Бедный доктор

      Периферии сознания коснулось сперва ощущение запёкшихся раскалённых щёк, холодных бусин пота, росой нанизанных на короткие волосы на затылке, давящей на виски тяжести и скользкой прилипшей к мокрой спине простыни, а уже потом привычное ощущение тревоги. Забыв, какую боль доставляют резкие движения, юноша поднимается, и его испуганно распахнутые глаза щурятся от яркого солнечного света, что отразился от зеркала стремительным сконцентрированным лучом. Он сдавленно вздыхает, хватаясь за ноющие ушибы, проводит ладонями по лицу и только тогда оглядывается.       За последние 4 года он привык просыпаться под неизвестным потолком, в неуютных стенах, в чужой кровати, матрасе или даже на полу, и сейчас он уже не пугается, когда находит себя по обыкновению в новом пространстве, вместо этого он неуклюже улыбается. Эта комната, в отличие от всех, где ему приходилось ночевать, была уютной, просторной и чистой. Когда воспоминания обрушиваются на его временно страдающий амнестическими искажениями гиппокамп, становится ещё теплее от понимания, на чьём диване он провёл ночь. — Точно, — встревоженно шепчет он. — Доктор Робби, где же... — он спешно ищет глазами часы. — Кукушка! — вспоминает он, забыв учесть, что её кукование было остановлено и стрелки замерли в полночь. — Чёрт...       Деннис страдает хроническим недосыпом, и когда он находит под кроватью свой мобильник и видит такую крупную цифру, как 12:37, его лицо искривляется в гримасе, граничащей между ужасом и благодатью. На ферме его день начинался с первой зарей, когда пропоют петухи. Выбравшись из этих оков, он сталкивается с невозможными серыми подъёмами на учёбу под трель будильника, что таранил по мозгам, таким истерзанным после проведённых ночей за учебниками и конспектами. А с тех пор, как его выселили из общежития за неуплату, отоспаться ему не удавалось даже в выходные.       Причины были разные, в зависимости от того, где он находил ночлег. Если нелегально забирался в пустующие койки, то нужно было сматываться, пока его не навестит контролёр и, не дай Бог, новые постояльцы. Однажды ему даже пришлось выходить через окно, карабкаясь по канализационным трубам и спрыгивая с балкона первого этажа. Больно было. И стыдно тоже.       В метро или возле церквей могли разбудить пинком тяжёлого ботинка, полицейским удостоверением или собачьими зубами. А в домах социальной поддержки выстраивалась такая очередь в душ по утрам, что приходилось заколачивать себе место с пяти утра, попутно дописывая курсовую на холодном цементном полу под дверью.       Кажется, в последний раз он спал так долго лет 6 или 7 назад, когда простыл так сильно, что ничего, кроме как лежать в постели с пакетом льда на лбу, он был не в состоянии. Впрочем, как и сейчас.       Успокоившись, что никто его не спешит выселять, он наконец переводит взгляд на придвинутый к постели журнальный столик, заваленный всякой всячиной. Он, скинув одеяло, подминает под себя ноги, холодные пятки обжигают тёплые бёдра, и находит записку: Не знаю, что ты любишь, поэтому купил всё подряд. Поешь хорошо, там на весь день хватит. Вернусь неизвестно когда, не жди. И, Уитакер, если я узнаю, что ты вставал куда-то кроме туалета, клянусь, я сделаю с тобой то же, что и ты с нашим общим приятелем м-р Крысой. Губы извиваются дурашливой волной, и он издаёт смешок. Он вспоминает вчерашние продуктовые пакеты. На обратной стороне был номер телефона и подпись: Как только проснёшься. Мигом. Деннис охает, будто он опоздал на электричку. Время близилось к обеду, а Робби так и не получил известия. Ему становится неприятно от мысли, что тот подумает, будто парень ослушался или забыл. Но приятно от осознания, что его сообщение ждут. Записав номер, он не знает, нужно ли позвонить или написать. В больнице прямо сейчас могло происходить что угодно, начиная минутой молчания в знак уважения ушедшему пациенту и заканчивая несущимися каталками с раздробленными торчащими костями. У доктора был выключен рингтон, он это знал, тем не менее ни то, ни другое не казалось подходящим моментом для звонка, и решив, что сообщение должно служить скорее формальным отчётом, нежели требующим мгновенной реакции крючком, он отправляет лаконичное: «Это Д. Уитакер. Спасибо». Он не знает, за что благодарит, просто не нашёлся, что добавить, и, кажется, просто готов благодарить этого мужчину каждый день. С минуту он пялится на экран, но, ожидаемо не получив ответа, отбрасывает телефон в сторону. В этот же самый момент раздаётся вибрация, он берёт сотовый, ожидая увидеть всплывающую строку с уведомлением, но это звонок. Почему-то его это приводит в панику, он садится поудобнее, прочищает горло и, немного помедлив, нажимает на зелёную кнопку, уже готовый быстро прижать трубку к уху, однако через секунду он видит уставившиеся на него усталые карие глаза, обрамлённые оправой очков, а в маленьком окошке он видит свои голубые — шокированные, округлившиеся, как две монеты. Он неистово кричит какой-то непереводимый фольклор, бросая предмет и отскакивая в сторону. Из брошенного мобильника доносится хриплый раскатистый хохот. — Я настолько страшный? — смеётся мужчина и, Уитакер этого не видит, вытирает смешливую слезинку. — О, Господи, простите! — он накидывает на плечи одеяла и заматывается, чтобы не было видно ничего ниже шеи. Это очень странно, учитывая, что он знакомился с наставником, будучи полностью голым. — Я не ожидал увидеть вас и собственное отражение, я... я давно не смотрелся в зеркало. — он возвращает смартфон в руку, и ему хочется снова его выбросить, но Робби улыбался, и это отвлекало. Они одновременно рассмеялись снова, и, Боже, Деннису хотелось провалиться под землю, он чувствовал, как лихорадочная краска на щеках сменяется смущённой, неумолимо растекаясь по его ушам, шее... — Поел? — Нет, сэр, только проснулся. Как вы и просили. — М-м, — задумчиво мычит доктор и чешет бороду. — Молодец. — Парень вздрагивает, и по спине проносятся мурашки. Да, он сделал так, как ему приказали. Это ведь далеко не было просьбой. — Я так понимаю, ты выспался. — Утверждение, немного шутливое. Ещё бы ему не выспаться, Робби всё бы отдал, чтобы проснуться вместе с юношей. Имеется в виду, в одно время с ним, конечно. — Да, так непривычно... — неловко смеётся студент. — И правильно. Не привыкай. — он отпивает из чашки, изображение на которой кричит о том, что внутри неё кофе, по крайней мере должен быть. — И кроме записки ещё ничего не изучил там? — он дожидается отрицательного кивка и как-то грустно вздыхает, но тут же улыбается, будто говоря «сейчас увидишь.» — Ладно, детёнок. — По тому, как предметы на фоне начинают рябить и будто меняться в масштабе, ясно, что его перерыв подходит к концу. — С кровати, ты знаешь. Иначе прибью. Я серьёзно. Если появляется какой-то другой повод встать, сперва сообщаешь мне. Головокружение, лихорадка, что-то нужно, что угодно — первым делом же ты пишешь мне. — Хорошо. — Учтиво кивает парень. — Ещё раз, что ты делаешь, если будешь в чём-то нуждаться? — Обращаюсь к вам. — Отлично, — удовлетворённо кивает врач, и до динамика доносятся отдалённые крики и топот стремительно приближающихся шагов. — запомни это на годы вперёд. И поешь быстрее. — Связь обрывается в ту секунду, когда женский голос вопит имя заведующего отделением. Уитакер старается не представлять, что последует за этим воплем. Он знает, что нельзя переживать о пациентах, когда тебя нет рядом, иначе чувство вечного напряжения, не дающего продохнуть, поглотит твою жизнь, завладевая разумом. В голове проносятся обрывки настоятельных реплик, и он фокусирует мысли на них, не позволяя отвлекаться на хриплый голос, звучащий в голове. Однако, когда перепонки фантомно пронзает истошный крик, он крестится. Почти неосознанно. — Ладно! — слишком громко оглашает он, хлопая в ладоши, чтобы перевести внимание. Теперь он может изучить оставленные ему вещи. Первым, на что падает его взгляд, это стакан с зубной щёткой, той же, что и вчера, паста и металлическое блюдце, явно, чтобы сплюнуть. Далее пиала с таблетками и витаминами. Правее гранёный кувшин с водой, кружка и упаковка хлопьев. К сладким сухим крупам он не был приучен, поэтому уже смирился, что завтрак будет специфическим, однако вспоминает текст записки. Он тут же заглядывает в мешок, который оказывается термопакетом, хранящим тепло аж нескольких контейнеров. Он открыл каждый из них и, Боже, какой праздник рецепторов предстал перед ним: блины с кленовым сиропом, усыпанные ягодами; тосты, не такие, какие были в больнице, а с золотистой корочкой, ароматные, сочные, переполненные свежей душистой зеленью, куриной грудкой, помидорками черри; стейк с брусничным соусом; пюре из брокколи и филе форели с веточками розмарина и тимьяна; добротный круассан, начинка которого ещё не была известна; жареные колбасы, перемешанные с шпинатом, песто, пармезаном и голубикой. Давясь слюнями, он прячет всё обратно, боясь, что блюда остынут, и заглядывает в другой мешок, который так же сохранял температуру продуктов, только холодную — молоко, йогурты разных вкусов от крем-брюле до маракуйи с гуавой, творог, сметана и даже тазик черничного мороженого. За пакетами закрались упаковки с чипсами, плитка шоколада с фундуком, кола, массивный термос с кипятком, открыв который, на него повалился обжигающий лицо горячий пар, блюдце с пакетиками самого разного чая и несколько блистеров с препаратами, оставленные на случай необходимости. Уитакеру хотелось смеяться и одновременно плакать от счастья. Как давно он не видел столько вкусностей! Разумеется, его хорошо кормили родители, когда он навещал их, но это случалось не так часто, и в городе он питался сугубо едой быстрого приготовления. А здесь, прямо в Питтсбурге, перед ним оказываются все те продовольствия, на цены которых он ревностно поглядывал, проходя в отдел с сухой лапшой. Он испытывает невероятно бурные эмоции, сравнимые по силе с моментами отчаянья и паники, с коими он свыкся. Он не перестаёт улыбаться, ведь Майкл всё это сделал для него. Это внимание было... приятным. Очень. Ему нравилось, что о нём, кого обычно пинают и ругают, вдруг кто-то так заботился. Размышляя, как он поблагодарит мужчину, он решает начать с круассана. Лишь потому, что не терпится узнать, сладкий он, или нет. Он тщательно выбирает чай, останавливаясь на мяте с чебрецом, и откусывает булочное изделие. Крошки тут же прилепляются к его губам, он довольно хмыкает, закатывая глаза от удовольствия. — Сладкий,— шепчет он. Он не может распознать миндальную пасту внутри, потому как не пробовал ее прежде, но решает, что теперь это его любимый вкус.