Бедный доктор

Если бы Питт был газетой, то во всех заголовках с самой первой полосы красовалось бы заглавными торжественными буквами: «ДЕННИС УИТАКЕР», и каждое издательство настаивало на сенсационности своей новости: ДЕННИС УИТАКЕР — МЕДИК В ШКУРЕ ПАЦИЕНТА! В ДЕНЬ СТРЕЛЬБЫ НА ПИТТФЕСТЕ ИНТЕРН С РАЗРЫВОМ СЕЛЕЗЁНКИ (никакого разрыва не было!!!!!) ВЫДЕРЖАЛ 15 ЧАСОВ НА НОГАХ И ПОДДЕРЖАЛ ГОВОРЯЩЕГО С МУЛЬТЯШНЫМИ ЖИВОТНЫМИ ГЛАВВРАЧА В ИМПРОВИЗИРОВАННОМ МОРГЕ! БЕДНОГО УИТАКЕРА ОБОСАЛИ! ДЕЛАЕМ СТАВКИ, КАКИЕ ЕЩЁ ТЕЛЕСНЫЕ ЖИДКОСТИ НА НЁМ ПОБЫВАЮТ? А ГЛАВНОЕ — ЧЬИ? СБЕЖАВШИЙ ПАЦИЕНТ И ПРИБЫВШИЙ СТУДЕНТ — ОДИН ЧЕЛОВЕК? И так по нарастающей. Маккей он всячески избегал. Когда они впервые оказались в одной палате, она вдруг замерла, чуть не выронив рашпиль. — Хей, — протянула она тогда на высоких нотах, прищурившись, но тут же вернула внимание к многооскольчатому перелому с выступающим из раны острым обломком кости. Сердце Денниса в ту минуту нещадно забилось, и впоследствии он чувствовал, как кожу прожигает чужой подозревающий взгляд. Когда операция была окончена, он вылетел из помещения в молитве найти нового пациента, прежде чем столкнулся бы с ней. Благо, Кэсси работала в выходные, и после второй их совместной смены, проведённой в нервных салочках, наступили её долгожданные дни отдыха, в которые «виновник» мог выдохнуть с облегчением. Однако чем дольше он отсрочивал допрос, тем больше нюансов она выведывала не из первых уст. Что было чревато. Одно из их пересечений оказалось на грани: Уитакер шел по коридору с Сантос по направлению к зоне амбулаторного приёма, и за поворотом их неожиданно настигли Маккей с Джавади. — Крэш! — приветственно кивнула ей Сантос и перевела взгляд на её наставницу. — Здрасьте. У Денниса, кажется, кишки завязались в бантик, а вселенная сжалась до крохотного импульса в левом глазу, изводившего психику парня ритмичными непроизвольными подёргиваниями. — Здрасьте, — повторила за ней Кэсси, не сводя взгляда с этих самых измученных тиком синих глаз. Виктория и Деннис безучастно проблеяли невнятное приветствие, неуклюже отсалютовав друг другу рукой. — Знаете, что ряды нашей студенческой диаспоры пополнились? — она ткнула в своего спутника, дружески повиснув на его плече. — Представься, Гекльберри. — Да, наслышаны, — отозвалась Кэсси. — И до боли знакомое лицо. Кровь вскипела в жилах, пульсация света колебательными движениями дробила мозги и зрение побледневшего студента. — Ну, что молчишь, звезда немого театра? — не выдерживала подруга и, цокнув, презентовала его, словно на арене цирка. — Деннис Уитакер! Сердце провалилось в пятки, по законам драматургии на голову Уитакера непременно должен свалиться оборвавшийся с лебёдки рояль. И это было бы совершенно справедливо. — О, скажи, это правда, что ты, ну... работал с разорванной селезёнкой? — подала голос Джавади. — Что? С моей селезёнкой всё в порядке! Там просто небольшой бугорок... — О чёрт, Деннис, тебе следовало остановиться. Что ж. Сдался с потрохами. — Неужели? — закивала Кэсси. — Очень занимательно. Робинавича, что наблюдал за этим актом издалека и думал, что ребятки здорово поладили, вдруг кольнула верная и безошибочная интуиция, которую он за последние пару десятков лет научился беспрекословно слушать. Вот так спасся Уитакер, откликнувшись на зов главврача, но ведь Робби не сможет всегда быть рядом. __________________ — Робби! — раздавалось эхо раскатистого протяжного клича по всему отделению всякий раз, когда Эббот, лишь ступив ногой за порог Питтсбургского травматологического медицинского центра, подмечал силуэт заведующего отделом. — Ты от меня не сбежишь! — Чёрт, — каждый раз ругался Робби, поторапливая Денниса. — Бежим, до встречи на остановке. — Но-но-но... — Уитакер даже не спрашивал, почему тот избегал друга, он просто хотел забрать жалкие пожитки из заброшенного крыла и стереть все улики. — Мне нужно, э-э... в туалет! — Дома сходишь, — мужчина подтолкнул его за поясницу. — Без моей приглядки он тебя выдернет на пару слов, даже если в этот момент ты будешь мочиться со спущенными штанами. Так и прошла эта неделя. Да. Жизнь Робинавича разделилась на две части: нынешнее и всё, что было за пределами этих двух недель. Когда они возвращались из Питта, Майкл наблюдал и много выучил: Уитакер чистит зубы, как и сам он, перед завтраком, делает он это так тщательно, что, когда натирает задние моляры, не может сомкнуть губ, и паста стекает по подбородку и рукам; чаще он спит на боку, на правом, расположившись ближе к стенке; когда он ждёт у остановки «Тойоту Соарер» первого поколения, рестайлинг Z10, то переминается с ноги на ногу и тревожно оглядывается, а потом, запрыгивая в салон, забавно выдыхает и улыбается, словно ему удалось выполнить невероятную миссию; в больнице он никогда не перечил куратору, хотя тот бывал с ним строг и категоричен, и ни слова не говорил о чрезмерных касаниях, пусть иногда и смотрел на тяжёлую руку на своём плече, будто это какой-то самостоятельный и неизведанный объект; а по возвращении домой он скрупулёзно намывался как полевая мышь в сезон слякоти. Так и не скажешь, что этот чистюля 20 лет делил стойло с коровами, а после выживал в самых грязных уголках Питтсбурга. Ещё, за этим Майкл наблюдать не любил: Уитакер имел успех среди сотрудников. А точнее, сотрудниц. Ну, конечно, молодой парень, ещё и у всех на языке. Честно, мужчине было страшно предположить, отчего тот с Сантос так быстро сдружились, и не точит ли она на него зуб. По поводу Мел и Виктории он почти не переживал, но вот кого он иногда не мог выбросить из головы, так это Ким. — Ким, — кряхтел он перед сном, зарываясь в одеяло. — Ты такой классный, Уитакер. — он передразнивал её тоненьким голосом и вздыхал, устало растирая лицо руками. Бесспорно, это тупая жгучая ревность, которая, возможно, не имела почвы, и совершенно точно не имела права на существование. Заикнуться о том, что Ким явно была старше мальчика, было бы просто глупо с его стороны, поэтому, возможно, она даже послужила бы хорошей парой Деннису. — О, Господи, — простонал он, представив, насколько неорганично он бы смотрелся с ней в постели. Ему даже стало немного забавно. И в то же время, если замазать в всплывающих образах женщину, оставались весьма приятные картинки. __________________ — Ты уверен? — в карих глазах, что в больнице были цветом чёрного кофе, а здесь, на рассеянном свету солнца, выглядели почти янтарными, отразилась неизвестная тоска, и в этом взгляде словно растопилась тёплая карамель. — Да, — юноша, лёжа на животе, болтает ногами и почти дотягивается пяткой до запрокинутого назад затылка. — Давно пора. — Я не уверен в твоём самочувствии. — Всё это действительно так чертовски напрягало. И пугало. Ужасно пугало. — Я крепкий, доктор Робби, к тому же в этом нет ничего такого, — он подтягивает таз и сбрасывает с дивана ноги. Поднимается, делает пару шагов, наклоняется за рюкзаком. — Я просто навещаю родных, только и всего. — Ты проведёшь в дороге 16 часов. С крайне сомнительными попутчиками. — Я вздремну за это время. И такой способ — самый оптимальный, ни разу не подводил. Робби немного молчит, обдумывая, каково это. Быть в дороге с незнакомцами, в одном салоне, 16 часов. Деннис подходит к креслу, на котором сидит мужчина, и выжидающе складывает руки на боках. — Я отвезу тебя, — заключает Робби. — Исключено, — губы парня слегка дрогнули, но голос был ровным, совершенно убедительным. Убедительным за счёт сквозящего в нём сомнения, которое было невозможно опознать. — Они устроят что-то вроде семейного застолья, разве оно вам надо? Доктор хочет возразить — может, и надо, может, ему плевать, может, он этого хочет, но кто он такой, чтобы навещать его семью, знакомиться с родителями, есть с ними за одним столом? Ему бы хотелось их увидеть, пожать руку его отцу и в эту секунду взглянуть ему прямо в глаза. У его братьев такие же синие радужки и шелковистые волосы? Робби представляет трёх Уитакеров, на сколько? На 5, 7 и 9 лет старше. Ему бы хотелось пройтись вдоль озера, послушать щебетание птиц и дыхание леса. Хотелось бы увидеть альбом с детскими фотографиями, комнату, в которой вырос Деннис, кровать, в которой он спал, возможно, спать на полу в этой комнате. Подле Денниса. Охраняя его сон. Это бессмысленно и самонадеянно. У них просто взаимная выгода и сожительство, всё. — Дремать при посторонних опасно, — всё же возражает он. — Всегда так делаю, и вот я целый и невредимый. — Тут как посмотреть, — вздыхает мужчина. Невредимым его не назовёшь. — Ты слишком доверчив. — Я!? Я вообще никому не верю! — Уитакер гордо тычет указательным пальцем в грудь и отшагивает, падая обратно на диван. — Это тоже не есть хорошо. На комоде остывали две армуды с зелёным чаем, его они пили только перед сном, окно сетью застелило танцующее торнадо птиц, из соседней квартиры доносились ломаные попытки сыграть прелюдию Шопена, опус 28, номер 4, пока в доме напротив мигали неоновые огни и колотили биты. — Деннис, — зовёт Майкл. — Деннис. — он протягивает буквы, но, когда тот не отвечает, дотягивается до него и дёргает за щиколотку. — Деннис! — Ну что? — Что не отвечаешь? Уитакер приподнялся, и Робби усмехнулся тому, как тот многострадально свел брови: — Задумался. — Ты сейчас собрался выезжать? — Тот кивнул. — Подожди минуту. — Уткнувшись в телефон, Робинавич искал там что-то минут пять, иногда хмурился и выдыхал, благосклонно принял армуду, протянутую ему белыми пальчиками, махом опрокинул в себя трижды остывший чай и воскликнул. — У тебя есть пятнадцать минут, вставай! — Я уже собрал вещи. — Их было немного: щётка, отданная Робби, трусы-носки, купленные им же, подаренный всё так же им худак и одолженная у него бутылка воды. Обычно, навещая ферму, он оставляет там свои вещи и забирает другие. Новых не покупал. — Тогда поехали. — Куда!? — Сюрприз, Уитакер, сюрприз. __________________ Огни фонарей смешивались в одну сплошную линию, Джей Кейл умолял вызвать ему доктора, пальцы, обхватившие лямку рюкзака в ногах, дрожали и отбивали сбитый ритм по ремню. — Почти приехали, — в шуме машин мужской голос был почти неслышен и казался глухим и рокочущим. Полчаса они двигались по западному направлению трассы Пенн-Линкольн, пересекли мост Форт-Питт, и там показался Питтсбургский интернациональный аэропорт. Глаза юноши округлились, он с паникой, граничащей с восхищённым трепетом, обернулся на доктора. — Нет, — не веря, он медленно отрицательно покачал головой. — Да, Уитакер, — в тоне отразилось явное веселье. — Я не хочу, чтобы ты посапывал в замкнутом пространстве, где есть больше чем один, но меньше, чем три человека. Что, если попутчики сойдут раньше, и ты останешься с водителем один на один? У них нет никакой лицензии, терять с ними бдительность опрометчиво. — Но иначе ведь дорого! — Это не деньги, детёнок, не для меня. — Внутригосударственные рейсы действительно не были дорогими, но даже если бы они стоили как путёвка в Монако — неважно. Бедное старое сердце не выдержит тех переживаний, которые его будут сопровождать на протяжении шестнадцати часов, пока он не получит долгожданное «доехал» от мальчика. Так что, если уж он не заслужил сопровождать его лично, то пусть хоть всё будет красиво. — К тому же я уже купил билет, поэтому даже не пытайся отговорить меня. — Но... аэропорт, я... Я никогда не летал на самолёте... — О, — сворачивая на бесплатную парковку, он бросил взгляд на Уитакера, сдерживая уголки губ, что так отчаянно стремились к ушам. Это было немного грустно, так отчаянно, но адски мило, от этого хотелось возложить весь мир к этим худеньким ножкам, прошедшим такой трудный тернистый путь. — Всё бывает в жизни в первый раз. __________________ Грохот багажных тележек о стыки плитки, цоканье каблучков, шелест сменяемых букв на механических табло, эхом разлетающийся детский плач, чей-то кашель и смех, гудение авиационного двигателя, звуковые оповещения, многоязычный ропот толпы — всё слилось в расстроенный оркестр. Перед глазами рябили неоновые вывески бутиков, выглаженная форма стюардесс, тянущих за собой чемоданчики, панели источали синий свет. Холодный воздух кондиционеров разносил запах коньяка вперемешку с дорогим парфюмом и дешёвым кислым кофе. Бесконечные ряды сидений заполнились толпой, кто-то уснул в чудаковатой позе, после которой будет ломить всё тело, пищали приборы и сканеры, гомон вихрем путался и чеканил по монументальным бездушным стенам. Деннис чувствовал себя ребёнком, которому вкололи ударную дозу кофеина, и теперь всё кружило перед глазами, в груди колотилось сердце, стоило ему отвлечься, как в него уже врезался эмигрант, рискуя сбить его с ног, и юноша, запыхиваясь, подбегал к его сопровождающему и крепко хватал большую, надёжную лапу. Робинавич спокойно и по-бытовому скользил меж толп и коридоров. Он привык к ощущению пространственной лиминальности и безвременья, что царило во всех аэропортах мира. Направляясь к стойке регистрации, он поглядывал, как Деннис то отчаянно цеплялся за него, то отставал, и тогда Робби слегка замедлял шаг, едва заметно. — Пришли, — он остановился и взял Денниса за плечи, встряхнув его. — Слушай внимательно, детка, и запоминай. Ты пройдёшь регистрацию, я буду рядом, и говорить буду я, дальше тебе выдадут билет и подскажут, куда идти. Там я тебе уже не помогу, но не бойся спрашивать у прохожих. Нет. К прохожим не подходи, к сотрудникам. Так вот, план какой. Через... — он взглянул на наручные часы. — пятьдесят-пятьдесят пять минут твой рейс отправляется, американская авиалиния, полёт три часа, немного поспишь. До Далласа. Там у тебя пересадка. Робби вынимает пару купюр и всовывает их ему в задний карман джинс, без задней мысли хлопнув пару раз, отчего брови юноши домиком поползли выше обычного. — Перекусишь между рейсами, только быстро, у тебя будет 45 минут, и тогда ты уже будешь лететь в Тексарканы. Всё это займёт пять часов, Уитакер, пять спокойных часов в мирном ночном небе. Я уже забронировал трансфер, на случай задержки самолёта, с небольшим запасом. В 3:15 тебя будет ждать машина, я скину тебе её номер. С таким водителем можно не беспокоиться, ещё 90 минут — и ты будешь в Брокен-Боу, уже на рассвете, ночные дебоширы к этому моменту, как правило, уже в нокауте. Если рейс сильно задержат или что-то пойдёт не так — звонишь мне, я заказываю другой. Не садись в первую попавшуюся машину. Всё запомнил? Деннис остолбенел и даже не мог выговорить слова благодарности, в глазах застыло что-то нечитаемое. — Доктор Робби, — шепчет он, оглядывается, а глазки становятся совсем жалостливыми. Он становится на цыпочки, хватаясь за толстовку врача. — Я... — немного отстраняется, чтобы взглянуть в неосуждающие карие глаза, и произносит так, словно он делится самой страшной тайной на земле. — Я боюсь высоты. Робинавич машинально придерживает его за талию и немного молчит. Потом пропускает несколько коротких кивков и наконец улыбается той самой улыбкой, которая заставляет мальчика выдохнуть и на секунду забыть о грядущих переживаниях. Рядом с этим человеком он чувствует себя в совершенной безопасности, и его префронтальная кора атрофируется. — Деннис, — мужчина проводит большим пальцем по румяной щеке, поправляет чёлку и круговым движением разминает межбровье над переносицей. — Авиаполёты несоизмеримо безопаснее автопутешествий. Здесь люди отвечают за твою безопасность, а катастрофы в небе случаются значительно реже, чем на дороге. Тебе ли не знать, а? — он утешительно проводит по его предплечью, стараясь всё свести к шутке, но не добавляет «самолёт, в отличие от машины, тебя не собьёт». Уитакер неуверенно махнул головой, и каждый кивок становился решительнее, пока он не зажмурился, надрывисто выдохнув. — Тише, Деннис, посмотри на меня. Он вертит носом, не в силах разомкнуть веки. Жмурится до белых пятен, которые расплываются прямо на всплывающих образах братьев, высокого раскидистого клёна и тугой бичёвки. Щиколотки сводит фантомной болью, и, задохнувшись воздухом, он утыкается в широкую грудь напротив. Робби кладёт руку ему на затылок и проводит по спине. — Деннис, — когда он так прижимается к нему, голос кажется исходящим из души и вливающимся в сознание мальчика, будто он слышит его изнутри. — Я могу лететь с тобой. Со мной тебе не будет страшно? — Тот не отвечает, потому что, конечно, не будет, но как можно позволить себе к такому привыкать? Да и признаваться в страхе — это страх. — Ну или, хочешь, ну его эти самолёты, я тебя отвезу. Только, пожалуйста, никаких попуток. — Не надо, — гнусавит юноша и чувствует, как ткань на груди мужчины нагревается от его поверхностного частого дыхания. — Тогда давай ты попробуешь. Когда окажешься дома, ты будешь счастлив, что преодолел этот страх. Я обещаю, что ты будешь в безопасности и всё пройдёт хорошо. Ты мне веришь? — Мужчина терпеливо берёт в руки его лицо, направляя его к себе, но тот не поднимает взгляд. — И потом, Деннис, я буду тобой очень горд. Если ты справишься, я буду считать тебя молодцом. И я верю, что ты справишься, меня ведь не подводит моя интуиция? Скажи, разве я могу ошибаться? — Не можете, — Уитакер наконец устремляет к нему взор. — Тогда вперёд. __________________ Тоска обрушивается на Майкла Робинавича, как только он возвращается в пустую квартиру. Тишина кажется оглушительной, а отсутствие этого фермерского мальчишки, к которому он так привязался за эти жалкие пару недель, сдавливало лёгкие и виски. Естественным ванильным ароматом с нотками пряного сладковатого цветка миндаля был пропитан каждый уголок. Особенно, разумеется, гостиная и ванная. Сердце сковывает чувство, что жить без него в этом доме стало бы невыносимо. Бессмысленно и пресно. Ноги ведут на кухню, а там — фарфоровое блюдце с золотистым орнаментом, а в нём — надкусанный юношей нектарин. Мужчина, словно боится разрушить шлейф присутствия Денниса, словно тот может раствориться, как иллюзия или летний бриз при смене дня на ночь, едва касается кончиками пальцев мягкой кожицы и места укуса. Убедившись, что всё осталось неизменно, он берёт в руки плод и медленно вонзает зубы в мякоть по пунктирной линии, оставленной резцами мальчика. Язык вкушает сладость, и сладость эта необыкновенна. Расположившись на диване, он предаётся воспоминаниям. Сколько всего успело произойти на этом самом месте. Седоватым лысеющим затылком он наслаждается фактурой ткани наволочки, на мягких дёснах он ещё осязал языком душистую медовость. Фатиновые занавески мягко пропускали свет белых фонарей, в комнате люстра осталась погашенной. Робинавич улавливает запах и представляет, что вкус, вероятно, будет походить. Персиковый подтон кожи и грустные синие омуты. У Уитакера явно не было привычки распускать слёзы, от этого его глаза всегда выглядели заплаканными, будто по умолчанию беспрестанно сдерживаемая им солёная влага накопилась в них настолько, что находила себе выход, не покидая пределы уголков глаз. Будто запрещая её выпускать, она прорывалась, даже когда и причин не было. Голос дрожащий и очаровательный, как и весь он. После горячей ванны на контрасте с прохладным воздухом чувствительная распаренная кожа была восприимчивее, розовые соски затвердевали. — Как это было? — спросил тогда Деннис за завтраком. Как он потерял сознание? Что ж, очень мило. Робинавич вспоминает махровое полотенце, как оно терлось и сползало. Как маленькие руки по своей неосторожности сами с себя его отдернули. Как он потерял сознание? Ну, нет, нет никакого смысла вспоминать. — Майкл, — его хныканье словно разносилось прямо сейчас, под ухом доктора. Он помнит холодный нос, уткнувшийся в его горячую шею, помнит растерянное испуганное мычание. Вот как, он забоялся оказаться на руках, потому что не выносит высоты? И он спрыгивал с первого этажа. Удивительный мальчик. Или удивительное явление адреналина, не имеет значения. Рука тянется вниз, к пульсирующему давлению в брюках, сжимает сквозь ткань, и сдавленный вздох полного облегчения слетает с его уст. Так как же он потерял сознание? Мягкая кожа покрывалась мурашками, веки скрыли за собой затуманенный взгляд, ноги подрагивали, а замёрзшее тело изогнулось в последний раз, прежде чем успокоиться. Такой чувствительный. Робинавич расстёгивает молнию и высвобождает налившийся кровью обрезанный член. Шершавая рука проводит вдоль ствола, обхватывает и наращивает темп, начиная с незатейливого, с ровным пульсом. В тот день Деннис лежал перед ним такой открытый, по обыкновению беззащитный, совершенно наивный и желанный. И Робби с минуту обволакивал его тягучим взглядом, запечатлевая в памяти всё, что сейчас воспроизводил. Он надавил на его нижнюю губу, отвёл её в сторону, слегка приподнял верхнюю, оголяя клыки. Всей шириной ладони, разведя пальцы, как пианист, он мог ощупать всю его грудную клетку разом. Но он довольствовался тем, что провёл ею по рёбрам, очертил солнечное сплетение и остановился на сердце, отмечая его биение. А сев подле него, он взял его ногу и, положив себе на бедро, стал разминать. На пальцах образовались глубокие узоры от долгого нахождения в воде, а забитые мышцы икр немного расслабились и обмякли. — Майкл, — проскулил он тогда, и врач на секунду насторожился, не очнулся ли он. Однако нет, он звал его без памяти. И это кружило голову. Губы мужчины мягко, с невыносимым обожанием и нежностью коснулись его стопы, он думал одеть его, но... Как потом себя оправдать? Лучше считать, что он и вовсе его не видел таким. Он ничего не сделал, не преступал черту больше ему дозволенного, но сейчас, когда Уитакер был далеко, вступала в свои права фантазия, и он мог представить, что произошло, не будь у него чести, этики, выдержки и, хоть и почти убитой ангелом, мудрости. Откинув голову, Робинавич представляет, как замечательно выгнул бы спинку мальчик, усаживаясь перед ним на колени. Представляет порозовевшие маленькие губки вместо своей руки и как тот будет смотреть своими милыми глазками снизу вверх, ища одобрения в лице наставника. Возможно, скорее всего, Деннис никогда не был с мужчиной, или был, но не делал минет, но Майкл был бы мил с ним и хвалил, в красках описывая, как хорошо справляется его мальчик, как замечательно сжимается его горло и втягиваются щёки. Робинавич был бы доволен от одного вида своего члена в этом рту, ему хотелось кончить лишь от того, как красиво бы Деннис смотрелся, как пропускал тихие или громкие вздохи всякий раз, когда он выходил из него. Рука непроизвольно ускоряется, и доктор думает о том, что, если бы Деннис выдержал такой темп, то начал бы скулить и всхлипывать вокруг его члена, глаза наполнились бы слезами, и в этот раз он не смог бы их сдержать. Его подчинённый будет плакать только для него. Когда живот напрягается, движения становятся хаотичными и нещадными, на этом моменте он бы уже откровенно вытрахивал рот студента, по губам которого стекла слюна, как обычно стекает паста. Уитакер такой милый, когда его пачкают, и с ним это делают так часто. Доктор кончает, воображая, как ангел слизывал бы его сперму, испачкавшись в ней, как он хныкал, пытаясь потереться об ногу наставника и привлечь его внимание к себе. О, Майкл сделал бы для него всё. Прежде ему, конечно, не доводилось дрочить на своих интернов. Видимо, никогда не поздно начать, ведь всё бывает в жизни в первый раз.