Бедный доктор

Еще не зарумянилась заря, когда вдалеке над рекой просыпался белый холодный свет, оставляя блики на водной глади. Деревья, окутанные сумрачной дымкой, шелестели на ветру, разгоняя белок и скворцов, на небе мелькали поблёкшие звезды, виднелся белый парус на самодельном маленьком плоту. И вот, заалевшее солнце красной полосой разлилось по небу, озаряя пожелтевшие виноградники, увившие амбары, деревянные ограды, изредка пролетающие листья. Глаза заслонило золотым свечением, заставляя зажмуриться и смешливо дёрнуть носом. С крыльца донеслось шарканье, и собачий запах разбавил холод утреннего сырого воздуха. На ступени, где сидел юноша, щекоча руки в мокрой от нанизанных капель росы траве, села пастушья собака — чёрная, с белым воротничком и лиловыми пятнышками, Чарли. Мальчик лишь приветственно обнял пса за шею, прижимаясь к морде лбом, за что его стали лизать и по-доброму облаивать. Последние тенистые уголки разбавлялись румянцем светила, последняя звезда догорела за перистыми порозовевшими облаками, и последняя минута тишины прозвучала, прежде чем закричат петухи, а с другой стороны поля послышится вой пробудившихся собак. Удивительным образом мигрень, сводившая с ума Денниса всю ночь, испарилась, стоило ему оказаться на леденящем свежем воздухе. Похлопав овчарку по загривку, он направляется в хлев, где его встречает резкое коровье амбре и мычание. Он осматривает их, проверяя, не заболел ли кто, не травмировалось ли вымя и не повредили ли быки стойла рогами. Проведя шланг, он поит их и отправляется за мешком сена. Неспешно, но ловко он счищает навоз, меняет подстилки, как вдруг замечает, как одна из коров обеспокоенно мечется и пребывает в крайнем напряжении. Уитакер гладит её, присматриваясь, и видит, как с новой потугой из неё выходят маленькие копытца. — Господи! — он отдергивает себя от паники, пытаясь взять себя в руки. Корова рожает! Так. Тихо. Он стелет много чистой сухой соломы и приносит ведро тёплой воды, полотенце, мыло, йод. Подошвы копыт смотрят вверх, это нехорошо, телёнок может задохнуться, но человек не имеет права вмешиваться, пока на то не будет веских причин. А сейчас он моет других коров, выбирает одну и, помыв её тщательнее других, доит. Он заносит ведро парного молока в дом, часть сливает в детскую бутылочку, добавляет в него яйца, соль и рыбий жир, чтобы имитировать молозиво родившей тёлки на случай, если коровка не даст кормиться первые часы, кладёт его в карман и бежит в овчарню, где проворачивает примерно те же манипуляции: корм, вода, уборка. К тому моменту, когда он доходит до курятника, там уже пребывала матушка. — Доброе утро! — подходит он к ней, поднося корзинку для собранных яиц. — Доброе утро, мой ангел, — она улыбается, с его поддержкой вставая с места. — Ты, надеюсь, успел вздремнуть? — Немного... — если втыкание в потолок можно назвать сном. — Где папа? — Патрик в конюшне. — А в свинарнике уже был? — Были. Вместе. — Отлично, это хорошо, — мальчик посмеивается, его пластика готовится к бегству. — А то у меня роды. — Что? — женщина вылупилась на сына такими же синими большущими глазками и так же трогательно недоуменно поджала худенькие плечики. — Кто рожает? — Как кто? Корова! Ну, я побегу! — он бежит обратно в скотный двор и охает. Чарли гнался за ним по пятам. — Держись, девочка! — он застаёт корову свалившейся на бок, измотанную и страдающую. Телёнок должен выходить головкой вперёд, но опущенные вниз копытца свидетельствовали о том, что он находится в перевёрнутом состоянии, и сейчас за час показались лишь суставы, не более. Он хватает скользкие телячьи щиколотки и тянет их сперва на себя, затем строго вниз, ближе к вымени, синхронно с потугами. Когда «мамочка» отдыхала, Деннис сваливался на пол, громко дышал, отгоняя пса, и готовился, когда она вновь начнёт тужиться. Это было тяжело. И думать о том, что малыш родится мёртвым, не хотелось. А хотелось взять чистую верёвку и перевязать для удобства, но что-то его остановило. Руками как-то... гуманнее. Так что он поочерёдно разводил его ножки, чтобы таз легче прошёл, как бы бочком. Трудность заключалась в критическом положении телёнка, это требовало оперативности и спешки, поэтому, чтобы малыш не успел сделать первый вдох, находясь внутри, и не задохнулся, как только его бёдрышки показались, Дэннис рывком потянул его на себя, сваливаясь с новорождённым на спину. Не думая ни о чём постороннем, он на адреналиновой радости окропляет телёночка ледяной водой, чтобы тот от шока вдохнул, счищает слизь руками и подносит его к маме, чтобы та скорее облизнула его — это простимулирует его кровообращение и запустит её материнский инстинкт. Пуповина отпала сама, он лишь смазал её йодом, подмыл, вытер телёнка сухим сеном. Нужно было выпустить первое молозиво, так как там много бактерий, и если та не дастся, то придётся брать искусственное, припрятанное в кармане, потому что обычное молоко не подойдёт. Однако родившая была вполне расположена к кормлению, и, приставив малыша к её вымени, он облегчённо выпускает воздух из надутых щёк. — Гляди, Чарли, у нас пополнение. — он оттаскивает пса от новорождённого и, перевернув металлическое ведро, садится на него, как на табуретку, вымотанно вздыхая. — Господи, какая благодать... — Хорошая работа, — раздаётся строгий голос с нотками определённой гордости. — Ты справился сам. Быстро сработано, ловко. Юноша оборачивается к тёмному силуэту, за спиной которого разливались лучи. Похвала отца была редкой, сжатой, но всегда конструктивной. Честной. И тяжело достижимой. И всегда он робеет, не зная, как принимать подобное. Благо, Патрик не склонен церемониться. — Идём, — лишает он его терзаний выбора ответа. — Есть задание. Не «поможешь мне», не «не хочешь ли попробовать?», да какое, это даже звучит смешно. По крайней мере из уст этого мужчины. Деннис бредёт за отцом через толщу высокой травы, и тот запрещает Чарли следовать за ними. Пройдя за сарай, они выходят к высокому дереву с раскидистой кроной. На толстой ветви была туго намотана бичёвка, которая натягивалась под тяжестью подвешенной на ней туши, изредка раскачиваясь из стороны в сторону. Студент резко зажмуривается. — Смотри, Деннис, и не отводи глаз. Мальчик захватывает беглым взглядом щиколотки барана, перевязанные тросом, и вновь отворачивается. — Какую радость ты доставил мне там, в амбаре. Так что же, Деннис, не разочаровывай меня сейчас. Взор метнулся по луже крови на траве, по застывшим в неведении беспечным тупым глазам. — Я хотел, чтобы ты отнял его жизнь, — мужчина раскрывает ладонь сына, вверяет в неё нож и сгибает его пальцы, удерживая их в кулаке собственной рукою. — Но ты был занят тем, что жизнь даровал. — он сжимает его предплечье, побудительно, повелительно, испытующе. — А в этом и есть жизнь, мой мальчик. Одни производят на свет новые души, другие служат им палачами. — он почти заставляет его шагнуть вперёд под своим натиском. — Всё циклично. Когда новое созданье является на свет, мы жертвуем иным. — Наконец он дистанцируется от юноши, отшагивая от него. — И ты, пока не мёртв, — он многозначительно возводит взгляд к дереву. — должен оставить потомство. Подарить жизнь. Но, раз уж это так тяжело для тебя, может, проливать кровь легче? В этой гармонии ты возвёл себя на алтарь медицины? Спасать плоть, вторгаясь в души. Что можно ответить? Не за этим он ступил на путь доктора. Или за этим? Всё зависит от формулировки, в любом случае смерть — это всегда нелегко. Деннис никогда не имел к ней иммунитета. Хотя и убивал прежде. Он резал свиней, сворачивал шеи грызунам, массово истреблял паразитов в огороде. Это не было страшно, мерзко или вроде того. И всё же каждый раз, если то не было вынуждено, оправдано, необходимо, сердце сжималось и ныло. Тогда в больнице он убил крысу, потому что её боялись. Была ли у него мысль поступить с ней подобным образом, когда они случайно столкнулись в белых стерильных коридорах? Едва ли. И, стыдно признаться, но куда страшнее было не то, что ему предстоит разделать убитую тушу. Не то, что в следующий раз он не избежит обязанности зарезать её самостоятельно. И не то, что всё мясо, что он съедал, когда-то выглядело примерно так. А то, что, глядя на этот подвешенный скот, он невольно видел себя. Шейные артерии, дыхательные пути и пищевод были уже разрезаны. Деннис долго осматривает окрасившуюся кровью белую шерсть, пытаясь привыкнуть к этому, перестать воображать, как бы застекленели его голубые глаза на этом месте. И он не знает, стыдно ли это — пребывать в таком иррациональном ужасе при виде зарезанного барана, когда ты медик и видел куда более страшные вещи? Там он всё же спасал, а здесь — напротив. Он не был вегетарианцем или вроде того, не делало ли это его лицемером? В конце концов, всё это так естественно. Но вне больницы всё казалось острее, реальнее. Может, это даже хорошо, что он ещё не разучился видеть в смерти — смерть, голую и непрофессиональную, без прикрас и анамнеза. Хотя ещё рано судить. Он ещё не успел стать доктором, чтобы ему что-то успело пресытиться. — Делай надрезы, — подсказывает Патрик. — Суставы задних ног, бёдра, с внутренней стороны, от паха до живота и к шее. — Зачем именно...? — Выполняй. Деннис вздрогнул и нехотя поднёс остриё к туше. Сухожилия и кожица хрустнули, на пол полилась кровь, разнёсся неприятный запах. — Отлично, — одобрительно кивнул отец. — Обращаться с мясом тебя научили. И нож держишь уверенно. — он немного молчит. — Теперь отделывай шкуру. В оцепенении юноша тянется ножом, в глазах начинает плыть, он почти подныривает рукоятью под шкуру. — Нет, — холодно отрезал отец, кладя руку ему на плечо, но добавляет мягче. — Ручками, Деннис, ручками. Студент медленно разворачивается к отцу, сталкиваясь с серыми прищуренными глазами, в них сверкал ледяной студёный огонь, в уголках залегли складки и морщины, тонкие брови приподняты, волосы убраны набок. За светлой грубой щетиной скрывались шрамы и рубцы. Они не были похожи, только уши у того так же нещадно горели. Студент смотрел снизу вверх, бешеными глазами, по лбу стекал пот, в горле пересохло. Нож выпадает из рук на земь. Мальчик запускает кулак под шкуру, и слышится хруст от соприкосновения с разрывающейся тонкой фасцией. Подкожный жир и сукровица облепляют его руку, и та тут же становится липкой и склизкой. Горячее мясо испускает дым на прохладном воздухе, металлический запах смешивается с древесным ароматом коры и липким потом. Шкура сползает вниз к голове, как сворачиваемый чулок. — Следи, чтобы ворсинки не прилипли к мясу. — На хребте, где шкура сидит плотно, отец подцепляет её клинком, помогая отбить, и отдаёт сыну. — Теперь нутровка. Режь. — он иллюзорно проводит линию по брюшной полости. — Держи лезвие от себя, пальцы вставляй внутрь разреза. — Патрик без капли брезгливости направляет, складывает пальцы, перепачканные сукровицей. — Прикрывай кончик острия и как бы раздвигай органы. Вот так. Дальше сам. Доминантной целью внезапно становится не задеть желудок или кишечник, и на эти мгновения самой важной вещью в жизни для него становится сохранить мочевой пузырь целым, чтобы не испортить мясо его содержимым, и не вызвать тем самым гнев отца. И тогда он удаляет пузырь, как мину замедленного действия, которая вот-вот взорвётся. Окровавленными грязными руками мальчик извлекает жировую сетку, когда отец подставляет для ценных внутренностей таз. Когда баран висит вниз головой, кровь, что не вытекла через горло, скапливается в грудной клетке и под воздействием гравитации будто ждёт высвобождения. И когда Деннис надрезает диафрагму, горячий поток красной жидкости обрушивается на его лицо и плечи, попадая в рот. Липкая кровь мгновенно сворачивается, на открытом воздухе из алой она превращается в почти чёрную, он, кажется, задыхается, глаза заслонило, он не может их разомкнуть, назревающий ужас звенит в ушах без возможности выбраться из собственного трепещущего тела, как только он открывает рот, из него вытекает баранья кровь, а на фоне раздаётся смех. — Ничего, — похлопывает его отец по чистому участку на спине и, вытерев руки, проводит большими пальцами по векам сына, очищая их. — Такое бывает. В больнице такого, наверное, с тобой не случалось, а? Ах, если бы. На деле его окутало дежавю. — Из печени и лёгких выйдет отличный паштет, — приговаривает как ни в чём не бывало папа. — Из рёбер каре. Так, сынок, давай-ка зачисти его хорошенько изнутри сухой ветошью, и будем разделывать. Для начала срежем копытца и окорока. __________________ От него смердит, он весь в крови и в грязи с головы до ног. Он минует на крыльце собаку, избегает взгляд матери и спешит в комнату. Дом их представляет собой небольшое, вытянутое деревянное здание, покрашенные белые доски с ставнями кирпичного цвета и никаких декоративных обрамлений. На первом этаже кухня, трапезная, пристройка с баней из ольхи. Занавески на маленьких оконцах развивались кружевом, всё выдержано, без лишних деталей, но, несмотря на то, что никто не остался музыкально образован, в холле расположилось фортепиано, потому что, как это объяснял отец, в приличной семье оно должно быть, даже просто так. Следующий этаж совмещал в себе три комнаты. В родительской спальне дубовая тёмная кровать, трюмо с бутыльками духов, крест на стене. Никаких книжек. Потому что все важные книги — о Боге. В молельной комнате голые стены, голая неработающая лампочка, ниша с крохотным окошком, много свечей, алтарь и иконы. А у лестницы уборная, маленькая и холодная. Летом Деннис предпочитал мыться на улице, нежели здесь. А на третьем этаже чердак и четыре кровати. Пара шкафов из бука, деревянные балки, угловая крыша, четыре тумбочки, четыре светильника, и всё пустует. Каждый покинул свой уголок поочерёдно, чердак, пустея, казался все просторнее, личного пространства после каждой разлуки становилось больше и теперь, когда Деннис посещает родителей, он здесь один. Он заходит за полотенцем и сменной одеждой, но до слуха его доносится тихое гудение. Навострив ухо, он аккуратно, одними пальцами, чтобы не запачкать постель грязью, ищет телефон. Там горел входящий вызов от доктора Робби и десяток пропущенных. Он не успевает взять трубку и окидывает взглядом сообщения, прежде чем поступит следующий гудок. Доброе утро. Ты как? 5:59 Извини, я вырубился вчера. Как долетел? Живой? 6:01 Ты, наверное, отсыпаешься, потом позвоню. 6:43 Или на ферме рано встают? 8:27 Уитакер. 9:13 Уитакер, ты спишь или доешь коров? 10:09 Деннис. 10:38 Сейчас 10:53, он провозился на природе натощак часов шесть, и за это время с разной регулярностью поступали звонки, видимо, как только у главврача выдавалась хотя бы секунда. Вот опять. Деннис нажимает на зелёную кнопку и хочет расшибиться об стенку, когда экран на секунду погасает, а потом загорается его окровавленная морда в помехах и удивлённое выражение доктора. — Уитакер, признавайся, я тебя на день оставил, а ты уже человека убил? — Не человека, — вздыхает парень. — Барана резали. — Ооо, — многозначительно тянет мужчина. — Ты как, порядок? Выглядишь... — он скрипит, не в силах подобрать слов. — Да, выгляжу я... — Впечатляюще. — Вроде того, — студент слегка посмеивается. — Если серьёзно, как себя чувствуешь? Голова, давление? Рассказывай. — Я... не знаю... Всё прошло нормально. По крайней мере лучше, чем могло, но... в общем. Я в норме. В тишине шумят помехи, ставни дрожат на ветру. — Ты молодец, — сочувственно и понимающе улыбается завотделом, а в глазах бескрайняя щемящая грусть. Если Патрик хвалил его за выполненную функцию, Майкл — за вынесенные испытания. Но Деннис не считает, что он молодец, и сейчас он чувствует себя самозванцем. Тот уж было хотел что-то добавить, но интерн его перебивает. — Если честно, единственное, о чём я сейчас мечтаю, это принять душ, поэтому... — Да, конечно, иди. — капитулирует врач. — Но я позвоню вечером, идёт? — Идёт, да. — После смены. Обещаешь, что ответишь? — Обещаю, доктор Робби, непременно отвечу. — Чтобы ни случилось. — он грозит ему пальцем, немного хмурясь. — Да-да, — тянет мальчик, улыбаясь, и, если бы он не был перепачкан в крови и потрохах, то на щеках его загорелся бы румянец. ___________________ За завтраком Деннис сгорает от нетерпения. Ну, хорошо, утро у них не задалось, ну, предположим. Ну, до завтрака они были сосредоточены на хозяйстве, ладно уж. Но сейчас, когда за окном шелестят пыльные акации, когда, расположившись за столом вместе, они прочли молитву и благосклонно вкушали еду, не лучший ли это момент, чтобы справиться о самочувствии сына? Спросить, в конце концов, как же его так машина помяла? Он болтал босыми ногами, на несглаженные углы фактурного стола падает капля с его волос. Он не выдерживал томления. — И вы не спросите меня? — разрезал пространство голос, и царапанье вилок о тарелку прекратилось. — Спросим, — улыбнулась мама. — А что именно? Отец смотрел строго. Деннису стало жаль, что решился поинтересоваться. — Как... как я попал под... машину? — внезапно ему стало казаться, будто он виноват, что попал под неё. И что делает из мухи слона. Ну, попал и попал, с кем не бывает? — Деннис, — широкая улыбка медленно расползается на вытянутом отцовском лице. — Не за столом. — Правда, не за столом, — кивает Шарлотта. — Или лучше за ужином. Когда приедут братья — расскажешь. — Но я не хочу рассказывать им, я хочу рассказать вам! — Ладно тебе, милый, они по тебе так соскучились! — мать положила ему добавки омлета из домашних яиц, но он не хотел. Он хотел немного подгоревшего, но очень вкусного омлета доктора Робинавича.