грустном полумесяце, а брови вновь бегут наверх, оставляя тоскливые глаза. — Тёплая вода вызовет резкое расширение сосудов, и давление упадёт ещё сильнее, ведь у меня нестабильное мозговое кровообращение. — Ты потеряешь сознание и захлебнёшься, что ещё? — Пар усилит приток крови к голове, что спровоцирует внутричерепное кровоизлияние. — Даже если этого не случится, когда будешь вставать, я гарантирую, ты упадёшь и расшибешь себе голову об этот самый угол, — он постучал по полке за спиной Денниса, и тот осоловело покосился на неё. — Ты этого хочешь!? — Нет, сэр. — Отлично, тогда идёшь спать. Когда сможешь резко встать и сесть десять раз подряд, обещаю, устрою тебе грандиозную ванну. С пенкой, Уитакер! Гостиная была светлой. По сравнению с кабинетом даже слишком. Молочные стены, телевизор, коричневый диван, белые простыни, тех же оттенков ковёр, не такой роскошный, как в кабинете, круглый, махровый. Комната явно была нейтральной, во всех смыслах гостевая, но даже в ней был антураж: персидские подушки на кожаном кресле и часы, мать вашу, с кукушкой! Нерабочей, но учитывая, сколько часов в сутки спит доктор Робинавич, неудивительно, если он своими же руками уничтожил несчастную пташку. Оставшись один, Деннис разделся до трусов, свернул вещи в осторожную пирамидку и спрятал её за журнальным столиком. Чувствовал он себя совершенно нагим и уязвлённым, доктор Робби даже не пожелал ему доброй ночи, хотя до этого был так внимателен к нему. Он застыл, не желая пачкать чистые белоснежные простыни. Он не был грязным, но ощущал себя дерьмово. Фиолетовые гематомы по всему телу, липкий застывший пот, запах спирта, больничных коек, анальгетиков, фантомное ощущение мочи и крови на себе. Ссадины ему промыли, но на лопатке, как ему казалось, осталась корочка засохшей земли. Не хватало только разреветься в этих душных одеялах, но этого он никогда не делал. По крайней мере очень и очень давно. Дверь отворилась и, не успев и подумать, он выпалил: — Могу ли я хотя бы сходить в душ? — Нет. Ты сегодня не контролируешь своё тело. — Строго ворчит Робби. — Значит, временно этим буду заниматься я. Ложись. — Он кладёт на пол таз с горячей водой, а на диван стелет полотенце. Студент, не до конца осознавая происходящее, красноречиво уставился на тазик. — Либо обтирание, либо ничего. Выбирай. И не смущайся, для меня это процедура ухода, не более того. Робинавич знал, что последняя фраза — ложь, но надеялся, что этого не чувствуется. Во всяком случае, юноша медленно, не прерывая зрительного контакта, ложится, неуверенно сжимая руки по швам, живот нервно и прерывисто вздымается, будто он забыл, как дышать. — Спокойнее, парень, — он берёт его за руки и рывком встряхивает их. — Спокойнее. Ты слишком напряжён. Он, садясь рядом с ним, окунает ручник в воду, подносит к своему подопечному, горячие капли, падая ему на тело, растекаются, он протирает его шею, плечи, руки. Он делает это качественно, не мухлюя. Промывает полотенце ещё раз, рука ложится ему на грудь, и он чувствует биение его сердца. Быстрое, ритмичное, громкое. Он спускается к животу, тот подрагивает, а когда протирает слева под грудной клеткой, комнату заполняет инерционное шумное дыхание после того вскрика, что слетел с розовых губ. — Здесь больно, да? Прости меня. — Шепчет доктор, пытаясь продолжить, но его инстинктивно останавливают две ручонки. — Я нежно, хорошо? Я буду нежно. Вздохи утихают, влажные глаза одобрительно моргают. После Майкл располагается у него в ногах. Борется с желанием набросить на себя его щиколотки, чтобы было удобнее, и протирает, почти не касаясь его той рукой, в которой полотенце не служит препятствием для прямого контакта. — Перевернись. Можешь на бок, если на животе неприятно. — На боку ещё хуже. — Бросает он, приподнимаясь на локтях и перекладываясь. Теперь он подкладывает руки под лоб и закрывает глаза. От этого, когда он ничего не видит, любые, даже самые мельчайшие прикосновения становятся чувствительнее, ярче, отчётливее. Когда он ощущает влажное, немного остывшее прилегание к подмышке, он дёргается, разводя одну ногу в попытке сдержать смех. — Щекотно. — Кряхтит он и хочет выпрямить ногу обратно, но боится шевелиться в лишний раз. Им завладевает сковывающая уязвимость, заставляя воспринимать всё острее, словно в бреду. Робинавич ведёт под подколенной ямке вверх и, проходясь по внутренней стороне разведённого слегка в сторону бедра, он готов поклясться, что все мышцы под ним окаменели, а бедра едва заметно махнули вверх. Черт возьми. Ему пора заканчивать с этим и взяться за себя. Давно перевалило за полночь и, если повезёт, удастся поспать 4–5 часов. Спустя пару минут он заканчивает, переворачивает юношу на другую сторону постели, с головой укутывая его. — Через три дня сможешь мыться самостоятельно. — Ровным тоном сообщает Робби, поглаживая его через воздушные одеяла. Ещё три чёртовых дня! С ума сойти. Он набрасывает намокшее полотенце на плечо и, прикрываясь тазиком, ретируется. — Доброй ночи, Деннис. — Доброй ночи, — ошеломлённо выбравшись из кокона, Уитакер сонно смотрит на доктора и благодарно улыбается. Кажется, он нашёл дом.