Бедный доктор

Золотистый мёд, полосами рассеянный по салату, поблёскивал на свету. Мелко нашинкованные огурцы и авокадо были идеального размера: ширина и длина каждой дольки была идентична предыдущей, всё было аккуратно. Брынза, шпинат и ломтики хурмы в шахматном порядке, залитые горчичным сладковатым соусом, укрылись россыпью зёрнышек граната. На костях, оставшихся от той курицы, что пожарена с нутом, брокколи и бататом в бешамеле с карри, базиликом и паприкой, настоялся наваристый бульон, на котором был приготовлен нежный, сладковато-пряный крем-суп из пастернака. Шлейф свежести и лосьона с нотками сандала, идущий из ванной, мягко и настойчиво переплетался с душистыми горячими яствами, разбавляя их ароматом свежести. Удовлетворённый свист, раздавшийся в дверном проёме, оповестил о вторжении доктора Робби, заставив Уитакера резво обернуться с неловкой улыбкой и замереть. На мужчине были домашние штаны в крупную полоску пыльного полуночного перламутрового оттенка, из-под которых выглядывала полоса синих боксеров и полулунная линия косых мышц, белая майка-алкоголичка и какие-то садовые шлёпанцы. По вискам стекали редкие капли воды, на шею было наброшено полотенце. И, Боже, какая силища была в этих ручищах! В руках, которые спасают жизни, которые могут заменить четырёх парамедиков, усмирить самого буйного пациента и, Деннис пару ночей назад сам испытал это на себе, обездвижить без всяких промедлений. Подумать о широченных плечах, рельефе, пробивающемуся через мягковатый живот и добротную грудь он не успел, ибо заметил, как бровь доктора слегка вопросительно дрогнула. — С лёгким паром, — запнувшись, пробормотал он, стягивая рукавицы-прихватки и отводя взгляд. — Благодарю, — проворковал Майкл, не скрывая удовольствия в глазах, когда рассматривал юношу в его одежде, хлопочущего над плитой и так заинтересованно разглядывающего его. Давно он не получал такого невинного внимания. Интерн жестом пригласив к столу, стал болтать ногами в ожидании, когда оппонент наконец оценит хоть какое-нибудь блюдо. Всё уже было накрыто, только салат оставался в вытянутой стеклянной тарелке. — Что, ждёшь, когда я попробую? — мужчина усмехнулся, когда мальчик, поджав губы, опустил голову. Он начал с супа и, откинувшись, сделал вид, будто сомневается в качестве вкуса. Состроив задумчивую гримасу и сдвинув брови, он наконец изрекает. — Это... — улыбка стирает его притворную хмурость. — просто бомба, Уитакер, я будто заново родился. Ты только что развеял все мои сомнения касательно твоего проживания здесь, теперь эта кухня твоя. В любую минуту. Конечно, сомнений у него никаких и не было, но теперь Деннис будет себя чувствовать полноправным и заслуженным сожителем. Ох, надо было видеть его лицо! Буркнув неразборчивое «спасибо, М-м... Майкл», он берёт ложку. Черпнул ею супа, холодный материал стали сверкнул на солнце, прежде чем лечь на язык, скрыться в горячей полости рта, и порозовевшие губы сомкнулись на узорчатой позолоченной перемычке ложки, оставляя поблёскивающую слюну. Робинавич откровенно застыл, заглядывая ему в рот буквально и фигурально. Это был первый раз, когда они делили трапезу вместе. За одним столом. — Ну, — выдохнул мужчина, достав из буфета чесночную чиабату и оторвав себе здоровый ломоть. — Рассказывай. — А... а что рассказывать-то? — парень отмахнулся от предложенного батона. — Откуда ты, от кого, что любишь, не любишь... Что-нибудь о себе, детёнок. — Я из штата Небраска... — Эту шарманку слышал, дальше. — Тогда, эм... — парень провёл левой ладонью от правого плеча по шее до уха, откидывая голову вбок, и обратно. — Я с фермы. Мои родители они... фермеры. — Подтянув к себе колено, он вскинул руками, как бы говоря «Всё логично». И логика здесь действительно была, и очень значимая, потому что доктор всё ещё помнил икры юноши на ощупь, и его происхождение объясняло природу мышц. И всё же, это было неожиданно, и мужчина красноречиво качнул головой, округлив глаза. — Да, — Деннис усмехнулся и хотел что-то добавить, но сощурил нос, мотнув им в сторону, будто отбиваясь от пришедшей на ум мысли. — И твои родители сами уготовили для тебя путь медика? Или как это вышло? Это не дискриминация фермерства, просто... наверное, это было трудно? — Да. Нет. Они пророчили мне совершенно другую карьеру. Но трудность было не в том, чтобы уговорить их, скорее в том, что... вы знаете, какое-то время мне было негде жить. Робби, мне не хочется... Я выгляжу так, будто жалуюсь. — Нет, не выглядишь. Имею я право знать, с кем я, чёрт возьми, живу? — Робби намеренно избегает темы жилья, не давая парню ни одной лишней секунды на размышления о чём-либо ещё, кроме как о своём рассказе. Поэтому он возвращается к первой части реплики Денниса. — И какую же, если они так легко позволили тебе переписать твою же судьбу, мм? — и тут он нахмурился, припоминая их разговор после эпизода в педиатрии. — Точно, теологическое. Глубоко религиозная семья, да? Хотели, чтобы ты стал священником или вроде того? — он поймал кивок. — Парадоксально, что они вообще отпустили тебя. — Разумеется, они были недовольны. Спасло лишь то, что я был их хромой лошадкой, они давно на меня не ставили. — Как это? — Вот так это. Когда у тебя три старших брата, все мужья с кучей детей, один пастор, другой исследователь сакральной археологии, третий учитель в православной школе, ты становишься, так, про запас. Поэтому когда я покинул семинарию, они поворчали-поворчали, но отец скорее был недоволен тем, что не помнит моего имени, нежели тем, что я куда-то там собрался. А мама даже поддержала. «Медицина», — юноша беззлобно, с неким умилением, изображал мать, сделав тоненький голосок. — «это ведь так благородно». Робинавич издал сдавленный смешок. Ему было бы неловко, если бы Деннис не рассказывал это с юмором. Потому что звучало мрачновато. — И они отправили тебя в дальнее плаванье. Мама-папа хоть знают, что ты под колёса попал? — Знают. — И что, не навестят тебя? — Они вроде ждут меня у себя. А бросить хозяйство они не могут, да и какой смысл торчать в дороге полдня, если тем же вечером придётся возвращаться. — Уитакеру показалось, будто он представляет их в нелучшем свете, и поспешил исправиться. Но это ведь его вина, что у него нет места, где он мог бы их принять в гости? С другой стороны, они и не спрашивали. В любом случае родители есть родители. — Между прочим, они платят за обучение, без уточнения о кредите, который он будет доплачивать самостоятельно, как только начнёт получать зарплату. А что, взрослый парень, они и так всем троим оплатили всё, может хоть четвертый дать им поблажку? — И на первом курсе у меня было жильё благодаря им. — и он недоговорил, что это была холодная однушка на окраине из разряда полка-тумбочка-кровать. А что ему, хоромы подавай? Знал ведь, что в большом городе цены выше, чем в их родном округе. Теперь, пожалуйста, неси ответственность. — Но это было тяжело для них, и я сказал, что самостоятельно потяну общежитие. Так что это мой осознанный выбор. конечно, было ужасно стыдно и утомительно слышать по телефону каждую неделю, мол, братья выбрали реалистичные перспективы, бюджетные вузы и города поближе, и смогли добиться своего, а ему, видите ли, нужно что-то необычайное и подальше от дома, чтобы достичь цели. — И где же твоё общежитие? — допив из миски суп, Майкл набросился на мясо с овощами. Он и не думал винить его предков. Разве что немножко злился. Самую малость. — У меня была работа. Весь второй курс. В ресторане. Но меня хватило на год. Учить корректировки в меню вперемешку с латынью, топографической анатомией и прочим становилось... Боже, я стал путаться в этом. — «Добрый вечер, не желаете ли эндофтальмит?» — Да-да, вроде того, — смеётся Деннис, вспоминая, как однажды дописывал курсовую в метро, возвращаясь с работы в ночь, и от недосыпа и переутомления стал на автомате писать состав ризотто. — О, это был ужас. В общем, между отчислением и увольнением я выбрал второе. — И правильно, — указывает мужчина нанизанной на вилку курицей куда-то в душу. — Мне жаль, что тебе приходилось скитаться два года, но... ты был официантом, да? Это ещё хуже, чем врачом. А если ещё приправить это сожалениями о брошенной мечте, м-м-м... и так всю жизнь. Так что, милочек, ещё годик и будешь зарабатывать. — Робби уже накладывал салат, пока Деннис едва опустошил супницу. — Готовишь ты вкусно, поэтому будешь откладывать на всякие... джинсы, не знаю, машину, на будущее, — тянет он. — Ну, это если захочешь остаться. Только сейчас не отвечай, что непременно захочешь, мы ещё не знаем. Просто я к тому, что не гоню тебя. Пока не созреешь. — что-то доктор разнежился, нужно припорошить признание очередной шутейкой. — Или пока не разучишься кашеварить. Майкл не хочет отпускать его. Но знает, что рано или поздно юноша влюбится, заведёт роман, ему нужно будет личное пространство, потом свадьба, дети, короче вся эта кутерьма любого молодого человека. Нечего ему под старым боком доктора ютиться. Деннис о чём-то думает, и Робби даёт ему несколько минут тишины, за которые тот наконец успевает перейти ко второму блюду. — А друзья у тебя-то есть? — с притворным безразличием в голосе осторожно спрашивает Робби. Намекая этим, что если нет, то нет, ничего в этом такого нет. — Братья считаются? — Уитакер обычно не спрашивал, считаются ли. Просто утверждал или отшучивался. — А в каких ты с ними отношениях? — Как вы думаете, в каких я могу быть отношениях с тремя верзилами на 5, 7 и 9 лет старше меня? — Ого! — прерывает Робинавич череду вопросов на вопрос несдержанным возгласом. — А чего это они тебя с таким опозданием? — Не знаю, Самуэль рос слишком активным, наверное, ждали, когда он пойдёт в школу. — Самуэль, который с археологией что-то...? — Да-да... — Интересно. И что, издевались над тобой? Уитакер явно замялся. Глаза забегали, он думал, как бы выразиться. — Итан, первый, когда выросли, объяснил, что они закаляли мой характер. Ибо «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать...» — Да ну ладно, ты это сейчас серьёзно? — Вполне, — проскрипел студент и сощурился под пристальным проницательным взглядом доктора. — Возможно. Не очень. — Короче, они засранцы, я понял. Не будем о них, если не хочешь. — Ладно уж, они хорошие, — пожимает плечами Деннис, тихонечко уничтожая в своей тарелке брокколи. Робби неприятно, он хочет приободрить мальчика. — В день, когда ты должен был проходить первый день практики, прибыли двое студенток и одна врач-ординатор. Познакомитесь и вы поладите. — Думаете? — Уверен, — Майкл чешет затылок, вспоминая острый язык Сантос и вечно закатанные глаза Джавади, но уповает на Мел. Да, с ней невозможно выйти в конфликт. Но, несмотря на рациональное рассуждение, интуиция подсказывала, что именно с Тринити того свяжет близкая дружба. А интуиция его, как правило, не подводила. И в секунды экстренных решений на операциях, и в вопросах сердечных (главное, не в собственных), и в миг, когда он повстречал ангела, ещё прежде чем тот открыл ему глаза тем, что сам разомкнул веки. Господи, сумасшедшие, просто сумасшедшие глаза. И теперь с каждым днём, наблюдая за мальчишкой, он убеждался в неоспоримости своего шестого чувства. Внезапно он встрепенулся, хлопнув себя по бедру. — Чуть не забыл! — метнувшись в прихожую, он возвращается с пакетом. — Йогурты, — из шуршащего полиэтилена вываливается гора карамельных и черничных, потому что именно их обычно недоставало к вечеру среди других вкусов, и это значило, что Деннис любит именно их. От такой внимательности к почти незаметным нюансам у него сердце застревает в глотке и неистово таранит по кадыку, подступая раскатистым громом к миндалинам. — булочки всякие, — за йогуртами следуют круассаны, штук три. И все усыпаны миндальными лепестками. Любимая сладость студента. — ягоды, чеснок... Чеснок, это я себе, — он откладывает головку чеснока от голубики подальше. — и справка. В училище. Чтоб не было пропусков по неуважительной причине и для продления ротации. Ты много пропускаешь. А, ииии... носки. У тебя прохудились. А мои тебе по колено. Подняв взгляд с покупок, главврач встречается с неопределённым выражением лица и абсолютным оцепенением. Деннис, который радовался, если в его семье называют его по имени, вдруг сталкивается с... этим неописуемым явлением, и просто недоумевает, за что ему это. Он выключает в себе человека растерянного и тронутого и включает доктора, который всегда находит нужные слова. — Благодарю. Я очень признателен и... эээ, спасибо, — не получилось. Хотя Робинавич так тепло улыбается, значит, всё-таки получилось? В любом случае, ужин завершён, и теперь, когда запах еды не атакует рецепторы, интерн незаметно принюхивается к пышущему после душа телу доктора. И этот запах чистоты контрастирует с его состоянием потненького грязного пострадавшего, так и не смывшего с себя все эти потрясения. — Могу я принять душ? Робби рефлекторно насупился. Немного подумал, поворчал, размял глазницы. — Встаёшь и садишься 10 раз подряд так быстро, как только можешь. Давай, Уитакер, раз-два! Деннис подрывается, и ему кажется это унижением, жутким и обжигающим, но надзирательный голос выбивает из сознания все мысли, оставляя только одну задачу. — Резче, резче, — подгоняет его врач. — три... четыре... пять... На следующем приседе он слегка пошатнулся, но сохранил равновесие, однако на девятом у него поплыло перед глазами, горизонт завалился, и его унесло вкривь. — Тише, — расставил свои безмерно громадные голые руки мужчина и, удостоверившись, что студент способен хотя бы усидеть на попе смирно, отдаляется. — Никакого душа. — Но вы обещали, что можно будет через три дня! — И он сейчас лишь на исходе. И я говорил, что нужно 10 приседаний. — 9, это считай, что 10! — Нет, 9 это 9, и в душ ты пойдёшь только если под моим надзором, — отшучивается Майкл и уже морально готовится к вынужденному обтиранию, которое так изводило его, как следующая реплика заставляет впасть в ступор: — Если вас не затруднит. Прежде чем цепочка букв не сложилась в сознании в целостное изречение, с дрогнувших на нервах губ чуть не слетело: «Вот видишь, нелепица какая, поэтому пойдём-ка за тазиком и полотенцем», и он, замерев в устремлённой в бегство пластике, дезориентированно моргает. — Что? — растерянно произносит он, словно не расслышал. — Если вас не затруднит, — снисходительно повторяет студент. — Что? — реприза в иной тональности. Уточнение. Интонационная локаничная смена посыла, легко считываемая, но всё так же забавляющая интерна. — Приглядеть за мной. «Приглядеть», — эхом проносится в многозначительно притихшем разуме доктора. — «Скорее уж подглядеть, или разглядеть, но уж точно не приглядеть». — Не затруднит, — мягко соглашается он и не понимает, почему Уитакера это никак не смущает. Наверное, потому что он не был старым извращенцем, каким себя ощущал Робинавич. — Но при одном условии, — твёрдо осекается он. И это странно, потому что условия должен ставить сам мальчик, но обеспокоенному доктору вновь приходится делать всё самому. — Ты сидишь в ванной. Я сижу рядом и читаю, э-э, газету... — Господи, Робби, в каком году ты в последний раз держал в руках газету? — книжку. И я на тебя не смотрю. И не трогаю. И вообще представь, что меня нет. Не докучай, не лезь, не балуйся, не ныряй под воду, не вставай без спроса. Но! Если перед глазами расплываются пятна, или немеют конечности, кружится голова, горит кожа, неважно, даже если тебе просто кажется, что у тебя как-то подозрительно чешется... нос. Условно. Ты говоришь мне. Запомнил? — Да, сэр. — Всё. Жди. Через четверть часа Уитакер идёт на раздавшийся в коридоре свист. Он заходит в ванную, где его, скрестив руки, всё в той же майке ждёт Робинавич. Прижатые к вздымающейся груди бицепсы распластались и стали выглядеть еще массивнее и внушительнее. Он тянется громадной лапой в сторону Денниса, она проходит мимо, и за ней большое тело подаётся вперёд. Их лица оказываются совсем близко, горячий пар окутал их призрачной дымкой, голубые глаза лихорадочно скользнули по фигуре напротив, в то время как Майкл не сводит с него тягучего взгляда.