Бедный доктор

Запах кошеной травы неуместно успокаивал, когда крохотные, костлявые и такие ничтожно слабые руки отчаянно хватались за неё, срывая и скользя. Под ногти забивалась рыхлая влажная земля, на разодранных коленках оставались зелёные пятна, его ноги крепко сжимали, волоча по земле, а бессмысленную мольбу заглушал ребячий хохот. — Не положено мальчикам высоты бояться, — раздался холодный насмешливый голос, уже сломанный и огрубевший, повзрослевший. Почти мужественный. — Но не волнуйся. — Голубые глаза в ужасе поднимаются на возвышающуюся над ним фигуру и не могут уловить в лице брата того трепета, той бережности, что фальшиво демонстрировал тон. — Мы поможем тебе справиться с любым твоим страхом, Деннис. Бичёвка, хлестнув по белой детской коже, затянулась, передавила щиколотки раскалённым объятием, которое непременно оставит красные следы и ворс троса вперемешку с болезненным шелушением. Мальчик мгновенно взмыл ввысь, ударяясь о ветки деревьев, и раздавшийся в ушах звон уберёг его слух от собственного задыхающегося крика и смеха братьев с уровня теперь такой далёкой земли. Зато какие виды ему открывались: заходящее за пшеничным полем солнце, покидающие гнёзда птенцы на соседнем клёне, созревающие жёлуди и мирно протекающая вдалеке река. Пусть и видел он всё перевёрнутым и расплывающимся за пеленой горячих слёз. Кажется, даже тогда его сердце не билось так, как сейчас. Обжигающий румянец с ушей распространился к щекам, зрачки подрагивали, не зная, на чём им задержаться, тело застыло. Дыхание доктора мазнуло по шее, когда он произносит: — Проходи, раздевайся. Бёдра внезапно обдал холодный ветерок, и юноша оборачивается в сторону, куда тянулся Робби, невольно заключая Уитакера в ловушку. Он обнаружил мужскую ладонь на позолоченной ручке белой двери. Конечно. Робинавич просто закрыл за ним дверь, чтобы не выпускать тепло из ванной. Придя в себя, мальчик что-то мямлит и торопливо шагает вперёд, но врезается в человека напротив. — Не суетись. — Мужчина берёт его за плечи и каким-то пируэтом меняет их местами. Комната очень маленькая, поэтому это вышло несколько курьёзно, они терлись друг об друга, мелкими неуклюжими шажками передвигаясь, как пингвины. Наконец Майкл отворачивается от подопечного спиной, опираясь о дверь согнутой в локте рукой и прислонившись к ней лбом. Уитакер, покосившись на расправившиеся плечи, встаёт боком и снимает свитер. — Куда я могу?... — подаёт он голос. — М? — Бросив беглый взгляд, которым он успел захватить и растерянное выражение лица, и одежду в руках, и туловище, освободившееся от неё, Робби закатывает глаза. Не потому что его что-то раздражает, а потому что бросать взгляд он не планировал. — Кидай на пол, потом постираем. — Ладно... — так он и делает. Затем стягивает шорты, один носок, а потом, снимая второй, он теряет равновесие и шлёпается о широкую спину. — Стоишь? — хрипит врач, который тут же не глядя схватил его под локоть. — Да. Да-да, сейчас... — Пользуясь поддержкой, Деннис освобождается от злонравного носка и белья. Кожа у Уитакера мягкая. Нежная. Доктор это заметил сразу. Тепло, исходящее от горячей воды, заполнило эту конуру, дышать стало чуть тяжелее, а тесное прилегание тел кажется интимнее. Робби не смотрит, но знает, что прижимаются к нему сейчас будучи голым. И это ощущается... необычно. Раздаётся барахтанье, а за ним тихий, сдержанный, благословенный стон, и Робинавич, посмеиваясь, усаживается на заранее уготовленную ему табуретку. — Ну как? — Превосходно, — шепчет юноша, прикрыв в полном наслаждении глаза. Майкл, надевая очки для чтения, всё же оглядывает студента, пользуясь тем, что тот в мимолётном забытьи. Он сканирует гематомы, пожелтевшие, медленно сходящие с его тела, затягивающиеся ссадины, острые плечи, одну покрасневшую коленку, выглянувшую из мыльного облака, задерживает внимание на розовых сосках и спускается взором ниже, к животу, скрывающемуся под толщей воды. Боже мой. — С пенкой, — бросает он напоследок, прежде чем уткнуться в книгу. — Как и обещал. Юноша в прострации. Он мечтал о горячей ванне с пенкой, но последние 2 года ему временами приходилось мечтать просто об обыкновенном душе, куда стаями запускают немытых бродяг, ютиться в одной душевой с которыми под ледяными струями было неприятно и даже страшно. В тёплую погоду он иногда мылся в реке, всегда носил с собой свёрток с мылом и маленькое полотенце, и искал бесплатные или бюджетные учреждения, где предусмотрены душевые. Это больницы, благотворительные приюты, общественные пляжи, по праздникам мотели. Он запрокидывает голову, вода приятно охватывает его череп, и он массирует его, разгоняя кровь. Вытягивает пятки, шевелит пальцами, со вздохом тянет спинку и мурлычет, сдувая с ладошки воздушные пузыри. Робинавич хмурится после каждого звука, издаваемого мальчиком. Он закидывает ногу на ногу, меняет их местами, потом ещё раз. Подпирает щёку рукой, облокачивается о стенку, садится прямо. Глаза яростно скользят по буквам, не разбирая их, не говоря о том, чтобы сложить их в слова. Отчаянно пытается сосредоточиться на тексте, и вот уже в десятый раз перечитывает один и тот же абзац. Проклятье. Сам попросил не отвлекать его, но теперь только и ждёт, когда юноша спасёт его из череды тщетных попыток не придавать значения этому абсурду. Уитакер, промычав, выдыхает что-то вроде «я словно на курорте», и даже спрашивать не приходится, чтобы понять, что и там он тоже не бывал. — Так ты... — не выдерживает Робинавич. — любитель послушать музыку? Раздаётся очередное, более шумное барахтанье, но он не оборачивается на звук. — Да. Вроде того. — Вот как. — Можно было и догадаться, доктор Робби, браво! — Хорошая черта для медика. — Он всё же откладывает книгу и смотрит прямо в голубые глаза напротив. Деннис, опустив подбородок на сложенные на бортике руки, улыбался, и в этой позе с переплетёнными ногами напоминал русалку. — Я ценю хороший вкус в музыке. Уголки юношеских губ растягиваются ещё шире, когда он вспоминает плакаты в его комнате, но он лукаво отводит взгляд, когда в сознании появляется виолончель. Ему хочется распросить об этом, но нельзя показывать виду, будто он заглядывал в хозяйские покои без спроса. Робби не понимает причины перемены его эмоций, но это кажется ему очаровательным. — Я тоже. Наступает молчание, и книга норовит вновь оказаться в руках доктора, когда он вдруг не заговорит вновь. — Хочешь, принесу колонку? — Он улавливает блеск в оживившихся небесных омутах. — Включишь, что душе угодно. Только не что-то дикое, пожалей моё старое сердце. — Ручаюсь за ваше сердце, с ним всё будет хорошо. Робби ускользает, усмехаясь иронии сказанного. Ах, если бы. В одном парень был прав, сердце доктора в его руках. Главное, что не буквально. Он возвращается с заветной техникой и, нажав на кнопку включения, оставляет её на компактной этажерке за раковиной. Раздаётся звуковой сигнал сопряжения, и Робби протягивает студенту его телефон. — Смотри не утопи его. — Прежде чем вручить мобильник, он с усмешкой проходит полотенцем по протянутым ему ладошкам, а Уитакер в очередной раз остаётся сбитым с толку тому, как можно быть таким внимательным и предусмотрительным человеком. Наверное, когда твоя работа заключается в том, чтобы бегать по палатам, отзываться по первому зову, как заведённый, контролировать всё и вся, держа в голове все анамнезы пациентов и личные переживания коллег одновременно, учишься замечать детали и предугадывать их. Деннис чувствует странную торжественность, глядя на поисковую строку. Ответственность за музыку, которой ты собираешься поделиться, сродни трепещущему чувству сладкого переживания за успехи ребёнка. По крайней мере сейчас интерн уверен, что первые шаги своего чада родители сопровождают таким же тревожным трепетом. В его голове проносятся все песни, что он знал, и ему хочется мимикрировать под тот образ, каким он наделил наставника, исходя из постеров на его стене. Робинавич не знает, что у мальчика есть козыри, и тот может его удивить. Но нужно начать издалека. Почётное место первой песни получает Марвин Гэй с его песней What's Going On, которую он прерывает на половине, за ним следует ещё несколько песен, таких, для разогрева. Что-то вроде Дороти Мур Misty Blue, Джеймс Браун The Boss, и тогда он решает показать характер. У него есть три кандидата на очереди, но всех их сметает Стиви Уандер. И если до этого Робби хмыкал, оценивающе качая головой, и его в целом располагал к себе вкус студента, когда раздались первые ноты Moon Blue, мужчина не сдержал джазовое и резкое «Уаау!», и это разожгло бушующее алое пламя на щеках студента, губы искривились в почти болезненной улыбке, и он спрятался за бортик. — Ладно, парень, ты начинаешь мне нравиться. — Робби можно было бы пойти в актёрское, ей-Богу. «Начинаешь». — Стиви в твои годы... моё почтение. — Я рад, что прошёл проверку. Теперь могу облажаться? — Да, пожалуй. Только... сколько там эта песня длится? Только через 6–7 минут, не смей переключать. И это были незабываемые 7 минут, потому что Робинавич рассказывал, как играл её с однокурсниками 20 с хвостиком лет назад, когда Уитакер ещё, едва выскользнув из подгузников, соплями обливался. — Кстати... Тебе не нужна мочалка? — Мочалка? — Да, Уитакер, пучок паралоновых волокон, предмет гигиены, слышал о таком? — иронизирует врач и, не дожидаясь согласия, достаёт из шкафчика под ванной пакетик с купленной на всякий случай для особо привередливых гостей. Студент таковым не являлся, но от этого ещё больше хотелось его опекать. — Ничего, что она... розовая? — Нет-нет, ничего... — Деннис принимает предмет, окунает его, и врач указывает на флакон с гелем. Изящная нога выныривает с натянутым носком, и парень мылит её, поджимая плечико, когда задевает ушибы. Затем те же манипуляции проводятся со второй ногой, и Майкл, изогнув бровь, не может перестать пялиться на эти идеальные икры и щиколотки. Пена медленно испарялась, и он старался сесть так, чтобы с его ракурса было меньше видно. На самом деле, ему не составляло бы труда откровенно пожирать взглядом кого бы то ни было так, чтобы ни один мускул его не дрогнул. Он всегда умел любоваться, не показывая это, в его голове могли происходить вещи, вразрез идущие с тем, что он говорил, но тут дело этики. Однако, если парень так наивен и сам не видит ничего дурного, то... в пределах разумного заглядываться вполне можно. «У медиков нет пола», — оправдывает он себя, и внутренний голос тут же добавляет неоспоримое — «вы одного пола, идиот». В любом случае, раз уж Уитакер на пути медицины, то он, похоже, того же мнения. В этот момент Робби замечает, как Деннис неистово натирает так легко краснеющую кожу, отшелушивая затвердевшую кровь и царапая гематомы, отчего начинает хмуриться и шипеть. — Тише-тише-тише, — останавливает он его, кладя руку на плечо. Сейчас это действие приобрело новый окрас. — Нежнее, давай аккуратнее. — Он забирает мочалку, мылит и показывает на руке, каким должен быть нажим. — Вот так. — Оу... — Он выглядит задумчиво, будто ему объясняли, как вырезать аппендикс, и почему-то не принимает губку обратно. — Майкл, могу я вас попросить? — Да? — Потрите мне, пожалуйста, спину. Майкл складывает губы полууточкой, когда брови его ползут вверх, демонстрируя морщины. Нет, его не смущала перспектива в очередной раз позаботиться о нагом теле, хотя это было неожиданным предложением, его смущала невозмутимость студента, который обычно начинал заикаться, если на него просто посмотреть чуть пронзительнее позволенного. При этом он никак не переживал о своей клетчатой заднице, которой светил перед всей больницей, когда менял хирургички как по расписанию. — Не вопрос, — доброжелательно произносит он, и Деннис благодарно кивает, разворачиваясь вполоборота и обхватывая руками колени. Он бережно мылит ему спинку, отмечая, что его ладонь идеально ложится на его лопатку, полностью скрывая её за собой. Когда шершавая материя поскребла по болезненному ушибу, Деннис дёрнулся, вода взболтнулась, и Майкл опустил взгляд на две ямочки над ягодицами, так называемые отверстия Аполлона, которые редко встречаются у мужчин. — Извини, — шепчет он. — Ещё болит? — Нормально, — бурчит парень и словно поправляет себя. — Ничего у меня не болит. — Как скажешь. — Он скоблит ему трапециевидную мышцу и, увлёкшись, отбрасывает предмет, выливая на руки шампунь. Движения его больше напоминают осмотр на вшей, хотя скорее это даже вспомогательный метод реабилитации после сотрясения. Так или иначе, Робинавич вскоре чувствует в своих руках тяжесть расслабленной и упавшей в его хватку головы. И тогда на черед приходит Talking Heads — Sugar On My Tongue, и это было чертовски рискованно, поэтому когда врач глухо смеётся, подпевая, целая гора падает с плеч мальчика. Кто не рискует, тот не пьёт шампанское! Так что за ним идёт тяжёлая артиллерия в лице Vulfpeck — 1612, и тут-то Майкл, что оставил в покое макушку мальчика, и попался. Он навострил ухо, пытаясь понять, нравится ему или нет. И Уитакер, замерев в ожидании, не сводил с него глаз. — Что это? — с нечитаемо настороженной интонацией интересуется он. — Vulfpeck, — неуверенно объясняет парень, смывая оставленный шампунь и ощущая фантомное касание цепких рук. — Это... это идеально выстроенный грув. Здесь всё отлажено. Возможно, звучит несколько нестандартно и альтернативно, но... — Но это круто, — договаривает за него мужчина. Триумф, победа, облегчение. Он прошёл экзамен на ценителя. Теперь нужно шлефануть чем-то... чем-то необыкновенным. Нужно намекнуть на причастность к тем легендам со стенки врача, но тонко, очень тонко и ненавязчиво. Включить сейчас «Лейлу» Клэптона — это будет пулей в лоб из винчестера. Эрика Баду, что была там королевой среди Коэна и Конте, участвовала в трибьют-альбоме с сыном Боба Марли, Стефаном, и одна их песня начинается с его вокала, посреди вступает она, и продолжают они в унисон, и это — In Love With You. Если Робби не знает эту песню, то узнаваемый голос любимой Эрики посреди трека окажется как прозрение, и Деннис уже предвкушал это. Первый гитарный аккорд. Стефан хрипло подвывает. И он чувствует, как вагонетка, загнанная на самую вершину американских горок, покачивается перед сносящим голову падением. Мелодия протекает, вода всё никак не остынет, тело нагревается сильнее, а Робби почему-то улыбается. — And I'm so in love, baby, — внезапно протягивает мужчина и сквозь пение смеётся, когда алеющее лицо студента обескураженно развернулось к нему. Ещё кто кого шокировал! — and I don't care what your mama say. — Вы знаете эту песню? — Это моя реплика, Уитакер. Я обожаю Эрику, и если ты ещё хоть раз попадёшь прямо в центр мишени моих предпочтений, я, остерегайся этого, паршивец, начну обожать и тебя. Поэтому, чёрт возьми, остановись, и если ты начнёшь подпевать партию Эрики своим писклявым голоском, я утоплю тебя в этой ванной. Деннис хихикает, но вообще у него немножко кружится голова, и он не знает, из-за горячей ли воды, или похвалы доктора. — На самом деле, я думаю, мне пора вылезать. — Согласен. — Робби разворачивается на табуретке на 180 градусов и бросает себе на плечо полотенце. — Вставай, придерживайся за меня, кутайся и выходи. Всё звучит предельно ясно и просто. Но тело отяжелело, его придавило ко дну ванны, и конечности не слушались. Он кряхтит и, тревожа воду, пытается встать, давление падает, сковывая его и туманя рассудок. — Деннис, — догадывается по звукам врач. — Тебе помочь? — Ноги... ноги ватные, сейчас... — Он проваливает ещё одну попытку, с плеском и стыдом окунаясь обратно. — Так не должно быть... — Здесь нет твоей вины, помнишь? — Мужчина протягивает руку и, утешающе сжав на долю секунды торчащее колено парня, вынимает заглушку для слива. — Когда вода сольётся, возьмёшь у меня полотенце и прикроешься. Это всё, что тебе нужно, окей? Ты ведь там дышишь? — Да, со мной всё в норме, не нужно драматизировать, — а это уже было довольно капризно. — Сейчас тогда уйду, будешь до утра в холодной пустой ванне спать. — Молчу-молчу... Через минуту, когда резервуар опустел, интерн потянулся за полотенцем и расправил его перед собой, стараясь подолом не касаться мокрого дна. Робинавич развернулся и, что-то выдохнув, по-человечески кутает его. Свив некую эгиду, он берёт его под подмышки, поднимает и прижимает к себе, держа под коленями. Деннис рефлекторно обнимает его за плечи, стискивая в кулаках лямки алкоголички и растерянно мычит. — Гут? Живой? — Робби поворачивает дверную ручку, и в животе расплывается жар, когда вместо ответа мальчик скрывается в изгибе его шеи, утыкаясь в неё носом и что-то робко бормоча. Его сознание, прибывающее в напряжении столько лет, сейчас уплывало в теплую затягивающую мглу, где единственной точкой опоры, что у него была, это широкая грудь, к которой он сейчас так отчаянно, но так спокойно и безрассудно прижимался. — Когда-нибудь я научусь противостоять твоим хотелкам, Уитакер, — выдыхает Майкл, но, подлец, не жалеет, что позволил тому принять ванну. Он несёт его в гостиную и, бросив на диван, секунду оглядывает, как красный и ослабевший юноша с полуприкрытыми глазами ворочается в растрепавшемся полотенце, частично прикрывающем его. Робби, успев за секунду до того, как парень бессознательно разведет ляшку, торопливо накидывает на него одеяло, прижимая ладонь ко лбу. — Ты горячий, — замечает он. И в квартире действительно жарко или ему кажется? — Я могу завтра выйти на смену? — О, Господи, ребёнок, нет! — невесело усмехается он. — Как минимум потому что у меня выходной. Так что у тебя есть два дня, чтобы прийти в себя, а там посмотрим. — Он возвышается над ним, устало почесав затылок. — А сейчас принесу тебе одежду и на боковую.