Бедный доктор

      Положив трубку, Робинавич ставит на паузу свои личные переживания и внутренний поток размышлений. Он будто пребывает в режиме заморозки, когда на автомате оперирует пациента, раздавая команды, и только оставшись один, по локоть в крови, он отмирает, вспоминает мальчишку, его нелепый испуг и неловкую улыбку. Он улыбается и с виду просто радуется за очередную спасённую его руками жизнь. Может, он и Уитакера спас? От чего, не знает точно, но думать об этом приятно. В остальном смена была тяжёлая. Вчера, прогнав Лэнгдона, он находил утешение в Уитакере и, чёрт возьми, он успел к нему привыкнуть. Теперь, оставшись без единого ферзя, он бродил, словно в тумане. Обращаться в лишний раз к Коллинз не хотелось, во-первых, им необходимо по возможности разделяться, во-вторых, он не представлял, как ей сейчас тяжело. Тяжелее, чем, возможно, им всем. Родители не должны хоронить своих детей. И покровительствовать над другими интернами было не так захватывающе, как над холерическим неврастеником с грустными, такими грустными, но такими милейшими очами. Ах, это его окрыляло ровно так же, как и подавляло: его будто придавило бетонной плитой, размозжило, уничтожило, но как же ему было хорошо. Следующие долгие часы он проводит, как белка в колесе. Подобно Сизифу, стоило ему освободить одну палату, она тут же занималась, всё начиналось сначала, и так по кругу. — Иисус, Мария, Иосиф, — выдыхает Дана, когда они выбираются на перекур. — Когда же закончится эта смена? — Она уже закончилась, — ворчит Робби, затягиваясь. Они многозначительно переглядываются и устало посмеиваются. — Дни сливаются воедино, — она распускает волосы, пока мужчина кивает её реплике. — К слову о вчерашнем, как там Уитакер? — О, — в этот раз смешок выходит неуклюжим. — Я приказал ему отдыхать. — И как, исполняет приказ? — игривая паутинка морщинок выступает в уголках глаз, когда она косится на него с прищуром, будто всё знает. Знает, что этот человек перед ней приютил под боком заблудшую овечку. — Надеюсь, — непринуждённо пожимает он плечами. Словно ему нет дела. Эванс знает, что так не бывает. Заведующий отделом пасёт каждого сотрудника, переживает о сотне незнакомцев, ровно как о ближних своих людях, и если кто-то приглянется его душе, он будет оберегать её, она бы выразилась «как свою собственную», но понимала, что себя-то Майкл и не щадил, поэтому просто... чужие полюбившиеся ему души он оберегал особенно тщательным образом. Пусть может это и непрофессионально. В салоне под звук аварийки он почти засыпает. Его одолевала дикая усталость, он был абсолютно вымотан и вместе с тем остро ощущал себя живым. Руки пробивала мелкая дрожь, глазные яблоки пульсировали под тяжёлыми веками, а на лбу вспухла бьющаяся венка. Промяв лицо, он с рычанием стонет и достаёт телефон. Сколько он его не проверял? От подопечного за это время поступило 6 сообщений, все отправлены в разное время: У вас есть тонометр? 16:43 Нашел. 17:01 Извините, что встал без спроса. 17:06 Я не хотел рыться в ваших вещах. Я ничего не трогал, только тонометр. Простите. 17:21 Забыл поблагодарить вас. Очень вкусно, спасибо. 18:28 Я снова вставал без спроса, мне жаль. Это кровь из носа, полы за собой помыл. 19:09 Шумное сглатывание разносится в вечерней тиши. Он ожидал отчётов, но не был готов к такой покорности. Ему делается стыдно, что он оставлял его без ответов, заставил чувствовать этого парня должным к повиновению и дисциплине, томиться в этих ощущениях. Он перечитал третье сообщение ещё несколько раз, чувствуя, как наперекор вине, в нём расплывается жар. Хочется поскорее увидеть его, проведать, успокоить и... похвалить. Рев мотора не поспевает за вжавшейся в педаль газа ногой, когда шины скользят по асфальту несколько секунд, прежде чем сдвинуться с места с неконтролируемой рваной скоростью. Бесшумно повернув ключ в замочной скважине, до его ушей доносится сдавленное постанывание, квартира, намеренно погружённая в абсолютную темноту, источает пропитанный ею запах юноши: сладкий, приправленный отравленной горечью недуга. Пройдя в комнату, он пугает больного внезапным появлением. — Чёрт бы тебя побрал, Уитакер, — беззлобно произносит он, оглядывая студента. На нём было свежее белое бельё, ноги тряслись, гематомы позеленели, по груди стекали капли пота, он сжимал в кулаках откинутое одеяло, дыхание было таким поверхностным, горячим, что, кажется, изо рта вырывались прерывистые клубы пара, взгляд помутнел, голова откинута, из носа торчала окровавленная ватка. — Да ты в агонии! — он бросается к нему, прижимаясь всей шириной ладони к мокрому лбу и сжимая его напряжённый бицепс. — Майкл, — стонет юноша, кусая губы. Робби думает, что умрёт, если парень произнесёт его имя ещё хоть раз. — Почему вы не отвечали? — капризно хнычет, но тут же закрывает горящее лицо руками, тон сменяется на жалостливый. — Не знаю, что со мной. Вы не обязаны. Я чувствую себя странно, всё кажется ужасно... раздражающим. — Это нормально при сотрясении, к тому же я заслужил. Можешь позлиться, поплакать, если хочется. Парень яростно и бессильно мотает головой. — Не буду. — Хорошо, ты сильный, да? — Робинавич гладит его по плечам, и тот оживляется, его зрачки немного фокусируются. — Да, точно, парень, ты очень сильный. Ты всё делаешь правильно. Ты хорошо держишься, мм? — Да, да-да... — в бреду расплывается он в кивках, и когда к его раскалённой щеке приближается чужая ладонь, льнёт к ней. — Майкл, — Ох. — Такая холодная... — Я хочу, чтобы ты сосредоточился. Сделаешь это для меня? — Мужчина дожидается кивка. — Отлично, скажи мне, какое у тебя давление? — Э-э, — он дезориентированно оглядывается. — Давление? — Да, Уитакер, давление, ты искал тонометр, не так ли? Парень приподнимается на локтях, пытаясь напрячь мозги. — Я не помню, — воет он, беспомощно роняя голову в крепкую ладонь. — Ничего, тише, всё нормально. — Он хочет потянуться за брошенным тонометром, но парнишка буквально впивается в его руку. Он дёргает её, но тот лишь крепче сжимает свои ледяные, студёные пальцы, слегка царапая кожу доктора и бормоча что-то про головокружение и невыносимый жар. — Деннис, — почти шепчет мужчина. — Отпусти руку. — Ноль реакции. — Ненадолго, давай, я скоро вернусь. Если отпустишь, я смогу сделать тебе лучше. Обещаю. Ты веришь мне? — Студент поднимает на него глаза, полные влагой, и неуверенно моргает. В знак согласия. — Тогда дай мне помочь. — Мне не нужна... помощь. — Судя по невнятному выражению лица, крупицы сознания мальчика разлетелись вдребезги. — Но я хочу, позволь. Ради меня, что скажешь? Через мгновение хватка ослабевает. «Раз уж ради вас...» — проносится в больной голове. Доктор наконец может померить ему давление. 100/60. Пониженное, но некритично. Вряд ли дело во внутричерепном давлении или развившемся менингите. Он кладёт пальцы на обливаемую липким потом шею и отмечает бешеный пульс. Его знобит, жутко знобит, зуб на зуб не попадает, и мужчина укрывает его. — Нет! — вопит Деннис, скидывая с себя, как ему кажется, тяжёлую душащую материю. — Ах, мне жарко, жарко... — У тебя спазм сосудов, держись в тепле. — Под аккомпанемент протестов Робинавич, схватив кончики одеяла, наваливается на него, придавливает к матрасу, охает, когда острое колено ударяет его по животу, и пресекает пощёчину, скрестив тонкие запястья и заводя их над головой студента. Он обездвиживает его и тогда кутает так, что тот не может пошевелиться, только перекатывается из стороны в сторону, как гусеница. Лишь бы Уитакер не возненавидел его за это, ведь сам мужчина уже проклинал себя за те мысли, что настигали его даже в такой ситуации, кровь закипала от тесного соприкосновения с разгорячённым бледным влажным телом. Он не оборачивается и ничего не говорит, он просто пытается действовать как можно скорее. Если он ещё раз взглянет на это потрясающее измученное лицо, его парализует. Задача стояла собрать все необходимые вещи для лечения вегетативной дисрегуляции. Это не истечение спинномозговой жидкости и не гипертензивный криз, а озноб был скорее следствием физического истощения и сильнейшего стресса, нежели инфекции. Брови страдальчески сводятся, меж них прокладывается глубокая морщина, когда из соседней комнаты продолжают доноситься истошные крики, это заставляет его торопиться, и через несколько бешеных ударов сердца он заходит на порог. Деннис мечется, не в силах выбраться или найти удобное положение. Мужчина оставляет принесённые вещи и оглядывает: их много, внимание расфокусируется, мысли путаются в клубок, который он пытается распутать, как бы терзая его со всех сторон, он выдыхает, вспоминая, что единственный выход — это тянуть за одну нитку, медленно, последовательно. Пойдём по порядку. Робинавич стягивает с него одеяло, но теперь тот напротив пытается им прикрыться, он лягается, извивается. Получив изящной пяткой по лицу, доктор хватает его за щиколотку. — Нет! Не трогайте меня, не приближайтесь! — Уитакер закашливается от эмоций, от терзаний, от першащего кома в горле, который он никогда не выпускает. — Деннис, — у него резко колит в груди, но он удерживает в голове ясность, у парня паническая атака, истерика, помутнение, неважно как выразиться, главное исцелить его, подарить покой, баланс. — Все, остановись. — Его голос твёрдый, повелительный, и он знает, что попадает им не в бровь, а в глаз. Теперь можно смягчиться. — Ты в безопасности. Я тебя не трогаю, видишь? — он медленно кладёт его ногу и поднимает руки в жесте отступления. — Но твоё тело мучается. Я знаю, как его успокоить. Парень затихает, но тишина сводит его с ума, острая боль ободком сдавливает его скальп, и он с протяжным мычанием, переходящим в крик, запрокидывает голову. Если бить по перепонкам, черепно-мозговая становится не такой явной, ему так кажется. Робби, не теряя ни секунды, натягивает на него свой вязаный свитер, порозовевшая кожа скрывается за тканью, приглушающей его протесты, в нём мальчик просто тонет, спортивные шорты свисают ниже его трясущихся коленок, громадные шерстяные носки из овчины легко слетают от того, что он дёргает ногами, но мужчина терпеливо надевает их обратно. — Нет, — почти ноет интерн, оттягивая воротник. — Жарко, ах, жарко! — Он пытается стянуть с себя одежду и хнычет, когда его берут за ледяные пальцы, легонько разминая их, чтобы кровь подступила к конечностям. — Тебя знобит, милый, потерпи. — Робби облокачивается о бортик дивана и за подмышки притягивает Уитакера к себе, прижимая его спину к своей груди. Тот дёргается, пытается выбраться, и мужчина обнимает его за плечи, руки утешающе скользят по пульсирующей на шее венке, дрожащим скулам, ласково убирают намокшую челку со лба. Он слегка покачивается, убаюкивает. Рядом лежат блистеры с феназепамом, дротаверином, парацетамолом, он дотягивается до них, высыпая себе в руку. — Тшш, это просто таблетки, ничего такого, — шепчет он прямо в разгорячённое ушко, когда студент брезгливо мычит, мотая головой. — Какие? — Лёгкое седативное, спазмолитик и жаропонижающее. Ничего серьёзного, просто открой рот. Тот, наоборот, закрывает его руками. — Нет, не верю! — Он глубоко убеждён, что врач вздумал его отравить или усыпить. — Ты перенервничал, — Майкл не злится, он всё понимает, но не может не взять ответственность за состояние своего интерна. Да он готов взять ответственность за всю его дальнейшую жизнь, черт возьми, пусть только он примет его помощь. — Ты устал, ведь ты очень вчера постарался, но твоя нервная система устроила бунт, так бывает, ты ничего плохого не сделал. Я просто пытаюсь подавить этот бунт. Лекарства помогут, поверь. Ну, согласен? — Он не трогает его, но готов к чему угодно. Сжимает пилюли мизинцем и безымянным пальцами, чтобы остальные были свободны. — А теперь, прошу, — он сглатывает, боится произносить следующую фразу, но, кажется, в случае с этим фермерским мальчишкой подобное служит рычагом давления?... Вздохнув, он прислоняется лбом к его виску и хрипло тихо басит. — Будь хорошим мальчиком, открой для меня свой послушный рот, — «послушный»?.. Это перебор. Однако чувствует, как тело в его руках дрожит. Ему приходится сдержать гортанный рык от этого. Он придерживает его за подбородок, надавливая большим пальцем на розовые влажные губы. Деннис хмурится, лихорадочно мычит. Его уста разомкнулись, и мужчина облегчённо выдыхает, пока в следующую же секунду его не укусят, пытаясь сбежать. Это вынуждает Робинавича заломать руки интерна за спиной, усадить себе на бёдра, придавить к матрасу его ноги своими. Он прижимает его голову к себе и затыкает крики, когда длинные пальцы проникают в горячую полость, надавливает на нёбо. Язык пытается отвергнуть инородный объект, но Робби зажимает его. — Глотай. — Тот пытается выплюнуть, и тогда врач проталкивает таблетки глубже и намертво стискивает челюсть. — Глотай, Уитакер. Это приказ твоего наставника. — повторяет он строже, ладонь служит импровизированным намордником, и раздаётся звук проваливающей в глотку слюны. — Вот так, молодец. Всё закончилось, совсем не страшно, да? Закончилось? Нет. Пока действие препаратов не подействует, это не закончится. Робинавич даже начинает думать, лучше бы студент позволил себе выпустить слёзы вместе с болью, но они пеленой замерли в его глазницах, и небесный, словно расплываемый зрачок напоминал бушующее море, нет, беспокойный лазурный залив, тихий, но волнующийся. Его дыхание сбитое, поверхностное, тремор не прекращается, и краска тронула даже лоб с испариной, напряжённый, в нём билось такое невыносимое давление, диффузная сверлящая ломота. Робби отпускает его руки, и на мгновение всё темнеет, когда он замечает красные следы на его запястьях. «Я ужасный человек» — его внутренний мир трещит по швам, он так чертовски измотан. Обмякшее тело, что больше не сопротивлялось, смиренно замерло и Майкл с тоской гладил его по волосам. Он знает, что будет ненавидеть себя за это решение, но иного выхода он просто не видел. Было мукой наблюдать терзания его практиканта, он бы не выдержал, если бы это продлилось еще хоть несколько невыносимо долгих минут. Из размышлений его вытягивает очередной надрывистый стон, когда Уитакер, хватаясь за черепушку, падает на подушки. — Деннис, — тихий, бархатистый, ласковый голос. — Посмотри на меня. — Не могу, — воет он, когда рука ложится на его спину, гладит, утешает. — Постарайся. Давай, развернись ко мне. Уитакер неохотно переворачивается, а в глазах паника. — Всё двоится. Майкл, — ему не удаётся произнести ещё хоть слово. Да и слов-то не найти. — Ничего. Ничего, сейчас пройдёт, не думай об этом. Я попрошу тебя сделать вдох, справишься? Один медленный размеренный вдох для меня. — Студент кивает, пытается, но закашливается, чисто психосоматически. — Всё хорошо, давай ещё раз. Вдыхай, — Робби ведёт руками, словно дирижёр, втягивает воздух и взмахом сжимает ладонь в кулак. — Задержи дыхание. Ещё. Нет, не дыши ещё немножко, — он отсчитывает про себя. — Выдох. — с некой гордостью тянет он. — Смотри на меня, Деннис. — напоминает он, когда взгляд интерна обращается к потолку в немой молитве. — Я здесь, перед тобой. Здесь только я. И ты. Когда словно, Робби не побоится этого выражения, слепой котёнок, Уитакер наугад протягивает постепенно усмиряющую дрожь и «оттаивающую» руку, Майкл берёт её. — Да, я здесь, можешь потрогать меня, почувствовать, что всё реально. Подышишь ещё для меня? — он ловит слабый кивок и кладёт вторую руку на тяжело вздымающуюся грудь, следит за его сердцем и дыханием. — Хорошо, не переставай смотреть только на меня. Понял? Смотри и дыши как я. На следующие несколько минут комнату заполняет ровная неспешная респирация. Они не размыкают прикосновения, тревога покидает их тела с каждым циклом дыхания, Робби мерещится, что он снабжает кислородом Денниса, вдыхает воздух из его лёгких и понимает, что этого ему и не хватало. Тем временем озноб интерна спадает, дрожь унимается, зрачки проясняются, на виски перестаёт давить так сильно, от багряных покраснений на щеках остаётся лишь румянец. Последний выдох сопровождается прикрытыми веками и лёгкой улыбкой. Они ничего не говорят, лишь кивают друг другу, как бы подтверждая «всё гут». Умиротворённая мирная тишь не кажется оглушительной или пустой, напротив, необходимой и такой желанной. Курирующий практику жестом показывает, что скоро вернётся. На кухне он ставит чайник, выглядывает в окно, хочет закурить, но, вспоминая, как их лёгкие двигались одновременно, как его рука в такт им поднималась на груди, как холодные пальцы теплели в его хватке, передумывает. Вместо этого он направляется к раковине, обливает лицо ледяной водой, вздыхает, прокручивает всё произошедшее в голове ещё раз, и глухая усмешка чеканит по стенам крохотной комнатки. Уитакер отрывается от дивана, всё плывёт, но ему на удивление спокойно. С скупым кряхтением подтянувшись на руках к краю дивана, он опускает на морозный пол пятки, переносит на них вес и утыкается носом в широкую грудь. Небесно-голубые омуты опасливо озираются, и доктор Робби одним лишь взглядом усаживает его обратно. Ему вручают в руки чашку с пустырником, но кисть предательски прогибается под её весом. Робинавич ставит чай на бортик, сам к нему же и придвигается, поманивая рукой студента к себе. В тишине каждое движение кажется Уитакеру неловким, чрезмерно шуршащим и нелепым. Он короткими пересидками оказывается рядом с доктором, сохраняя, как ему кажется, приемлемую и необходимую дистанцию, но тот сокращает её: обнимает за плечо и притягивает к себе. Обхватывающей рукой он прижимает ко лбу интерна холодный компресс, а другой, всунув под подмышку градусник, подносит к его губам напиток. — Медленно, — велит он так тихо, что, кажется, это не прерывает их молчания. Мальчик даже думает, не пронеслось ли это у него в голове, не померещилось ли. Отпив маленький глоточек, Деннис отпрянул и тихо зашипел. Нёбо прижгло, и на контрасте с испепеляющим морозом на голове это ощущалось как сумасшествие. Но иначе ему было бы только хуже. Доктор наклоняется и дует, остужает кипяток. Когда чаша наполовину пустеет, Уитакер думает, что наконец готов заговорить, но мыслить и реагировать на внешние раздражители сейчас было непосильной задачей. Он чувствовал себя дезориентированным, заторможенным, вымотанным. На онемевший от холода лоб ложится рука, маниакально и в то же время медленно поглаживающая его чёлку. Деннис молча допивает чай, но Майкл, не переставая придерживать его за голову, почти чувствует, как неистово работают там шестерёнки. Всё тщетно, мысли спотыкаются, наслаиваются друг на друга, кричат и затихают на полуслове. Робинавич вынимает градусник. 37.8. Это заставляет его невольно поморщиться, но он никак не комментирует, а только покидает своё место. Юноша безучастно сваливается без опоры доктора и с трогательным отчаянием тянет руку вникуда. Седативные, это всё седативные. — Майкл? — голос его тихий, слабый, с придыханием. — Я здесь, я никуда не ухожу. — Он коротко пожимает ему руку, помогает перелечь. — На подушку, давай-давай. Укладывайся. — Он накрывает его одеялом, проводит по волосам. Он так чертовски вымотан. — Уже поздно, закрывай глаза. Мужчина направляется к двери, но ему хватает одного тихого тоскливого вздоха за спиной, чтобы поменять свой курс к креслу. — Я буду здесь, пока ты не уснёшь, — шепчет он, усаживаясь. — Если станет хуже, я уже рядом. Поначалу парень искренне пытается уснуть. Веки такие тяжёлые, что не поднимать их было одним удовольствием, однако, увы, это не сулило никакого успеха. Он ворочался, вздыхал, прятал голову под подушкой, снова ворочался, а потом замер и несколько минут смотрел в потолок. Доктор всё это время, поглядывая на него, находился между сном и реальностью, когда ты всё осознаёшь, но никак не обрабатываешь. По глазницам распустилась паутинка красных лопнувших капилляров, колено маятниково моталось из стороны в сторону. Внезапно раздавшийся голос Уитакера пробуждает его. — Доктор Робби, то что произошло... — Его не перебьют до тех пор, пока не удостоверятся в том, что именно юноша решил сказать. — Я должен перед вами... — Нет, — строго прерывает его врач. Никаких чёртовых извинений. — Тебе ли не знать, что может случиться с людьми, когда они... — не в себе, скажи не в себе, Робби. — вымотаны. Взять того же Кракена. Парень усмехается при упоминании мистера Кракожии. И этот смешок так заразителен. — И всё же... Мне жаль, что моё состояние вынуждает вас к подобным тратам. — Уитакер, — строго прерывает он его, вздыхая. — спи. — Не могу. Можно сказать «нет слова не могу, есть слово не хочу» или упростить до «как не можешь? Попытайся!», но этот мальчишка говорил иначе, и Робби не позволит себе не последовать его примеру. Поэтому в следующую секунду он находит себя сидящим рядом с Деннисом. — Дай мне руку. — В отличие от самого Майкла, Денниса ждать не приходилось. — Как по-твоему, Уитакер, врезалась ли в меня когда-нибудь несущаяся на полной скорости четырёхколёсная громадина? Бледное лицо озаряет и испуг, и прояснение, сокрушительная догадка и бесконечное сочувствие. — Неужели?.. — Нет, — и Майкл смеётся. — Притом, что я вдвое старше тебя. А в тебя, милый мой, ещё как. Кто знает, как бы я себя повёл на твоём месте? Помер бы, я уверен, ну, во всяком случае уж точно не отпахал бы пятнадцатичасовую смену в неотложке. Так что, пожалуйста, хватит этой... чепухи. Раздражает, чёрт, ты мне постоянно этим напоминаешь то, что это последствия моего решения, и, знаешь, скажи, что я ужасный куратор, но я о нём не очень-то и жалею, ведь в тот день я бы не справился без тебя. Что скажешь? Считай, ты выполнил своё предназначение в жизни, кто знает, может, оно заключалось именно в этом. Поэтому сейчас просто расслабься. — Врач почти осязает сгустившееся в воздухе восхищение его практиканта, и это его, чёрт возьми, смущает. Он спешит разбавить атмосферу. — Выдыхай, Уитакер. Правда, расслабься на несколько дней. Поверь, я успею ещё тебя помучать, я не такой уж и добрый. Робби может гордиться своим умением утешать людей, ведь некогда бесслёзно рыдающий юноша теперь улыбался, хихикал, лёжа в постели, а выглянувшие из-под одеяла носочки сжимались и разжимались. Но на кой-то чёрт врач продолжает. — И пойми одну вещь. Я не ругаю тебя, а учу. Просто хочу, чтобы ты усвоил на будущее. Я понимаю, что ты сама вежливость и всё такое, но иногда ты добиваешься этим ровно противоположного эффекта. Я не агитирую тебя, «спасибо» и «пожалуйста» — это прекрасные слова, просто очаровательные, ух какие целительные, а извиняться и вовсе не каждый сумеет, для этого необходима огромная смелость. — Робинавич водит плечами, пытаясь расслабить спину. — Но когда ты выражаешь подобную учтивость слишком часто, ты будто ставишь под сомнение дееспособность своего оппонента. Ты винишь себя, будто я какой-то дурачок, и тебе приходится всё контролировать вместо меня. И реакция твоего тела, совершенно естественная, должна тебе подчиняться, и я, заведующий отделением, кто начал свою карьеру, когда тебя ещё в планах не было, что-то неправильно вижу или делаю. Ты не доверяешь решениям своего босса, а, Уитакер? — Нет, сэр. — Он едва ли понимал, что ему говорят, но в целом словам удалось сложиться в цельную картину. Сам он еле перебирал языком, речь была несколько дизартричной. — Тогда прекрати думать, будто ты вынудил меня заботиться о тебе. Я сам так решил, и ты противоречишь моему решению. Нехорошо, Уитакер. — В последнем предложении веяла явная усмешка. Да, разумеется, за этим надзирательным тоном скрывалась невообразимая мягкость. Как внутренности. Их не видно, но сделаешь надрез — хлынет. — Подозрение на менингит? — внезапно изрекает студент. — Нет, — Робби кашляет, скорее от чувств, чем от першения в горле. — Но мог бы быть. Если ослушаешься и завтра будешь поясничать — окажешься в больнице, — беззлобно констатирует врач, но добавляет. Для убедительности. — И не факт, выберешься оттуда живым. И Уитакер, чёртов засранец, так доверчиво ойкнул. Если бы Робби был поддатым (чего он себе искренне желал), повалился бы на пол от смеха. Майкл оглядывает его сонные черты. Разговоры явно утомили его, да и сам Доктор чертовски измотан, он устало улыбается, когда Деннис зевает. — Все, — сжимает он его предплечье, прежде чем отпустить. — спи.