Бедный доктор

На четвёртый день этого сюрреалистического сожительства наступило их первое совместное утро. Окостеневший от убийственного сна, студент с кряхтящим скрежетом потянулся, недоверчиво зыркнул под одеяло и завопил. — О, Господи. — он схватился за голову, со стоном падая обратно на подушку. — Надеюсь, Робби ещё спит... — бурчит он, когда сознание начинает пробуждаться. На бортике дивана висела одежда. Не аккуратно сложенная в квадратик, а именно неопрятно брошенная, будто уже были попытки воспользоваться ею, но с треском провалились. В ногах у него валяются трусы. Его размера, но... не его. Он их видит впервые. Ну да, его запас белья рассчитан на каждодневную стирку в раковине голыми руками хозяйственным мылом, а тут стиралка должна была пропустить цикл цветной, что была в этом доме редкостью, чёрной, что бывала куда чаще, и на почётном месте тёмной стирки, прежде чем добраться до белой, поэтому доктору приходилось постепенно пополнять запасы гардероба нового соседа. Но почему они лежали в ногах? Натянув их, Уитакер ныряет в серые шорты и белую громадную, растянутую футболку с флагом Америки. Выходит в коридор. Тихо. В поле зрения рвётся новый неопознанный объект, Уитакер насторожённо поворачивает голову влево и видит приклеенную на дверь записку: «разбуди меня». Нет. Деннис сказал, что не будет заходить туда. Ни под каким предлогом. Ни за что. Что-то странное с ним делается там, поэтому всё, что он может предложить, — это настойчивый стук в дверь. Но за стуком не следует никаких признаков жизни за стенкой, и он стучит ещё раз, требовательнее. — Робби! — зовёт он. Тишина. В нерешительности он топчется на месте, кричит ещё раз и наконец отворяет створку. По странному совпадению у него кружится голова. На индиговой постели теперь был бугор, будто туда забрался медведь. Парень медленно шагает вглубь комнаты, продираясь сквозь густой стойкий запах. — Доктор Робби? — почти шепчет он, замерев над спящим. Протягивает к нему руку, трогает за плечо через покров плотного одеяла. Осторожно покачивает, потом чуть сильнее. — Робби! — по слогам чеканит он, забираясь на кровать с коленями. — Просыпайтесь! — он трясёт мужчину, и тот с глухим рычанием переворачивается с бока на живот. Действительно, словно медведь в спячке! — Ну вы же сами меня попросили! — Уитакер кладёт обе руки на выглянувшую из-под покрывала необъятную спину, слабо её шлёпнув. Ладони кажутся безобидными и хрупкими на таком фоне, и он вновь хлопает по ней всей шириной, напрягая пальцы по подобию хлыста и оставляя пару красноватых следов на загорелой коже. Робинавич, свирепо и сонно ворча, заносит на Уитакера подушку, как газету над назойливой мухой. — Майкл! — его чуть не сшибает с кровати, и он переносит вес на руки, нависая над ним сильнее. — Уитакер, — воет спящий. — Дай поспать. — Я тогда не буду вас будить! — когда в ответ слышится бурчание вроде «о чём я тебя и молю» или скорее «да на здоровье», Деннис разочарованно вздыхает. — Ладно, поспите немножко. В комнате вновь царит тишина, только за окном деревья шелестят. Юноша не знает, сколько он так просидел, глядя на сопящего доктора, но это даже правильно, что они наконец поменялись местами. Не только же Робинавичу чужие сны охранять? И всё же, подвижная нервная система молодого студента не выдерживает невыносимо долгих минут тишины, тем более в этой комнате, тем более рядом с этим человеком. Он подминает под себя пятки и наклоняется, прижимаясь щекой к кровати. — Хмуритесь, — улыбается он. — Кошмары снятся? Тот, конечно, не отвечает, и мальчик медленно протягивает к нему руку, невесомо касается выразительного носа, проводит кончиком пальца к залегшей меж сведённых бровей морщине, словно желает разгладить её, очерчивает скулы, пальчик подкрадывается к губам с рвением настоящего анатомического почитателя, но, отдёрнув руку, он вынужден резко подорваться, ведь в этот момент мужчина вытягивается в некое подобие собаки мордой вверх, подняв туловище на руках, и оглянулся. — Чёрт возьми, — из царства Морфея он выходит с голосом, словно из преисподни: хриплым, низким, рокочущим. Он подтягивает таз, пытаясь сесть, одеяло спадает, и он едва успевает ухватиться за жалкий лоскуток, когда его низ живота оголяется в критической близости от паха. — Чёрт возьми, — повторяет он осмысленнее. — Извиняюсь. — Всё... всё в порядке... — пролепетал Деннис, отводя взгляд. Они оба спали в неглиже? И всю ночь их голые задницы разделяла одна стенка. — Что ты здесь делаешь? — всё ещё находясь в прострации, моргает доктор. Но это приятное пробуждение, в одной постели с ангелом, что так очаровательно мялся в его одежде. Интересно, как туго ему приходилось завязывать шорты? И подошли ли ему новые трусы? Хотелось бы узнать. Флаг соединённых штатов рябит в глазах. — Вы велели разбудить вас. — Точно, — он всё же усаживается по-человечески, в позе лотоса, скомкав одеяло между ног. У Робинавича упругая грудь, довольно густо покрытая седоватыми волосками, под косыми мышцами шла полоса завитков волос от лобка, под образовавшимися от сидячего положения валиками виднелись кубики напряжённого пресса, который он, видимо, в полпинка поддерживал с молодых лет. Мужчине наконец удаётся прийти в себя, он проминает лицо жилистыми руками, хрустит спиной, подмечает, как мечутся зрачки отчего-то слегка подрагивающего парня. — Здесь по-твоему йога-студия или что? — хохотнул он, указывая взглядом на ноги юноши в позе лягушки. — Кто бы говорил... — снисходительно вздыхает Уитакер и спешит ретироваться, потому что находиться здесь у него больше сил не было. Майкл его не останавливает, лишь бросает вслед: — Ты есть хочешь? — Могу приготовить, — он оборачивается уже в проёме. — Сегодня моя очередь. — Но... — Не спорь, — почти раздражённо прерывает его завотделением, но так же мягко спрашивает. — Что будешь? — Что-то... — ему понадобилось несколько секунд, чтобы побороть желание возразить и спрятаться. — Простое. Яичница или омлет? — Договорились. _____________ — Ого, — протягивает парень, подходя на кухню через полчаса. — Мы, кажется, договорились об обыкновенных жареных яйцах? — Верно. А что не так? — Майкл непринуждённо усаживается за стол, на котором уже было накрыто: омлет с черри и растопленной моцареллой, ломтик красной малосольной рыбы на обильно намазанном маслом белом хлебе, руккола с песто, и всё это украшено душистой кинзой. В завершение этой картины — спелые румяные нектарины с пушком. — Я пожарил яйца, как и обещал. Вот уж правда, что даже самое обыкновенное явление, будь то блюдо или нечто иное, в исполнении чуткого человека может заиграть новыми красками. Они едят в тишине. В неловкой, сонной и расслабленной. Редкое мычание гастрономического удовольствия вторит усталому басистому урчанию. Деннис пытается вспомнить, чем завершился вчерашний заплыв: «Так, я сходил в ванну. Не смог встать. Робби... Ой, он отнёс меня в комнату, так? Потом... что же потом? Потом потом потом... не помню». — Планируешь посетить Небраску? — прерывает его размышления внезапный вопрос. — Эм... — Уитакер слегка призадумался. — Да, в скором времени. — Сначала нужно... поставить тебя на ноги. Они переглядываются, отчего-то улыбаются и опускают взгляд в тарелки. Юноше кажется, что он слишком шумно жуёт и непозволительно громко глотает. — А почему я... — вновь заговорил он, уже жалея, что открыл рот. — спал... — проглатывает буквы, пытаясь силой вытолкнуть из глотки, но они не даются. — Сон — это генетически детерминированная биологическая потребность, если ты забыл. Думаю, это и есть причина, по которой ты спал этой ночью, не находишь? Или студенты-медики забыли о таком чудотворном явлении? — ехидничает мужчина, вонзая зубцы вилки в форель и интонационно выделяет первое слово следующей фразы. — Или ты хотел спросить, почему ты спал голым? — Да, — смазано кивает юноша. — Я как-то... плохо помню события вчерашнего вечера. Майкл пожимает плечами. — Ты отключился. — Я? — Уитакер икнул, как сломанная игрушка-пищалка. — Ты. По оконному стеклу ударяют крылья потерявшей управление вороны, и они, опешив, замолкают ненадолго. — Но... — Деннис уничтожает в руках салфетку. — Но как? — Как обычно теряют сознание? — Робинавич старается не думать о том, как это было. — Ну... как это было? Ну вот, хотел же не думать. А теперь придётся вспоминать, выбирать то, что будет корректно рассказывать. Перед глазами мелькает лицо юноши, его тело, и доктор прикрывает веки рукой. — Ты лежал и что-то мямлил. Потом, когда я отошёл за этим, ну, — из него наперебой сыпятся короткие гласные и неразборчивые согласные, когда он указывает на одежду. — ты побрыкался-побрыкался и отключился. Как-то так. — И вы решили...? — Знаешь, одевать человека против его воли ощущается не лучше, чем раздевать. — Да, верно вы правы... Кажется, тему закрыли, с завтраком покончено, и они разошлись по своим комнатам, но остался какой-то осадок. Неприятный, непонятный и необъяснимый. Выходные проходят быстро. Они просто друг с другом толком то и не разговаривали, будто за четыре дня они сблизились настолько, что теперь всякие расспросы были бессмысленны и чрезмерны, из ряда вон выходящи. Лишь несколько раз они обмолвились парой фраз. Первый был таков: — Робби, могу я съездить в библиотеку? — Тебе зачем? — Я много пропустил, нужно сделать конспекты, изучить пару тем... — Ты можешь заниматься здесь. — Но учебники? — Учебники? — Майкл оторвался от компьютера, глядя на интерна исподлобья. — В моём кабинете ты найдёшь нечто, превосходящее учебники. — Он произносит это слово брезгливо, с определённой неприязнью. Учебники, вот уж гадость. — Можешь брать любые книги и воспользоваться моим рабочим столом. Только, Уитакер, не бери то, чего брать не следует. — он возвращается к монитору, но мельком оглядывается. — Если, конечно, не боишься последствий. И именно из-за этого диалога все последующие сводились к незатейливому: «Извините, я занят», «Да-да-да... Вы что-то сказали?» и наконец самому животрепещущему и пронзительному «Майкл?», когда в дверном проёме уже никого не было, к тому моменту, как студенту удаётся перестроить свой мозг на посылаемую ему информацию извне. Робби заходил к нему с разными вопросами, предлагал воды, еды, а вечером и пиво. Поэтому, так как выудить ответы было совершенно невозможно, еда и вода оказывались в комнате чудесным образом, а пивом заведующий отделением наслаждался в одиночестве, вернее нет, в компании Блейка, от которого его вскоре стало подташнивать. Даже Уильям Блейк не был таким остроумным и занимательным, как милый фермерский мальчик. Утром понедельника, в 6:49, юноша сидел на переднем пассажирском сидении и, поджав к ушам плечи, сжимал трясущиеся колени. Стук аварийки отбивал последние мгновения тишины. Поскольку в день аварии его одежда была истерзана, а единственный запасной сменный экземпляр сейчас находился в стирке, он оделся в старые севшие джинсы Робинавича, которые ему пришлось подвернуть на три оборота и туго затянуть ремнём, и коричневый джемпер, в котором мужчина редко появлялся на свет, отчего снижалась вероятность, что коллеги узнают этот элемент гардероба и в чём-то их заподозрят. — Всё, Уитакер, — хрипит мужчина. — Иди к остановке, шагай от неё. Если кого-нибудь на ней встретишь, говоришь, что вышел остановкой раньше, чтобы прогуляться. Понял? Парень кивает, открывая дверь. Рукава кофты тут же расправляются, скрывая за собой его до самых кончиков пальцев. — И, Деннис, — он сжимает его за локоть, останавливая на секунду. — Никаких поблажек с моей стороны. Веди себя естественно. И не бойся, катастрофы не случаются волнами. — он сам захлопывает дверь, как только мальчик выходит, удаляясь в сторону парковки. _____________ Сегодня, Тринити знала, выходной холодной, но такой притягательной Иоланды Гарсии, поэтому смена не предвещала ничего такого, что могло бы её взбудоражить больше, чем перспектива проникновения в грудную полость или самостоятельного проведения интубации, однако, когда на горизонте появляется некогда её пациент, теперь переодетый в скраб, ею овладевает нешуточное изумление и неумолимый азарт. — Доктор Робби, — она ускоряет поступь, чтобы сравняться с обладателем гигантских шагов. — Это тот парень? Тот, с разрывом селезёнки? Уитакер, кажется? Робинавич слишком резво обернулся, услышав имя теперь столь значимого персонажа в его жизни и быту. Неужели смена ещё не началась, а к нему уже вопросы! — Да, мисс Сантос, вот только его селезёнка в относительном порядке. — А что же он тут делает? — Проходит ротацию, должно быть? — он выгибает бровь, останавливаясь напротив. — Так что, будь добра, сообрази командный дух. — О, — лицо девушки тронула хитрая улыбка. — Я сделаю всё, что в моих силах. Уитакер же, увидев вдалеке Маккей, спрятался в первую попавшуюся палату. Он был записан на неё и теперь боялся, что получит за преждевременную, несанкционированную выписку и авантюрное участие в работе. — Здравствуйте, доктор, — уставился на него лысеющий тучный мужчина с уткой. — З-з-здравствуйте, да... Перла лишь оценивающе кивнула вошедшему, морально готовясь к перешёптыванию с Принцесс. В общем, утро, так сказать, задалось, и Питт встретил их привычной сумбурностью и молниеносной скоростью. — Так-так-так, что же это у нас здесь? — раздался через треть часа за спиной Денниса женский голос. — Это, мать вашу, второе пришествие Иисуса Христа, никак иначе! У Уитакера, кажется, уже стал подкатывать нистагм в глазу. — Мы знакомы? — сипло вытолкал он из себя вопрос. — Ещё как! — Сантос приблизилась к нему почти вплотную и продолжила тише, многозначительно поглядывая ему то в глаза, то куда-то вниз. — И куда ближе, чем ты можешь полагать. Деннис покраснел, не понимая, о чём речь, и девушка засмеялась, поднимая руки в отступающем жесте. — Не паникуй, ты был без сознания. Я ассистировала в тот день, когда тебя чуть не размазало под колёсами. — она предлагает ему рукопожатие, и тот неловко принимает его, поражаясь тому, с какой силой она встряхнула его руку. — Я Тринити Сантос. О Боже. И Робби уверял, что он поладит с ней?? Сумасшедший. — Я, эээ, я... — мозг застрял на обработке нового знакомства. — Гекльберри. — Что? — Деннис Уитакер, если ты не в состоянии вымолвить собственного имени, не желаешь ли носить иное? Скажем, Гекльберри? — Травма с улицы! — раздавшийся крик медсёстер мигом перетягивает их внимание. — Мужчина около пятидесяти лет, с высоты 3–4 метра! Приземлился на спину. Давление 90/60, пульс 120, сатурация 92! — Мультитравма, — вмешивается доктор Коллинз, сопровождая каталку в палату. Двое студентов следуют за ней. — Приоритет на дыхательные пути, подозрение на пневмоторакс. — Перелом таза, забрюшинное кровотечение, — добавляет Сантос. — Нужно КТ всего тела. — Но сначала стабилизировать, — прерывает её Деннис. — Геморрагический шок, холодный пот, бледность. — Согласна, — Коллинз вновь возвращает себе место у руля. — Сантос, займись дыхательными путями и оцени неврологический статус. Ты... — она смотрит на парня. — Забор крови на группу и свёртываемость. Я беру установку двух периферических катетеров. Когда врывается Майкл, он быстро расспрашивает присутствующих, параллельно оценивая пациента. — У него нарастает дыхательная недостаточность. Клиническая картина напряжённого пневмоторакса. Нужно дренировать плевральную полость и интубировать, — характеризует Тринити. Коллинз распоряжается, чтобы новый парень интубировал под её надзором, на что Сантос ревностно фыркнула. Времени представляться нет, и объясняться тоже. Однако Уитакеру требуется усиленная концентрация в белом пронзительном свете отделения. Он знает, что прямо сейчас Хизер проверяет его, и он не хочет облажаться, и все же не может не прикрыть на секунду глаза, чтобы подавить головокружение от мелькающих огней аппаратуры. Как он пережил ту смену? Должно быть, на адреналине. Доктор Робби затаил дыхание, заметив это, в воздухе повисло напряжение, и Сантос мельком оглядела их, сосредотачиваясь на лице студента. Когда интубация не приносит за собой облегчения, они проводят пункцию плевральной полости во втором межреберье, поскольку на дренаж попросту нет времени. Уитакер предугадывает команды Робинавича, подавая инструменты, и когда раздаётся характерный шипящий звук выходящего воздуха, тот оставляет студентов на попечение Хизер. — Отлично, хорошо, очень хорошо. — прощебетал лишь он на выходе, одобрительно сжимая плечо Уитакера. Дело остаётся за малым. Деннис, украдкой потирая висок, предлагает наложить тазовый пояс, чтобы остановить внутреннее кровотечение. — Верно. Проведём инфузию, ты фиксируешь таз. Сантос, наблюдай внимательно. И Сантос наблюдает. Даже внимательнее, чем требуется. — Стабилизировали? — отдернул штору Робби, который уже нёсся куда-то в крови. — Да, — хором отвечают ему. — Отлично. Везите на КТ. Коллинз, ты мне нужна. Детки, сопроводите пациента? — Да, сэр! Они везут его в отделение реанимации и интенсивной терапии. — Гекльберри, — начинает Сантос. — Ты что тогда, что сейчас выглядишь неважно. — Она произносит это задорно, немного принижая его, однако уточняет с каким-то проницательным напряжением и совершенно серьёзно. — Ты в порядке? — Да, всё в норме, — парень ждёт подвоха. — У тебя шумо- и светобоязнь? — Да? — Сейчас свет и шум действительно он переносил с трудом. Неужели было заметно? — Нет... пустяки. — Так отмахиваешься, будто это твоя фобия. А на деле обычные последствия ЧМТ. Уитакер не находится, что ответить. — Гекльберри, — прозвище уже успело ему надоесть, но что-то в нём было. — Только начало дня и... это твоя первая смена в неотложке? — Вторая. — Э!? А когда первая была? — На следующий день после аварии, — буднично пожимает он плечами. — Да ты что!? — в голосе сквозит смесь восхищения, поражения, беспокойства и даже зависти. — Ты работал сразу как с койки встал? Так ещё и в день стрельбы на Питтфесте? — Да, это было... мощно. — Мужик, Боже, чувак. Ты должен мне всё рассказать, вы сверлили людям мозги? Ну, черепушки? — Деннис изумлённо оборачивается, не понимая с чего бы это, и все же рассеяно кивает. — Почему ж меня там не было! Боже. Ты вообще откуда такой, из Чикаго? — С фермы в Брокен-Боу... — Это был риторический вопрос, — посмеивается она, и тогда до неё в полной мере доходит смысл сказанного. — О. Так ты фермерский мальчик? Да, ты чертовски такой Гекльберри! Странно, но, кажется, интуиция Робинавича в очередной раз оправдалась. С каждой колкостью Сантос в ней проскальзывало всё больше внимательности, а в поспешных выводах и самонадеянных решениях — догадливость и небезынтересность. Абсолютный трепет к делу и состоянию не только здоровья, но и души пациентов, наделённых тяжёлой судьбой. Будто она питала слабость к сломанным вещам. И, соответственно, людям. Не потому ли, что относила себя к ним? ______________

Деннис размышлял о том, как после смены проберётся в заброшенное крыло и заберет оставленные там вещи. Еще он размышлял о том, как горело предплечье от постоянных касаний доктора, о том, как он мог отключиться вчера и что вообще на него нашло тогда в ванной. И было это весьма опрометчиво: вести себя так и тем более думать об этом во время забора крови из вены у госпитализированного алкоголика с панкреатитом. Это был мужчина лет сорока. На фоне абстиненции — отмены алкоголя — у него наблюдалась некоторая нервозность и определённая эмоциональная лабильность. Также он был подозрителен и плохо спал. Наложив жгут, Деннис думает не о том… Его настигает резкий приступ дезориентации. Он теряет фокус и делает довольно болезненный тычок, задевая нервный пучок. Мужчина мгновенно подскакивает, сметая инструменты, и, одной рукой хватая студента за кисть, другой замахивается на него. — Ты что творишь!? Больно! — вопит он. — Прошу прощения, успокойтесь… — Деннис звучит слегка растерянно, но в целом ровно, стойко, уверенно. Ему неловко, немного страшно, но голос, будь пациент в здравом рассудке, вселил бы доверие. Однако этот рассудок здравым не назовёшь. — Ты! Ты это специально! — Он перекручивает в кулаке его воротник, наносит смазанный, но весьма отрезвляющий удар по лицу и отбрасывает его к стене. — Мистер Фиш, я ни в коем случае не причинил вам боль умышленно, — сдавленно выговаривает парень, выглядывая из-за приоткрытой шторы. Он предсказуемо сталкивается с взглядом Робби, который уже через секунду сметает всех на пути, тяжёлым шагом приближаясь к ним. — Щенок! — выплёвывает со страшным презрением Фиш и вскакивает с койки, готовясь напасть на никак не расположенного к драке интерна. Тогда ему преграждает путь фигура, явно превосходящая его по силе и габаритам. — Спокойно, — твёрдо и успокаивающе произносит главврач, сдерживая себя изо всех сил, чтобы элементарно не проехаться кулаком по этой славной физиономии, однако вынужден развести руки в стороны, как бы говоря «я безоружен». — Я доктор Робби, я здесь, чтобы вам помочь. Поэтому, пожалуйста, присядьте и объясните, в чем дело. — Ему приходится играть с ним в пляску шаг-влево-шаг-вправо, когда тот пытается его обойти, и он всякий раз перехватывает зрительный контакт с ним, чтобы буйный и вовсе позабыл о существовании студента за спиной Робинавича. — Он вздумал на меня напасть! — Действительно! Как же это случилось? Уитакер хотел придушить себя или разбить черепушку об стенку. Лучше бы он был трижды избит, чем потерял доверие Робинавича. — Он… он брал кровь… — Ну-ну, — кивает доктор. — Так? — И сделал мне больно. — Ах, вот оно что! Так что ж, такое бывает. Смею вас уверить, это не было нападением. Однако давайте осмотрим вашу руку. — Робби, обернувшись вполоборота, обращается за спину. — Уитакер, как мы договорились, проверь пятую травму. Деннис, который только сумел подняться на ноги, остолбенел. Они договаривались? Вроде нет. Значит ли это, что он все равно должен? Ну конечно должен, почему нет? Робби ему украдкой подмигивает, и тогда интерн совсем теряется. Словно призрак, он выходит из палаты и плетётся на место. — А-а, — останавливают его за плечи. — Тебе что Робби сказал? — Проверить… — он разворачивается к Дане. — пятую травму. — Нет, деточка, тебе в ординаторскую. В пятой травме сейчас тихо. — Да, хорошо… — В другую сторону. — Да-да… И Уитакер с назревающим писком, который вот-вот ударит по перепонкам, бредёт во врачебную комнату, стараясь не сорваться на бег. Открыв дверь, взгляд цепляется за девушку, с которой он сегодня проводил холецистэктомию — удаление желчного пузыря, — но так и не познакомился. Она расположилась на полу, нахмуренно прикрыв глаза. Почувствовав присутствие чужого в помещении, она сняла наушники. — Привет, — поздоровалась она. — Привет, — отозвался он и присел рядом. — Не против? — Нет, — добродушно протянула она. — Я Мел. Мел Кинг. А ты Уитакер? — Э-э, да, да, это я. — Тринити тебя представила и… я не слушаю, что говорят о других, но… она была довольно настойчива. — Надеюсь, ничего плохого? — Она говорит это с усмешкой, но внутри у него все сжималось от нервного напряжения. Вот как. Болтать она умеет. — Напротив, — девушка заразительно улыбается, как-то кивая… так… По-доброму? Понимающе? — Ты переживаешь, да? — Наверное, глупо отрицать. — Я слушаю звуки волн или леса, когда переживаю. Как ты к такому относишься? — О, я… Я люблю природу, я вырос на ферме и… да, хорошо отношусь. Она молча протягивает один наушник, и он молча его принимает. Хоть на минуту он будет слышать шум прибоя, раскатистый и заглушающий его мысли, писк приборов и звон в ушах. Робинавич смещает акцент пациента с факта «нападения» и его обиды на медицинскую проблему, посылая ему знаки, как важно сейчас позволить доктору осмотреть руку, не повредилась ли она. Он заметил маленький синячок, и ему тут же представилось, как студент теряет сознание или в глазах темнеет. Может, у него вновь онемели конечности, как тогда? Выглядел ли он в ту минуту так же беспомощно? У груди колотит, он хочет поскорее закончить здесь. Он подготавливает ему седативное и ампулу глюкозы. — Донни, — шипением подзывает он медбрата. — Возможно, понадобится диазепам. И позови санитаров для сопровождения в палату наблюдения. — На Уитакера напали? — Выполняй, — сквозь зубы цедит доктор и тут же покидает палату. — Где он? — В ординаторской, — откликается Эванс, даже не оборачиваясь. — Ты направила? — Она кивает. — Ты золото! — По пути ему встречается Мелисса, которую он едва не сшибает. — Порядок? Извини. — Но, кажется, она в слишком хорошем расположении духа, чтобы обратить на это внимание. Уитакер по-прежнему сидел на полу и, увидев вошедшего, мысленно перекрестился. Сейчас ему влетит. Лицо Майкла преображается, как только он его видит, и, закрыв дверь, он садится перед ним на одно колено. — Ударил? По голове? Покажи, где. Тошнит? Как глаза, не двоится? Деннис обескураженно зыркает, бормоча что-то неразборчивое. — Это случилось потому, что тебе стало плохо? Голова закружилась, когда иглу брал, да? Или затекла рука? — Боже, — он мотает головой. — Не знаю. — Уитакер, ты что, головой приложился? У тебя память отшибло? — Нет же! Просто… Вас это беспокоит? — А что меня сейчас, блядь, должно беспокоить? — Пациент??? — чуть повышает голос юноша, вопрошающе поджав плечики. — То, что я опять облажался? — Облажался? Так, стоп. — Робби прикрывает глаза рукой, разминает переносицу, вдыхает и кладет ладонь на колено интерна. — Ты ж не перепутал желудок и кишечник, не смазал ожог маслом или, не знаю, не провел недостаточную антибиотикопрофилактику? Ты немного промазал, но главное, что не скальпелем, а иглой. Просто грубый укол, такое бывает даже через десяток лет практики! В его анамнезе ничего не говорилось об агрессии. Никто не предупредил, что он может быть буйным. И никого не было рядом. Знаешь что, Уитакер? Только не зазнавайся, хотя ты вроде на такое не способен. Ты обладаешь хорошими задатками, и мне нравится, как ты поработал тогда. И у тебя, знаешь ли, крепкая психика, сейчас она в крайне угнетенном состоянии, и да, ты немножко… В общем! Робинавич, продолжая говорить, не останавливаясь, параллельно переключается на проверку затылка, вертит и мнет в руках кудрявую макушку, раскрывает веки, приближается, чтобы осмотреть зрачки, поправляет челку и задерживает два пальца на артерии. — Ты способен переносить жуткие вещи. Просто жуткие. И это тебе пригодится. Но! Если ты. Будешь. Гнобить себя. Ты не выдержишь. Ясно? Неделю назад ты лежал здесь, как пациент, и мы серьёзно рисковали тебя потерять. Неделю, Уитакер, просто вдумайся! Поэтому подожди немного, месяц, два или три, но это закончится, ты почувствуешь под ногами почву, и рука наловчится. Сотрясение проходит постепенно, Уитакер, по-сте-пен-но. Я понимаю, тебе стыдно, сейчас ты и виновник, и жертва. Но удар по голове человека с ЧМТ для меня серьёзнее, чем задетый нерв в венке. Вина — хорошее чувство. Оно воодушевляет нас становиться лучше и исправлять ошибки. Но не ругай себя. Для критики и бичевания у тебя есть твой куратор, твой начальник, я. Не выполняй мою работу, идёт? — Он слегка посмеивается, заглядывая прямо в голубые грустные глаза. — Если ты действительно ошибёшься, я буду первым, кто тебе об этом скажет. Сейчас ты учишься. И хорошо справляешься. Уитакер не отрывал от него взгляд. Он попал в какую-то чудесную страну, в Зазеркалье, или каким чертом он заслужил такое отношение? Это был не первый их подобный разговор. Но неужели то не было разовой акцией? — То есть я… — уголки его губ боязливо потянулись к ушам. — молодец? — Да, Уитакер, — выдыхает Майкл. — Иными словами, ты молодец. Деннис гордо расправляет плечи, его глазки оживляются, а лицо трогает нелепая, но такая счастливая улыбка. — Всё, Уитакер, а теперь иди и докажи, что я не зря взял тебя сегодня с собой.