Бедный доктор

Шум доносился до перепонок, словно Деннис находился в вакууме и отчаянно пытался из него выбраться. Он контужено потирал горячие сухие руки, не осязая этого прикосновения, но при этом слишком остро чувствуя их, будто кровь вскипела, вены вспухли, а конечности заломило. Самолет с грохотом двинулся по взлетной полосе, он сидел у окна и видел, как крыло, ровно как прицел ружья, меняло ландшафт за собой. Раздался звуковой сигнал, выделяющийся из общего гула, а за ним последовало шипящее оповещение бортпроводниц с помехами. Вдруг сердце вжалось в ребра, мозг стукнул по черепной коробке, легкие сжались в два лопнувших комочка, и земля стала стремительно отдаляться, приаэродромная территория превратилась в маленький квадратик, а поля в решетчатые узоры. Трудно пробивавшийся сдавленный вздох вытолкнулся из глотки надрывистым свистящим скрежетом, который раздирал глотку и сотрясал холодный воздух салона. Уши заложило сразу, капилляры расширились, разгоняя краску по лицу, казалось, что душа покидает тело, чисто физически, точно его кожные покровы расслаиваются, как лазанья, а лоб проминается к затылку. Момент был настолько знаменателен, пугающим столь же, как и захватывающим, что Уитакера одолело желание разделить эти впечатления с кем-либо, найти свидетеля, привлечь к значимости события, и он резко обернулся к соседу, проверяя, поражен ли тот так же, как и сам юноша. Однако пожилой мужчина со скрюченным носом, ярко выраженной перегородкой, насупившимися сычьими бровями под массивными надбровными дугами и сложенными в тонкую линию губами, цинично опущенными на подбородок, сидел неподвижно, не подавая никаких признаков жизни, будто все это было для него пресной обыденностью. Мальчик расстроенно отвернулся, осознавая, что воздушное судно уже рассекло облака. Он задохнулся. Ведь в белой воздушной материи он ощущал себя вне пространства, вне этого мира, где-то среди ангелов, ближе к Богу, но от этого спокойнее не становилось. За туманом не существовало ничего, ни звезд, ни земли, ничего, и подобное чувство отдавалось в душе тоскливой безвыходностью. Когда самолет вырвался из-за клуба рассеянных пышных облаков, ему открылся вид на сведенные в сетку огни, города предстали системой фонарей и миганий, дающей корни от центра к берегам океана. Щиколотки закололо, он резко откинулся на спинку сиденья, вжимаясь в подлокотники. Медленно опускает пальцы на внешнюю сторону бедра, где когда-то хлыст оставил след, и до боли сжимает, пока силы не покидают его, и тогда он водит круговыми движениями, успокаивающе, маниакально, бессознательно и отчаянно. Нужно открыть глаза. Не позволять образам всплывать в сознании. Но вид дребезжащих деталей сидений и далекой россыпи мерцания выбивал воздух из легких, накрыла тошнота. Нельзя быть не в реальности, не в бессознательном. Музыка. Он рыщет по карманам, ища наушники и телефон. Старый «филин» рядом недоверчиво медленно зыркает на загоревшийся экран в руках мальчишки и многозначительно усмехается. — Вышки на такой высоте не работают, — хрипло выплевывает он, потряхивая головой. — Блютуз создает помехи для пилотов, сынок. — Что!? — для Уитакера это прозвучало как приговор. — Включи авиарежим. А то треснут. Скоро выдадут проводные. — Господи, — шепчет мальчик, потому что если подаст голос, он точно дрогнет и надорвется. — Спасибо, сэр. Сэр. Ах, если бы сейчас здесь был Робби. Мысль эта обожгла, стыдно и неправильно. Зависеть от других людей — ошибка, глупая и уродливая. Полагаться на них, верить, что их благодетель не мимолетна. Такая нелепица. «Филин» больше не спрашивал, не летает ли парень впервые, не интересовался, почему его руки так сильно дрожат, отчего дыхание сбитое, а по виску стекают холодные капли пота, не видел застывшего в глазах ужаса. Он больше не поворачивался к нему, не реагировал, если застрявший в горле ком заставлял юношу закашляться или выдохнуть слишком громко. Просто вышки на такой высоте не работают. Когда стюардесса раздавала наушники, Уитакер почти выхватил их у нее из рук. Скачанной музыки у него было немного. Он заходит в загрузки и включает первую попавшуюся песню, которая поможет забыть о том, что он бороздит в тридцати тысячах футов над землей. Поможет не думать о том, как горькие слезы, градом прыснувшие из глаз, лились с высоты на землю, росой ударяясь о траву. О том, что плакать нельзя никогда и ни с кем. Даже перед Богом. Господи, спаси душу грешную. Потрескивающий давящий гул самолета, двигателей и каких-то неясных шумов, будто в небе даже воздух имел свою мелодию, сменяется на гитарный лад в миноре, выводящий его из сущего. — You look like a perfect fit, — вступает женский вокал. — For a girl in need of a tourniquet. — Страх отступает на второй план, но на его место приходит другое чувство, такое же губительное, густое и тяжелое, от которого хочется выть. — But can you save me? Come on and save me. ________________ Руки обхватили дужку унитаза, во рту разлился кислый мерзкий вкус, а все тело сжималось и шатало. Когда рвота перестала поступать, но было ясно, что это еще не все, он обессиленно простонал, пытаясь выгнать это из себя. Далее он долго и муторно моет руки, тщательно намыливает между пальцев, костяшки, подносит под горячую воду и трет до покраснений. Чувствовал он себя грязным, жалким и пустым, просто отвратительным. Глаза косили, ему так и не удалось уснуть, он три часа провел в мучительном паническом кошмаре. Он мнет в руках купюры, блуждая меж бутиков и ресторанов, но все жутко дорогое. И самое ужасное, что денег Робиновича вполне хватает на пару хороших блюд и даже больше, но Деннис морально себе не мог этого позволить, так что через десять минут уже накручивал на деревянные палочки вок с курицей. Честно признаться, от еды его конкретно подташнивало, вкус казался отвратительным, но голод был сильнее. К тому же, если он сейчас не поест, то точно рухнет в обморок, если не от истощения, то от нехватки хоть каких-то действий, которые отвлекут его от размышлений. Мысль о предстоящем полете вселяет мандраж, подкатывает тень тошнотворного оцепенения, но вместе с тем определенный азарт обуревает его. Это красиво, захватывающе, и если он справится, то заслужит уважение наставника. Он кушает лапшу, а ноги неистово болтаются, весь он был наэлектризован и по-странному доволен, как после изнурительной тренировки, когда ты совершенно обесточен, мышцы изнывают, а гордость и адреналин сносят голову. Хочется написать Робби, рассказать, как тяжело ему, как он старается, или просто отправить хотя бы простое «Полпути пройдено». Он заходит в чат, там висит непрочитанное сообщение с номером трансфера, и с тех пор, как оно было отправлено, доктор не заходил в сеть. Должно быть, он лег спать, как только вернулся домой. Бедный, он так устал. Пусть поспит. Вопреки предвкушению, путь от Далласа оказывается не легче. Его мутит и трясет, как осиновый лист, но благословение снисходит на него в лице долгожданного крепкого сна. Но и тот длится недолго, а по пробуждении Уитакер чувствует себя убитым. Он с хрюканьем подорвался от сорвавшихся аплодисментов и, не понимая, в чем дело, стал хлопать в ладоши, и только тогда увидел родной асфальт под окнами. Тексаркана встретила его тихими безлюдными улочками, стеклянными и деревянными фасадами, зелеными ландшафтами Арканзаса и контрастирующими с ними техасскими застройками. Холодный воздух пронзил его, наконец он смог вдохнуть свежий воздух полной грудью. Он не бывал здесь прежде и знал лишь то, что в сороковые годы здесь обитал маньяк, которого прозвали фантомом: призрачный убийца при лунном свете. Его так и не поймали, а главный подозреваемый отсидел 8 лет, но за угон автомобиля. — Заблудился? — из ниоткуда раздался улыбающийся голос. Деннис медленно поворачивает голову и видит, как в беспросветной темноте из окна черной, как ночь, машины высунулись четыре белые лысые головы. На секунду ему показалось, что это четырехглавый единый организм. — Мы подвезем, котеночек, залезай. — Мамочки! — пискнув, он бежит вглубь парковки, ища глазами заветный белый Ниссан Верса, и, прыгнув в него, встречается в отражении зеркальца заднего вида с двумя грозными черными, как смоль, монголоидными глазами, прищуром испепеляющими незваного пассажира. По салону разносится рокочущее рычание, и из-за водительского сиденья тянется широченная рука, обтянутая коротким черным рукавом, покрытая татуировками с черепами и призраками. — Черт побери! — вопит он и за секунду до того, как его взяли бы за колено мертвой хваткой, вылетает из машины. Это не тот номер! Не то авто! Он бежит, задыхаясь, через минуту видит на обочине такую же марку и, десять раз сверившись со сброшенным Майклом номером, забирается на заднее сиденье. — Брокен-Боу? — уточняет водитель. — Да, — с облегчением выдыхает Уитакер, нервно поглядывая на лобовое стекло. — Поехали, — добродушно тянет загорелый дяденька в бежевой рубашке и с брелоком-морковкой. — Выглядишь так, будто призрака увидел. _________________ Тело ломило, голову припекало солнце, кто-то трепал его за плечи. — Просыпайся, — зовет его голос. — Деннис. Уитакер распахивает глаза, услышав свое имя. Он не представлялся. Дезориентированно моргнув, он фокусируется на стоящем перед ним мужчине и узнает в нем заведующего отделением неотложной помощи. — Майкл? — он даже не может испытать радость, до того же шокирован. — Да, детка? — Робинович проводит по его лицу большим пальцем, забирается в шелковистые волосы, и мальчик льнет к ласкам, поджимая плечики от удовольствия. — Как спалось? — Подожди-ка... Откуда... Как вы здесь оказались? — Ты не справляешься без меня, малыш. — Он опускается на корточки, кладет голову на колени юноши, и тот проводит по его затылку. — Поэтому мне придется быть рядом с тобой. Всегда и постоянно. — Доктор Робби, в этом нет необходимости... Сердце заходится бешеным ритмом, ресницы трепещут, когда он, хмурясь от ярких лучей, разглядывает мужчину, склонившегося над его бедрами, лицо озаряет румянец, не багровыми жгучими пятнами, а именно легким, розовым румянцем. Счастье переполняет его душу, когда он понимает, что Робби пересек тысячу миль, чтобы сейчас быть рядом. Как было глупо отвергать этого бескорыстного, почти святого мужчину. И отчего же юноша так взволнован его присутствием? — Неужели? — отвечает доктор, и руки его протискиваются между бедром и спинкой салона машины. Щекочущим движением он подцепляет таз мальчика и поднимает его на руки, гладит по спине, столкнувшись лбами. — Разве ты не рад мне? — Рад, доктор Робби, очень рад, — почти хнычет интерн. — Я... Я нуждаюсь в вас. — Мой бедный мальчик, тебе было без меня страшно? — Да, сэр. — Но ты справился, так? — Деннис кивает, утыкаясь носом в плечо врача. — Умничка. Уитакер почти готов расплакаться. Теперь, когда он чувствует себя в безопасности, когда ради него готовы на жертвы, когда от него требуют не сил на подвиги, а сил на проявление слабости. Как вдруг он слышит хриплый смех. — Майкл, — отстраняется он, чтобы взглянуть в издевательские глаза. — Что вы?.. — Извини, просто это так глупо. И то, как ты ведешься на эти мои слова, и вообще... Это забавно. Голова идет кругом, он не понимает... Ничего. Ничего не понимает. И тогда его бросают на землю, почти втаптывают в грязь. — Уитакер, очнись, ты что, думаешь, что Господь наградил тебя личной сиделкой? Повзрослей. И будь в конце концов мужчиной. Тело сковывает позором и раскаленной обидой. Нет, быть такого не может, Майкл он ведь... Он ведь не такой, как они? — Парень, — раздается иной голос. — Да очнись же ты наконец! Интерн подрывается с места с задыхающимся выдохом и судорожно оглядывается. Перед ним его водитель, а за ним деревья, озеро, песчаная тропинка вдоль заросших полей. — Кошмар приснился? — неиронично интересуется он. — Ладно, выходи. Приехали. Уитакер устало бредет в сторону дома, как Робби и предвещал, он будет удовлетворен проделанной работой. О, родители будут рады его видеть, он ведь едва не погиб еще пару недель назад! Он улыбается, запуская руку в колосья. Однако ему кажется, будто нечто страшное явилось ему во сне, он не помнит что, но осадок приглушает его радость. Восход был ленивый, солнечный свет рассеивался по небу, не пробиваясь сквозь облака красочными лучами. Юноша рыщет в рюкзаке в поисках ключей, и где-то с третьей попытки ему удается попасть в замочную скважину. Дверь со скрежетом отворяется, с грохотом захлопывается за его спиной, он делает шаг за порог, паркет скрипнул, и послышался топот по ступеням. Через секунду высокий, пожилой, но крепкий от каждодневных физических нагрузок мужчина в белой сорочке наводит на мальчика охотничье ружье. Уитакер, уже привыкший, поднимает руки в жесте отступления, и тогда человек щурится, не глядя находит очки, оставленные на комоде. — Деннис, — узнает он его и опускает дуло. — Какое облегчение. — Здравствуй, папа. — Шарлотта, — кричит он, озираясь. — Это Деннис! — Какое облегчение! — доносится тонкий голосок со второго этажа, и вскоре появляется босая женщина средних лет в такой же белой сорочке. — Деннис! — Здравствуй, мама! — Почему так рано? Мы ждали тебя к обеду. — Отец опирается о дверной косяк, когда жена обнимает сына. — Я... мне... — Хватит мямлить, сынок, сначала подумай — потом говори. — Да, папа. — Опускает голову студент. — Я летел на самолете. — У тебя есть на это средства? — Нет, папа, я... — Почему не подгадал к другому времени? Мы должны спать еще по меньшей мере час. Или два. Подъем утром, Деннис, не ночью. — Я не хотел вас будить, я просто... — Ложись спать, Деннис. Родители поднимаются в спальню, и мальчик застывает на несколько минут в холодной прихожей. В тишине тикали часы, кран вторил им, роняя капли, а нистагм все-таки окончательно настиг его левый глаз.