Бедный доктор

Весь день доктор Робби ощущал себя безликой тенью или старым духом. Проснувшись пораньше, он наготовил мальчику еды, для себя же сгрёб в тарелку вчерашние объедки из контейнеров, перемешал их в одно безобразное месиво и, пока ел, пыхтел, щурясь от поднимающегося из-за горизонта солнца. В течение смены он обменялся с Деннисом по переписке лишь парой дежурных фраз, справился о его самочувствии и больше этой темы в своём сознании не поднимал, сфокусировавшись на пациентах. Именно поэтому, стоило ему покинуть стены больницы и впустить в лёгкие свежий воздух, на выключившийся уставший мозг безудержной лавиной сорвался шквал мыслей, будто эти долгие двенадцать часов их сдерживала неисправная дамба, трещины в которой на последнем издыхании останавливала тонкая шпаклёвка, и теперь она оставалась бессильна против накопившегося потока. Но, взойдя за порог гостиной, он не услышал ни приветствия, ни новостей, ни жалоб, а лишь тихое мирное посапывание. Майкл приземлился в кресло и уставился на белое лицо, выглядывающее из хлопкового белоснежного облака, набитого пухом. Ряды чайных пакетиков заметно поредели, графин с водой опустошён, контейнеры и мусор были аккуратно разложены в две разные стопки, в пакетах предсказуемо были найдены остатки, что послужат мужчине ужином. Почему он не готовил с расчётом на порцию для себя? Ну... он как-то даже не подумал. Его и так вполне устраивало. До чего же было необычно, даже странно, ни обмолвиться и словом, не взглянуть в глаза, но при этом сфокусировать свой день вокруг определённой персоны. Они не взаимодействовали, но Робинавич посвящал всего себя без возможности взглянуть на результат стараний. Сродни с ощущением, когда оставляешь записку с признанием в любви, не подписываясь, оставаясь инкогнито. Или черкнуть инициалы под коротким «люблю!» и не видеть реакции, собрать чемоданы, исчезнуть. Его распорядок складывался из череды событий, связанных с Деннисом Уитакером, но тот спал, когда Робби уходил, таким же и был, когда Робби вернулся. Словно застывший мрамор, священный идол, к которому возводят жертву и подношение, не рассчитывая на ответ, лишь на благодетель, милость и пощаду. И правда, хрустальная ваза с фруктами, подношения из яств, мясо с кровью — всё это очень напоминает жертвоприношение, если бы не одно «но». Доктор оставался бескорыстен. Иначе не получалось. Несмотря на усталость, странное удовольствие обуревало его, когда он просто заботился о парне. Утром следующего числа, отправившись в Питт на мотоцикле, Робинавич обгонял парамедиков, и лицо его, неприкрытое шлемом и прочей экипировкой, обдувал прохладный свежий ветерок. За смену он получил от студента лишь три сообщения, и это «доброе утро, доктор Робби», «хорошей смены!» и, уже вечером, «колонкой можно пользоваться?» Колонкой? Ещё спрашивает! «Да на здоровье» — со смешком печатает он, спрятавшись в туалете на минуту от лишних глаз. Потом его вдруг будто током дёрнуло. Колонкой? Что за вопросы! И следом он строчит сообщения, на которые уже не получит ответа: «Уитакер, ты встал с постели?», «Ляг обратно», «Уитакер, шею сверну, засранец». — Айй! — хлопает он себя по бедру, идя по коридору. — Эй-эй, полегче, здоровяк! — театрально шугается прибывший на ночную смену доктор Шен. — Что у тебя случилось? — Я чертовски рад, что вы пришли, мне как раз срочно нужно домой. — Тебя кто-то ждёт? — хитро зыркнув на Робби, Джон шумно отпивает холодный кофе. — Кто-то особенный? Майкл пару секунд сконфуженно пялится, будто тот всё знает, и за это хочется врезать, сильно врезать. Но Шен нарисовал себе образ добродушной хозяюшки-жены, что ждёт доктора Робби после смены с кастрюлей супа, пританцовывая в одежде мужчины. Он ни в коем случае не имел в виду студента с черепно-мозговой травмой, смешными мизинчиками на ногах и грустными, большими глазами. — Ага, — наконец кивает он. — Вроде того. Робби доезжает быстро, даже слишком быстро для человека, что не носит шлем, но ежедневно, да что уж там, ежеминутно сталкивается с последствиями подобных опрометчивых решений. Оказавшись в квартире, до его ушей доносится синкопированный ритм, объёмные увесистые басы, бодрый рёв духовых, которых будто передразнивал надрывистый грязноватый вокал. Господи. Этот мальчик слушает фанк! Уму не постижимо. Но что было удивительнее всего, музыка шла не из гостиной, а из кухни. Робби, не замечая, как его поступь подстраивается под сбитый ритм, идёт на звук, и сдерживает посмеивание, когда с каждым шагом всё отчётливее слышно, как тоненький голосок неуклюже подпевает, путая слова. И вот он, опёршись о дверную раму, запечатлевает в сознании, как худые ноги скользят в его шерстяных носках, как из его громадного свитера немного торчат острые танцующие лопатки, как узкие бёдра виляли в шортах, в которых при желании поместилось бы три таких Уитакера. Деннис делает вращательное движение и едва не валится с ног, с его искривлённых в испуге губ срывается крик, и он наводит шкварчащую сковороду на вошедшего. О, и на плите была кастрюля, Господи благослови, Шен определённо обладает талантом ясновидящего. А дело было вот в чём. Проснувшись словно от тяжелейшего похмелья, Уитакера, всего взмокшего, одолевает такая невыносимая жажда, что он прямиком с горла залпом опустошает почти всё содержимое оставленного ему на весь день кувшина. Тяжело дыша, он вытирает рот рукавом докторского свитера, и переполненный водой желудок просто придавливает его к матрасу. Уснуть ему не удаётся, потому что лучи светят прямо ему в глаза, а встать, чтобы зашторить окна, кажется, было невозможно. Он лежит, не шевелясь, пока низ живота не начинает тянуть. Он бежит в туалет и облегчённо выдыхает, запрокидывая голову. Вернувшись в постель, он отправляет пару сообщений Робби и пытается провалиться в царство Морфея обратно, но, видимо, центр рецепторов и мочевой пузырь сегодня были в конфликте, ибо на него вновь обрушивается желание упиться водой. Он, уже медленнее, покидает комнату и понимает, что прежде ещё не бывал на кухне. Аптечку в тот раз он нашёл в кабинете, а швабру в уборной, а за большим он и не вставал. Его благодетель даже соломку и сахарницу ему оставлял. Как только дверь в гостиную за его спиной закрывается, его обуревает непреодолимое желание изучить здесь всё. Слева было две двери. Первая, он уже знал, была кабинетом. Ладонь осязает холод латунной ручки, её рельеф, он поворачивает её и шагает в помещение. Он одаривает предметы вниманием, проверяя, не изменилось ли здесь что, и взгляд цепляется за графин: заветных двух порций коньяка на донышке не обнаружено. Рухнув в кресло, он ведёт рукой по велюру, такому приятному на ощупь, и переводит взор на дневник. Испепеляет его взглядом, терзается любопытством. — Это было бы некрасиво с моей стороны, — отмахивается он, пытаясь притвориться перед самим собой, будто не задумывался об этом всерьёз. — Хотя... — он берёт в руки предмет, покачивая для оценки его веса. Переплёт был рваный, с торчащими нитками, кожаная обивка покрыта потёртостями и мелкими царапинами, торчащая посреди страниц синяя лента растрепалась, несмотря на след, оставленный явно от огня зажигалки. Или, учитывая характер Робинавича, он подпалил её спичкой. — Если доктор Робби и скрывает что-то страшное, то не должен ли я об этом знать? — пытается он оправдать свой живой интерес, но пугается этой мысли. Он живёт под одной крышей с незнакомцем, которому платят за то, что он копается в чужих внутренностях. — Это ведь не дневник убийцы? — он посмеивается, но через секунду обнаруживает, что разглядывает уже не корешок, а первую страницу рукописной увесистой книги. Глаза его испуганно метнулись по размашистым, разнонаклонным, скачущим строкам. Заглавные буквы выглядели гротескными, торжественными, почти декоративными, но остальные — то угловатые, то прижатые-сжатые-разжатые, то, что реже, округлые, но, несмотря на весь этот хаос, почерк действительно был красивым. Некий титульный лист был явно написан в спешке, неразборчиво и торопливо, но рука оставалась твёрда, и каждое слово было выведено с особой пылкостью. 2:43. Долго откладывал это дерьмо. Эббот посоветовал. А я против такого. Но в этот проклятый день, направляясь домой, ноги просто привели меня в магазин. И не просто в магазин канцтоваров, а в сранную антикварную лавку. И там уставился на меня этот мужик, красивый, в кожаном переплёте, с таким видом, будто решит все мои проблемы, и я без промедлений его покупаю. И вот. Пишу. Мысли давили на виски, мельтешили перед глазами, вертелись, не давая покоя, даже когда удавалось их задавить — пестрили на периферии сознания, выталкивая из головы всё путное, мешали работать, давили, давили, давили... Их было так много, что думал, польются из меня на бумагу, как только возьмусь за ручку. Но стоило мне открыть его, голова опустела. Не это ли чудотворное влияние ведения дневника? Если оно так, то я согласен и на такое. Уитакер захлопывает дневник. Ему стыдно, щёки горят, будто его поймали за подглядыванием. Неизвестно, какой проклятый день имелся в виду и сколько месяцев или лет назад он случился, это явно связано с работой. Или личной жизнью, куда Деннис уж точно влезать не смел. Даже если прямо на второй странице расположен список жертв и подробное описание того, как Робинавич убивал их, Уитакеру всё равно. Да и трудно представить этого почти святого (каким он его видел) мужчину с ножом, в подвале, перепачканного кровью (картинка легко предстала перед его глазами). Если уж и выпало ему на судьбу жизнь с маньяком, пусть так, не его это воля. — Майкл не такой человек, — улыбается он, и ему приятно, что это утверждение держится на одной только вере. Это на удивление даже слишком приятно. Он выходит и отворяет вторую дверь, не зная, что его там ждёт. Шагнув за порог, он оказывается в облаке окутывающего, нет, обрушившегося на него стойкого, землистого, тяжёлого запаха Майкла Робинавича. Это спальня. Стены, за иключением одной белой, к которой была придвинута кровать, глубокого тёмного-тёмного серого цвета с синим, почти мрачным, но ненавязчивым оттенком. И каждая деталь контрастирует со стенами: белые слегка пошарпанные ставни, ведущие к балкону, ограждённому витиеватой балюстрадой; ниша с треснувшей китайской вазой, коричневая минималистичная люстра-канделябр с поблекшими светлым абажуром; на настенном кронштейне висела с корпусом из дорогого красного дерева поношенная модель электрогитары Les Paul выцветшего цвета какао с текстурой древесины, увенчанная венком из плакатов с Робертом Брэдли, Эрикой Баду, Леонардом Коэном, Эриком Клэптоном, Паоло Конте и прочими; дубовая мебель, шкаф с вставленными золотыми ключами вместо ручек и с зеркалом во весь рост; за стеклами комода были спрятаны книги, на столике — хрустальный набор с рюмками на металлическом вековом подносе, неожиданно футуристический ночник, статуэтка уснувшего молодого оленёнка, разбросанные чётки с кольцами, чашка с холодным чёрным недопитым кофе, а на перекладине у ножек покоились шахматы и шашки; персидский красный ковёр красочно выделялся из общего ряда, перекликаясь лишь с яркой полосатой, вытянутой, как конфета, подушкой на раскладном кресле; и только затенённая индиговая постель вторила настроению стен, даже это узорчатое изголовье со сквозной резьбой по дереву, — всё это было удивительным сочетанием. Уитакер решается ещё на один шаг, и когда он замечает виолончель в углу, его прошибают мурашки. Что-то странное с ним делается в пределах этой комнаты, по спине бежит холодок, расплываясь по телу горячими мурашками, щёки воспламеняются, дыхание сбивается, он не может пошевелиться, вдохнуть, безуспешно рвано глотая воздух ртом, и, выбежав прочь, он прижимается спиной к захлопнутой двери, решая, что больше ни при каких обстоятельствах никогда он не станет возвращаться в эту комнату. Бредя по белостенному пустому коридору, он доходит на ватных ногах до прихожей, смотрит в зеркало на эти безбожные пунцовые щёки, влажные глаза, и поворачивает налево. Теперь две двери уже справа: ванная и туалет. Он заходит в первую и умывается ледяной водой. Остаётся одна дверь. Дверь с полупрозрачной фактурной стеклянной вставкой, через которую пробивается закатное солнце, тёплые золотые лучи которого мягко рассеиваются по коридору, озаряя лицо юноши. Из-за этого он жмурится, пошатывается и наугад ищет ручку. Она отличалась от тех, она была как в гостиной, будто Робби намекал гостям, какие двери им открыты, а какие должны отпугивать их холодным неприкосновенным материалом. Он улыбается, когда видит кухню — самую южную комнату в квартире, самую тёплую, где рады всем. Если гостиная была нейтральной зоной вторжения для любого, кабинет — берлогой, изумрудным тайником, а спальня — личными дышащими интимными покоями, то кухня — место, где ножи сталкиваются лишь на разделочной доске, где неважно, кто, когда и почему, ты можешь рассчитывать хоть на чашечку чая от доброго доктора. Это место напоминает Деннису ферму, их трапезная выглядела похоже: старенький белый холодильник тихо гудел и был переполнен продуктами. Гарнитура выполнена из ореха каштанового, медового тона: буфет с засахаренными печеньями, дверцы которого слегка поскрипывают, тумбы и навесные шкафы с посудой и сервизом, газовая плита, посудомойка мягкого пастельного оливкового оттенка, стол, придвинутый к подоконнику, на котором стояла пустая синенькая вазочка и горшок с монстерой, был застелен почти трогательной небольшой скатертью, обрамлённой по краям кружевом, стулья были с высокими резными спинками. Обтекаемая люстра висела некой каплей с платинированным золотым острым кончиком. На столешнице лежала, словно подброшенная, новенькая колонка. — Нет, — отговаривает себя Уитакер. — Я не трогаю чужие вещи без спроса. — Поэтому он выпивает большими глотками, по ощущениям, два, нет, десять литров воды прямо из-под питьевого крана, снова отливает, и в нём просыпается аппетит. — Ох, доктор Робби, за что вы так со мной! — искрится он, устроившись на диване с пакетами. Мясо, сладости, паста с сыром— всё, о чём только можно мечтать. Доктор явно умел обращаться не только с остриём хирургического скальпеля. Перед глазами всплывает образ виолончели и гитары, и вновь пробежавшие мурашки заставляют встрепенуться. Через несколько часов Уитакер лежит на спине в позе берёзки, уперевшись задницей в бортик дивана и вскинув ноги вдоль стены. Он то сводил их, то разводил, болтал, а потом, не меняя положения, брал минутой ранее брошенную книжку, и ноги его замирали, живописно натянув носки. — Господи, что я читаю? — кровь прилила к голове, и, весь красный, он вертит томик в руках. — Ги Де... Мо-па-ссан... — читает он по слогам. — Диковинка. Сделав кувырок, он сваливается на пол, и его озаряет. У него полно еды. А на плите — ни единой сковородочки. В холодильнике — голые продукты. Чем питается Робби? Да и перспектива врубить на всю квартиру Джеймса Брауна, Red Hot Chili Peppers, Билла Уизерса или Thundercat слишком уж прельщала. Вот что привело к тому, что Уитакер оказался застигнутым врасплох виляющим бёдрами под сносивший ему голову грув. — Твою налево! — вопит парень, и доктор больше не пытается скрыть смешка, а через секунду и вовсе расплывается в раскатистом хохоте. — Робби, Боже, вы рано! — Я вижу, тебе лучше, — он опускает взгляд на сковороду, что была наведена на него словно кинжал, и сперва его рецепторы поражает аромат, а после он осмысленно разглядывает курицу с золотистой корочкой, пожаренную с бататом, нутом и брокколи. Всё, что у него срывается с губ, — это ошарашенное: Мать честная, Уитакер, что это такое? Он рухнул за стол, глядя на растерянного студента, который не знает, куда себя деть. Отмерев, он кладёт сковороду на плиту и спешит выключить музыку. Он начинает произносить слово, но оно не то, начинает другое, и ещё раз, и так порядком десяти бормотаний. — Уитакер, выдыхай, я без претензий. Меня заботит только две вещи: не кружится ли у тебя голова от этих плясок, и не рисковал ли ты сжечь весь дом. — Он посмеивается, но парень просто охвачен волной стыда. — Ты живой? — Да, — слишком резко качнул он головой, потом прикрыл лицо под натиском изогнутой брови доктора, убавил огонь, прикрыл все блюда крышкой и наконец объясняется. — Я заметил, что в доме полно продуктов, но кроме моей еды ничего не было. Вы так добры, я просто хотел сюрпризом... накормить вас. — Накормить, — повторяет он за ним, и парень сконфуженно кивает. — Меня. — Повисает пауза, и Уитакер интерпретирует её слишком страшно. Думает, не зол ли доктор, что тот посмел взять на себя такую ответственность, распоряжаться его мастерской вкуса, брать всё в свои руки. — Ты свою-то еду доел? — Э... Нет. — Что, невкусно? — Вкусно-вкусно! — машет руками Уитакер с крайне вовлечённым в состояние эго доктора выражением. — Да успокойся, — лишь отмахивается тот. — Знаю, что недоедаешь. — Вы всегда оставляете столько всего, словно на выбор... — Так и есть, — бросает Майкл, быстро переводя тему. — На самом деле ты отсрочил мой завтрашний подъём, смогу поспать на часик подольше. — Вам приходилось просыпаться заранее? — пристыженно бормочет Уитакер и отвлекается на помешивание еды. — Как иначе, — Робби сдавленно усмехается. — Значит, поступим так. Я доем, что ты там оставил, а свои деликатесы оставь для себя. — Это звучит как крайне привередливое оскорбление, будто Майкл не ест чужой стряпни, и Уитакер даже успевает сипло пискнуть какое-то невнятное междометие, но его перебивают, затыкающе показав указательный палец. — Нет. Я неправильно выразился. Я... Мне всё равно, чем питаться. Поэтому раз постарался, поешь хорошо, пока не остыло. Я себе разогрею. — Но я хочу, чтобы вы попробовали. — Он замолкает, и когда мужчина задумчиво откидывается на спинку, продолжает. — И теперь, когда мне лучше, не ждите, что я буду лежать без дела. Я хочу отплатить вам за вашу щедрость, но всё, что я могу предложить, это уборка и готовка. Робинавич открывает рот, чтобы возразить, но вовремя осёкся. Любой другой человек не просто согласился бы на такие условия, он бы их потребовал. Как минимум из этических соображений. Мужчина не хотел ничего брать с парня, и не нужно было ему никак отплачиваться, но это было бы слишком подозрительно: «Я тебя приютил, а ты, будь добр, будь мне обузой» — так бы это и воспринял Уитакер. И, быть может, жил бы в нервах, ожидая подвоха. Бесплатный сыр ведь только в мышеловке, так? К тому же, доктор, видимо, слишком привык жертвовать собой ради других, не пора ли ему попробовать принять чью-то помощь? Пусть даже от того, от кого принимать её хотелось меньше всего. Пусть даже хотелось для него сделать всё. — Хорошо, — наконец соглашается он. Вот только, как бы корректнее наставить юношу так, чтобы он не переусердствовал? Уже можно было заметить, беречь себя привычки у него не наблюдалось. — Но не избалуй меня. Мне нравится что-то делать по дому. Согласись, готовлю я неплохо. — Он ловит красноречивый кивок. — Да, и тут неподалёку есть бомбическая закусочная. Перекормишь нас, не сможем туда ходить. Так что, если голоден — готовь, если нет, не нужно горбатиться ради человека, который грезит о тако, идёт? — Идёт. — Всё, я в душ, выйду — посмотрим, как там твои кулинарные способности.