Бедный доктор

Деннис впрыгивает в босоножки и бежит в поле. Лучи путаются в золотистых влажных кудрях, колосья ударяют по голым коленям, в руках он сжимает телефон, изредка поглядывая на экран в ожидании, когда бегунок загрузки исчезнет и грянет музыка. Он вспомнил сон. Вспомнил, каким беспомощным себя чувствовал без поддержки главврача. Вспомнил, каково это, когда ты уповаешь на чужую помощь. Вспомнил, что не должен себе этого позволять. Красные распаренные щёки обдувает холодный ветер, он щурится, будто если закроет глаза, то всё закончится, камень попадает под ногу, и мальчик, споткнувшись, сваливается посреди луга. Он испуганно коротко выдыхает, оказавшись на спине, и в эту секунду в ушах наконец раздаётся мелодия. Тихое пение струн не заглушает отдалённого переливчатого щебетания иволги. Он обращает голубые омуты к небу — бескрайнему, ясному, с белыми проплывающими облаками — и становится ему так спокойно, так хорошо и мирно на душе. Он почти забывает о предстоящем ужине, о том, как в этом самом небе может быть страшно, о том, что ему пора прекратить принимать безудержную благодетель начальника. — Я думаю о тебе, — подпевает он, и голос его звучит тихо, но не от бессилия, не от усталости, а от смиренной благости, умиротворения, переполняющего его сердце. И всё сейчас кажется ему бессмысленным и неважным. Есть только небо, солнце и журчащая река. Гудки клаксонов и шум колёс мгновенно разгоняют сложившуюся идиллию. Он срывает с себя наушники и, стоило ему подняться, как трое мужчин, выбравшихся каждый из своего автомобиля, налетели на юношу, едва не сбивая его с ног и перекрывая ему доступ к кислороду в своих душащих объятиях. — Ребята!? — жалобно пискнул Деннис, стуча ладошкой по спине одного из них. — Привет!? — Здарова, зяблик! — наперебой горланили они. — Что же ты лежишь здесь на холодной земле! Когда трое женщин оттаскивают своих мужей от студента, тот выдыхает с облегчением, но ещё через миг на него уже напрыгнуло пятеро спиногрызов, и вот тогда он точно не удержался на месте. Двое старших, что уже приближались к почётному статусу «беспристрастные тинейджеры», лишь сочувственно похлопали по спине своего юного дядюшки. ________________ — Исав, выслушав слова отца своего, поднял громкий и весьма горький вопль и сказал отцу своему: отец мой! благослови и меня. Отец читал ровно, без выражения, сидя во главе стола. По левую от него руку мать сложила руки, кивая в такт словам мужа, а с ней — двое жён средних сыновей. Итан, старший сын, был напротив отца, и по его левую руку сидела его жена, а с нею братья его, Самуэль и Доминик. Когда Деннис подошёл к столу, ему не хватило места. Все засуетились и поставили стул рядом с матерью его, и сидел он подле неё. Среди женщин. — Но он сказал: брат твой пришёл с хитростью и взял благословение твоё. Деннис опустил глаза в тарелку — красное, тушёное, без соли. Чечевица. Он шаркнул босой ногой по полу, ища пса под столом, и зарылся ею в мягкой шёрстке вздыхающего Чарли. — И сказал Исав: не потому ли дано ему имя: Иаков, что он запнул меня уже два раза? Он взял первородство моё, и вот, теперь взял благословение моё. В плетёной корзинке белый хлеб, левее паштет из бараньей печени — как отец и заклинал. В самом сердце стола торчали белые начищенные рёбра, как клыки в пасти тигра, так Деннису подумалось. И пасть эту окружали листья салата, запечённые баклажаны, чили кон карне в глиняном горшочке, миска со стейками, хрустальная фруктовница с домашними яблоками. В духовке доходил пирог с мясом сегодняшней жертвы — этим вечером он кормил всё их семейство. Дети были в холле за миниатюрным столом и с меньшим изобилием продовольствий. — И ещё сказал: неужели ты не оставил и мне благословения? Мама готовила вкусно. Робби ей проигрывал в мастерстве, и всё же студент невольно вспоминал филе форели с розмарином и специями, пышные сладкие блины и эти дурацкие покупные йогурты. «Интересно, сколько стоил мой билет на самолёт» — подумал он, и тут же испугался этой мысли. — И возопил Исав и сказал: отец мой! неужели одно у тебя благословение? благослови и меня, отец мой! И возвысил Исав голос свой и заплакал. Отец закрыл Библию. — Книга Бытия, глава двадцать седьмая, — сверкнул глазами Итан, такими же серыми и холодными, как и глаза напротив. — Иаков хитростью заполучает благословение, предназначенное Исаву. Деннис поднёс ложку ко рту, прислушиваясь к жизни за окном. Там она была безупречной. Он подумал: «И я тоже заплакал». Но вслух ничего не сказал. — Когда будешь есть и насыщаться, тогда благословляй Господа... — добавляет мать. — Бога твоего, за добрую землю, которую Он дал тебе, — завершает за неё Патрик. Вернее, взяв слово себе. В конце концов кто в этой семье читает важные книги? Он. — Аминь. __________________ Когда на стол ставят три бутылки вина, выглядывает солнце, чтобы осветить золотистое обрамление бокалов лучами. Женщины берут рюмки, наливают стопку, и это на весь вечер. Мужчинам выдают бокалы на толстых гранёных ножках, и их пополнять будут беспрестанно. — Ты же головой повредился? — возражает Доминик, когда Деннис тянется к напитку. Он вышел каким-то тёмненьким по сравнению с другими, шатенистым. Был он всегда гладко выбрит и хорошо одет. Чуть ниже Итана, чуть выше Самуэля. Все они были громадными, как отец, с вытянутыми лицами, глубокими впалыми скулами и маленькими глазами. А матушка — с маленькой светлой чёлкой, крохотная, бледная, с большими синими омутами и поджатыми в тонкую линию губами. — Хорошенькое дело, — отпивает студент вино. — Это что же, если я головой повредился, я, значит, уж и выпить не могу? — Можешь-можешь! — разражается хохотом Самуэль. Глаза у него были серо-зелёные, смех громкий и беспричинный, единственный, у кого было не два, а три ребенка. И зверский аппетит. — Ну, пригубить! — Пригубить ладно! — соглашается Доминик. Смех разносится по трапезной, пока Итан не открывает рот: — И ты летел на самолёте? — он, улыбнувшись, вонзил вилку в стейк и перенёс её в свою тарелку. — Больше не боишься высоты? Деннис замер. Если скажет «боюсь» — это будет позором. Если «нет», то подтвердит эффективность методов братьев по борьбе с фобиями. Нож легко проходил сквозь мясо насквозь, и из него сочилась кровь. — Не припомню, чтобы когда-нибудь боялся этой чепухи, — лжёт он. — Вот как, — тот переглянулся с братьями, отправляя в рот кусок, который Деннис несколькими часами ранее вынимал из горячей туши. — Это хорошо. Тишина. И застрявший в глотке Самуэля хохот. Когда Итан стал пастором, Деннис перестал посещать службу. Каким бы ни был священник — молодым, старым, красивым, уродливым, он всегда представлял, как этот человек в чёрной сутане когда-то подвязывал своего младшего брата на дереве, или бросал в него камнями, или топил в реке — в шутку, разумеется. Итан был умный и заботливый. Из всех братьев самый жертвенный и ответственный. Все его гонения были холодным расчётом, взвешенным и гениальным. Как им всем казалось. Итан изучал Денниса, проверял его, подчинял своей воле всех троих братьев в разных ипостасях. Но когда он покинул отчий дом, у руля встал Самуэль, и он совершенно не имел вкуса. Ему не хотелось проучить Денниса, не хотелось сделать ему больно, ему хотелось соревноваться с Итаном, оттого и действия его были глупыми и импульсивными. Дерзкими. Доминик же был ведомым. Бесхребетным. И по натуре любил детей. Впрочем, как и все они. — Ну, рассказывай! — не выдерживает Сэм. — Рассказывай, милый братец! — Что? — Ну, что ж с тобой приключилось! По какому такому невероятному поводу мы все здесь собрались! — он торжественно отчеканил каждое слово и вновь разразился смехом. Вино его разлилось на мясо, что у него вызвало такой восторг, что он стал красный, как помидор. — Ну... меня сбила машина. — Ой! — перебивает его страдальческий стон, и кухня заполняется гудением: женщины охнули и замахали головами, отец многозначительно нахмурился, братья завыли от боли, рояль печально срезонировал. — Бедный, бедный наш ребенок! — Душа моя! — взревела мать, будто всё это время она ждала, когда ей можно будет выплеснуть эти переживания. — Как же так, — горестно поцокал старший. — Милый Деннис, и что потом? — Потом какое-то время никто не вызывал скорую, как мне рассказали. Все спешили кто куда, проходя мимо... Плач сменился недовольным гомоном. — Эти городские, все такие! — И зачем только ты оставил дом! Здесь такого бы не приключилось! — Ах, как они могли, мимо нашего золотца! Жёны качали головой, ангелы недоуменно пожимали плечами, Иисус шепнул ему на ухо, чтобы он подлил себе вина и выдохнул. «Выдыхай, Уитакер» — как обычно ему говорил Робби. Так он и сделал. Пока все галдели о больших городах, о политике, об экономике, Деннис пил вино. Он даже не повёл бровью, когда его стали любовно обсуждать в третьем лице. «А этот барашек перестал млеть в руках Денниса!» — гордо приукрасил отец. «В больнице такого не встретишь» — заключали остальные. Ещё бы. — Деннис! Деннис повертел в руках бокал и, задрав голову, отправил последнюю скупую каплю из пустой чаши. — Де-ннис! Он с отчуждённым охмелевшим выражением оборачивается к вылупившейся на него семье. — Да-да? — отозвался он. — Спрашиваем, не нашёл ли невесту? Студент проглотил острый угловатый ком. В горле пересохло, нужно выпить ещё вина. — У меня так много учёбы... Вуз-практика, практика-вуз, поэтому как-то не до невест... — отмахивается он, теребя салфетку. — Пока что. — добавляет, заметив, как дрогнули улыбки на лицах всех мужчин за столом. Мама понимающе поджала губы. Её сосватали с тридцатилетним Патриком, когда ей было лишь 19, из-за этого она осталась необразованной женщиной, которая не обладает хотя бы крохой того ума, который помог бы ей противостоять взрослому мужчине на одиннадцать лет старше её. К двадцати восьми годам у неё на руках был уже четвёртый ребенок. Деннис достигнет этого возраста через два года, а детей у него так и не появилось, ни одного. И, кто знает, уже никогда не появится. — И что, никогда не... — Сэм красноречиво потирает два указательных пальца и почти пускается в хохот, но ловит неодобрительный взгляд отца. Все они знают, что это случилось по меньшей мере пять лет назад. Помнят и вряд ли забудут. То был блуд, грех, дело плоти, позор. И тема эта — не к столу. Сконфуженная сухость ложится на их головы, опуская в тарелки. Комната заполняется скрежетом вилок, бульканьем вина и редкими скупыми вздыханиями. — И всё же, — вступает отец. — Женитьба — это, конечно, громко, ничего не скажешь. Но если не невесту, не задумывался ли ты? — Да, милый Деннис, — подхватывает Итан. — Может, есть та, кто послужил бы тебе подходящей партией? — он отпивает глоток красной жидкости, не прерывая зрительного контакта. — Может, ты влюблён? Интерн быстро взял кусочек мяса, положил в рот, прожевал, проглотил, и ему показалось, что его сейчас стошнит. — Право, какие неудобные вопросы вы мне задаёте. — улыбается он, и лицо его заливается краской. — Денни стесняется! — хохочет Самуэль, тыкая в него пальцем, будто он совершил открытие и теперь ему было жизненно необходимо привлечь всеобщее внимание к этому удивительному явлению (ну, конечно, исследователь сакральной археологии, привет! А сам тупой, как луковица). И посыпалось. — Деннис, не нужно бояться этой темы. Кому, как не нам, ты расскажешь? — А в тот день ты, кажется, ничего не стеснялся... — Денни-Денни, мы ждём, когда сможем понянчить твоих детей! — Право, Деннис, в твоём возрасте уже пора задуматься. Задуматься, в 26! Сам-то отец до тридцати в старых девках сидел! После каждого замечания, подкола или настоятельных рекомендаций местных деревенских девушек ему в пару, студент подливал себе вино и опрокидывал в себя, словно виски. — А мне знаете, что интересно? — вдруг выпалил он. Вернее, думал, что выпалил, на деле язык его стал развязным и вялым. Он, заплетаясь, пробормотал каждое слово с пылким старанием и, скрестив ноги, закинул руку на спинку стула, облокачиваясь на неё. Очень вульгарно. Все замерли в ожидании. — Где Ной... — он хихикнул и стал махать руками в жесте «ну, не обессудьте». Потом икнул и принял важный вид. — ...взял белых медведей. Тишина прозвучала громогласно. Мать в ужасе метнула взгляд... Не на Денниса, нет, её не волновало, какие глупости могут прийти ему на ум... На Патрика. Всегда, каким бы ни был проступок сына, она всегда смотрела на мужа, боясь его гнева. «Ему всего девять, он не понимает...» — говорила она, когда ему было девять. «Ему лишь десять, он не специально...» — было её излюбленной фразой, когда ему было десять. Отец сидел неподвижно. Он побелел и, кажется, из него стал исходить пар. Или вроде того. Он дымится? Деннис уже ничего не понимает. Может, ему кажется. «Не делай за меня мою работу» — велит Иисус и подмигивает. — Ничего, — улыбается отец, но все оставались почти бездыханны. — Деннис, встань. Студент положил вилку и хотел приподняться, но вдруг испугался, и ноги его онемели. Хотелось бы этого избежать, но как уж тут теперь. — Встать? — уточняет он. — Встать. — отсекает отец. Он встаёт на трясущихся ногах, и сейчас ему хотелось бы свалиться на спину и чтобы вместо потолка было высокое бескрайнее небо. Или лампочка в палате Питтсбургской больницы. — Боже милосердный, — произносит отец, и Деннис опускает взгляд в пол. — На меня смотри и повторяй. — требует он. — Боже милосердный, — Боже милосердный. — повторил студент. — Яви милость Свою, где я заслужил лишь гнев и кару. — Яви милость Свою, где... — Деннис запнулся. Вино совсем развязало его язык. — Боже милосердный, — процедил сквозь зубы папа. — Я заслужил лишь гнев и кару. — не понимая, договорил студент, и ему показалось это недостаточным, и он повторяет громче. — Я заслужил лишь гнев и кару! — Боже милосердный, — взревел отец. — Повторяй, Деннис. На меня смотри. Не на Самуэля. Самуэль улыбался. Он думал: «О, дивное искупление!» — Боже милосердный. — Не отринь меня, заблудшую овцу, от лица Твоего. — Не отринь меня... — интерн задыхался. — заблудшую овцу, от лица Твоего. — Повтори всё это. — Боже милосердный, я заслужил лишь гнев и кару... не отринь заблудшую овцу... — Деннис! — он ударил по столу. — Мама? — раздался детский голосок из холла, жена Доминика встала из-за стола и ушла. Деннис хотел уйти с ней. — Боже милосердный, — орёт отец. — Боже милосердный, — и он орёт. — Помилуй мою грешную душу! — Помилуй мою грешную душу! — Повторяй ещё раз. — Боже милосердный, помилуй мою грешную душу! — Ещё раз. — Боже милосердный, — если бы Деннис умел плакать, он бы зарыдал. А если бы умел летать, то улетел бы к ангелам. Ангелы умели и летать, и плакать. Потому что ангелы на небе, закрыв глаза руками, рыдали. — помилуй мою грешную душу! Послышался тихий смешок и бормотание. Самуэль что-то шептал на ухо Доминику. — Садись, Деннис. — мягко велит отец. У него покраснели уши, выступил пот, и глаза метались. Будто в него кто-то вселился, может, сам Господь, и теперь он не понимал, что произошло. Но Деннис стоял неподвижно. В ушах шумело, мысли путались, виски сдавило. Он не видел ничего, кроме красного лица Самуэля. — Деннис, — дёргает его за рукав мама. — Садись, милый. Он её не слышит. Что-то колотит у него в груди, что-то страшное, неясное. — Что? — замечает его пристальный взгляд Сэм. — Что такое, — широкая улыбка вновь расползается на его лице, и он произносит его имя издевательски медленно. — Денни. — через кашель пробивается смех, глухой, сдавленный, надрывистый. — Животное, — неожиданно произносит интерн, но почему-то не испытывает ни страха, ни стыда. Шарлотта охнула и закрыла лицо руками. Итан подавился рагу, и в глазах вновь сверкнул холодный огонёк. — Ого, — смеётся Самуэль. — Мне верно послышалось? — Нет, — голос его дрогнул, он коротко выдохнул, представил, как подбадривающе смотрит на него Робби, когда тот в смятении, и продолжил ровно. — Ты неуемное животное. Вот так я думаю. — когда, оцепенев, его никто не перебивает, он чувствует, как его переполняет уверенность. Или вино совсем разыгралось. — Что ты думаешь, что жениться по залёту это круто? — О чём ты говоришь? — непонимающе зыркнул на него отец. Элиза, жена Самуэля, покраснела и поникла. — Ты перепил, — добродушно заключает Сэм. — Он просто перепил. Присядь, Денни, помолчи. — Нет, — интерн клюет носом, еле держась. — Ты зверь, Самуэль. Ты вообще слышал о том, что хотя бы иногда можно предохраняться? Или в чём твоя жизнь заключается? Съебал в командировку, покопался в храмах, вернулся домой, кончил внутрь и снова уехал? — Помолчи, Деннис. — помрачнел брат. За столом все застыли от ужаса. Какие отвратительные ругательства. Папа побагровел, ничего он не боялся так, как таких страшных слов. Неправильных. — Сколько лет вы вместе? Ты давал ей хоть пару лет передышки? Я, по-моему, если честно, впервые в жизни вижу Элизу, чтобы она не была беременной или с грудничком на руках. Бокал в руках Самуэля треснул, Элиза пристыженно охнула, в животе её красноречиво пихнулось чадо. — Заткнись, Деннис, — он не смеялся и не улыбался. И цедил, до боли сжав челюсть. Это сделало его совершенно багровым. — Иначе я возьму твои мелкие жалкие ручонки, и в этот раз мы подвесим тебя за них. Это будет побольнее, чем за ноги, что думаешь? Разносится звон, стук, женщины вскрикивают и подрываются из-за стола, тарелки падают на пол и разбиваются, жареная плоть барана попадает в пасть Чарли. Деннис набросился на Самуэля, перелетев через стол, и они, вцепившись друг в друга, повалились на пол. Студент, усевшись на брате, избивал его по лицу кулаками. Голова брата металась в такт ударам, из носа хлынула кровь, он широко улыбнулся, и улыбка эта была кровавая, зубы красные, слюна вязкая. Деннис тяжело дышал, вкладывая в каждое движение всю силу, и тогда его стал отталкивать Доминик. Кто-то что-то кричал, мать рыдала о чём-то абстрактном, жёны ринулись к детям, которые побежали на звук. Когда студента оттащили, подняв на ватные ноги, на него бросился Самуэль, грозно хохоча. Итан наблюдал с упоением. Отец вмешался, но Сэм намеренно поволок младшего за шкирку на крыльцо, тот кричал, ноги свело судорогой, он схватился за ворот, что душил его. На улице они вновь сцепились, покатившись по лестнице в мокрую землю. К тому моменту, когда их настигли трое мужчин, Деннис, воспользовавшись поблажкой брата, что был вдвое шире, тяжелее и на пару голов выше него, забрался ему на спину и глупо колотил его. Голова ужасно болела, его мутило. Самуэль перехватил руку, летящую в него, шагнул вперёд, наклоняясь, и, потянув его за локоть, опрокинул через плечо. Деннис совершил резкий переворот и упал навзничь. Он сдавленно прокричал, жмурясь от боли, и тогда его рывком переворачивают на живот, прижимают щекой к грязи, придавливают своим весом и унизительно заламывают руку, которую только что едва не вывихнули. Самуэлю не нужно было его добивать. Не нужно было высвобождать какую-то злость или обиду. Ему хватало унизить его, продемонстрировать своё превосходство, доминировать. — Отпусти его, — безэмоционально отрезал отец. Сэм сжал его руку напоследок и, получив крик, медленно встаёт. Перед тем как скрыться в доме, он слабо наступает ботинком ему на спину. Не чтобы было больно. Чтобы было унизительно. Итан бы сделал наоборот, ибо раны от побоев очищают от зла, и удары проникают во внутренности чрева. А унижения... это от гордыни. Деннис лежит в сырой земле, и его обжигает жгучей... не ненавистью, нет... Любовью? Он их любит, оттого и страдает. ________________ ________________ Он поднимается на ноги, и всё плывёт перед глазами. Огонь на крыльце, мерцанье звёзд, далёкий свет в оконцах — всё слилось в один гам. Он делает пару шагов в дом, им овладевает сковывающее чувство неприязни, настойчивое желание избежать встречи с их лицами, и он бежит прочь, сам не понимая куда. Когда он пересекает луг, раздаётся женский истошный крик, и в глаза бросается стая белых мотыльков. Нет, то был не вопль, это сипуха. Он забрел в глубь леса, здесь стрекочут цикады и царит особый вид тишины, когда не слышно ни реки, ни цапель. Будто всё это осталось в другом мире, от которого его отделяли объятия елей и клёнов. Здесь обитали другие птицы, другие животные, был другой воздух. Юноша выдохся, но продолжал бежать, тонкие ветки били по лицу, под ногами чавкали мокрые листья в помёте, небо за верхушками высоких деревьев казалось совсем далёким. По лесу разнёсся эхом хриплый рев, медленно перерастающий в пронзительный почти человеческий визг. У него заложило уши, он стал оглядываться, ища глазами источник звука, но ничего не было видно. Шаг его стал настороженнее и медленнее. Под ногами хрустнула ветка, он отпрыгнул, испугавшись резкого щелчка. Ржавая флейта разрывала ночную тишину, приближаясь. Через несколько мгновений истошный свист, обращаемый в трубный глас, стал совсем близко. Сковывающий страх скопился где-то в животе, горячую кожу обдувало, земля высохла на его щеке и стянула её. Задрожал лес, затряслись кусты, затрещали валежники, раздались удары и топот. И тогда из-за клёна показались ветви старого дерева. Они шевелятся, и тонкие молодые сосны расступаются перед ними. Деннис задохнулся. Ему представилось, как ветви проткнут его насквозь и его хладный труп будет навсегда на них подвешен, нанизан. Ветви эти издали очередной трубный вопль, почти джазовый, расстроенный, уродливый, и сводится он к хриплому кашлю и храпу. Из мглы сверкнули серебристо-белые глаза, нечеловеческие. Луна освещала пар, исходящий изо рта напротив, существо казалось угловатым, невообразимо огромным приведением. Пахнуло чем-то тяжёлым, смердящим. Мальчик зажмурился и постарался исчезнуть, испариться. На секунду ему это даже удалось, когда перед глазами пошли белые пятна, однако затем он почувствовал, как его лицо в сопровождении фырканья и храпа осязает густое дыхание. Он разомкнул веки. И вот он, перед ним, с высоко поднятой головой, чёрной шеей, светлой свалявшейся в грязи шерстью и величественными гигантскими рогами. Вапити. Серые глаза были почти на одном уровне с его, но вот он напрягает шею, стараясь выглядеть ещё внушительнее, рога, как полчеловека в высоту, даже больше, задели ветки, вызывая шелест. Вид его был колоссальным. Живая стена из мышц и кости. Деннис сглатывает. Ему приходится медленно взять сломанную палку, и этакий монумент перед ним недоверчиво фыркнул, продолжая испытующе сверлить взглядом вторгнувшегося на его территорию чужака. Студент поднимает ветвь над головой, стараясь выглядеть больше, делает голос ниже и бормочет слова успокоения. — Тише-тише... — пятится он назад. Сучок хрустнул под ботинком. Сердце, забившись, стукнуло по верхнему нёбу, ударилось и отскочило вниз, протолкнулось в глотке, отдаваясь спазмом, и засело в пальцах ног. Вапити опускает голову, прижимает уши и предупредительно начинает рыть землю копытом. Он пропал. Господи, он пропал. Его приняли за соперника или добычу. И никто ему теперь не поможет. И он бессилен, совершенно бессилен. Ему проломят череп очень легко и быстро, он умрёт, и тело его склюют. Никто и не вспомнит о нём. И так странно, что в этот миг юноша думает лишь о бедном приютившем его докторе. Глухой выстрел проносится почти у него под ухом. Вапити отвечает воплем и встаёт на задние ноги, исполинский зверь предстаёт перед ним весом в три центнера, во всём своём могуществе, теперь он был вдвое выше юноши, и Деннис теряет опору в ногах, сваливаясь на земь. С этой точки вапити был монументальным. И так он погибнет. Вторая спущенная пуля идёт по касательной вдоль рёбер. Густая, при свете луны чёрная кровь окатила юношу широким рваным веером брызг. Тело зверя содрогнулось, он, не в силах взвыть, шумно выдохнул и повалился на спину, ломая молодые деревья под своим весом. Одежда полностью пропиталась липкой горячей кровью, и когда вапити поднимается на ноги, то дезориентированно сметает всё на своём пути и буквально проносится над парнем, ударив копытом в сантиметре от него. Деннис маниакально ощупывает себя, проверяя, жив ли ещё. Он видит, что он насквозь испятнан. — Я умираю?... — надрывисто глухо сипит он на высоких нотах. — Я умер!? — Ты жив, — доносится ровный тон знакомого голоса. — Милый Деннис. Всё тело прошибает мурашками. Его трясёт, и он чувствует тёплую руку, вытирающую кровь с его ресниц. — Вставай. — Итан не протягивает ему руку. Он смотрит на дрожащее грязное тело у своих ног, и в лице его не отражается ни веселья, ни сожаления, ни гнева. Он его не судит. И не злорадствует. Но и не сочувствует. Просто любит. По-своему. Юноша поднимается, и только когда он едва не падает, брат поддерживает его за поясницу, помогая удержаться. — Итан, — облегчённо выдыхает юноша. Он всё ещё был жутко пьян. — Как же ты тут оказался? — Где я ещё должен быть, когда мой младший непутёвый братец сбегает в лес? — тень улыбки ложится на его лицо. Не такая, какой она была за столом. Не такая, какой она когда-либо была. Это иная улыбка. Не столь явная, но живая. — Неужели ты убил его? — шепчет юноша, боясь ответа, но тот слегка посмеивается. — Нет. Никак нет. Я целился так, чтобы не задеть лёгких. Такой выстрел не фатален для такого гиганта. — он немного молчит, ощущая облегчение младшего. Разумеется, они не хотели ничьей смерти, даже тех, кто им угрожает. — У вапити сейчас период гона. Тестостерон зашкаливает, они крайне опасны и могут напасть на любого, кто вторгнется на их территорию. — он видит, как тяжело идти Деннису, но лишь перехватывает охотничье ружьё и покрепче сжимает мокрую от крови рубашку, которую десять лет назад носил он сам. — С тобой действительно могло произойти...ужасное, Деннис. Тот не в силах что-то ответить, они бредут в тишине. Не было больше криков сипух, только уханье сов и пиликанье кузнечиков. Итан появился здесь ещё прежде, чем вапити напал на брата. Он наблюдал. Ему было интересно. И теперь он ругал себя за это любопытство. Он обязательно помолится об этом. — Я бы не пережил, если бы потерял тебя, милый Деннис. __________________ Деннис лежал на кровати, фантомно ощущая на себе толстый слой крови. Как только они возвратились домой, Итан, скрывая его от чужих глаз, проводил до душевой, глаза его сверкнули тёплым, очень тёплым и горьким серебристым огоньком, как у вапити, ему даже хотелось обнять брата, но если на нём останутся красные следы, он испугает детей. После душа кровь не до конца сошла, и Деннис оглядывал кожу с розоватым отливом. Нос у него был красный после драки, губа разбита, на рёбрах, которые только недавно отошли от отметин после аварии, назревала тёмная внушительная гематома. Хмель бил по вискам, деревянная балка кружилась и двоилась перед глазами, в ушах шумело. Он не знает, сколько так пролежал. Все братья забрали жён с детьми и уехали, опечаленные родители легли спать. А он лежал, смотрел в потолок, и всё тело его будто протыкало иглами. Он не подвижен, но внутри у него всё колотится, образы мелькают в безудержной скорости. Внезапно он чувствует какое-то пульсирующее давление и не веря приподнимает затылок. — Господи, — вздыхает он. — Неужели?... — Он тянется рукой к паху и натыкается на крайнее возбуждение, твёрдое и настойчивое. — Почему сейчас!? Он этого возбуждения не испытывает, но оно есть. Он скорее в ужасе, но никак не в сексуальном недержании. Однако стояк болезненный, и ему ничего не остаётся, кроме как стянуть домашние шорты и прикоснуться к себе. Он водит рукой нехотя, со спешкой, без всякой патетики, ему просто хочется поскорее кончить и лечь спать. Ещё и рука ноет, всё-таки небольшой вывих есть. Через несколько долгих минут он уже конкретно вымотался, но так и не почувствовал даже тени наслаждения, только усиливающееся опьянение. Встреча с вапити его отрезвила лишь мимолётом. Невовремя раздаётся вибрация мобильника. «Только не сейчас» — думает Деннис, но он обещал принять звонок. — Алло? — он зажимает телефон между плечом и ухом, продолжая лениво надрачивать. — Привет, Уитакер, — мягкий голос звучит как спасение, как глоток свежего воздуха. — Как ты? — Не спрашивай, — иронично посмеивается Деннис, даже не заметив, как перешёл на «ты», и его речь звучит развязно. — Может, потом расскажу, но сейчас я... на нуле. — Понимаю, — доктор даже представить себе не может, что его подопечный пережил. — Ты звучишь... Ты ведь не пил? — Пил. — честно признаётся юноша. Ну, а что такого? — Чт!?... Деннис, сколько? — Чёрт его знает, по ощущениям всю бутылку вина в одну харю... Это ведь не так уж и много? — Деннис, ты с ума сошёл. У тебя сотрясение, тебе пить нельзя. Слушай, тебе нужно взять тазик, ещё... — он замолкает, прислушиваясь. Секунды тишины звучат даже подозрительно, только предэякулят тихонечко чавкает. — Чем ты сейчас занимаешься? Уитакер вздыхает, на секунду останавливается, чтобы размять пальцы, и продолжает. — Дрочу. На том проводе многозначительно замолкают, потом неопределённо выдыхают. — Я тебя отвлёк, да? — Нет, всё норм. Я просто хочу кончить поскорее, вообще не понимаю, почему возбудился. — У тебя выдался тяжёлый день? — О... очень. Очень тяжёлый, доктор Робби. Просто пиздец какой. — И давно ты пытаешься..? — Да, какое-то время, но вообще ничего не чувствую. — Как насчёт порнографии? — аккуратно предлагает врач. — Блядь, — он сдавленно хохотнул. — Я скорее блевану, чем возбужусь сейчас. Мне не до этого. Вот прям. Невовремя. Просто нужно кончить. — Деннис, постарайся отвлечься, сейчас тебе... — Нет, — перебивает наставника подчинённый. — Я не смогу сейчас отвлечься. И... Пиздец, я ничего не чувствую. — Так, ясно, — Робби немного молчит. — Тогда давай, предположи, почему у тебя встал. — Серьёзно? Урок физиологии? — Давай, студент, я слушаю. — Ладно... — он слегка задумывается. — Доминирование симпатической системы, стресс, все дела, тело взвинчено... — Так, — подбадривает его врач. — Дальше. — Высокий уровень кортизола и адреналина, из-за этого кровь циркулирует быстрее, не знаю... — Это соматизированная тревога, Уитакер. — помогает доктор. — Ты перевозбудился... — Я не возбуждён. — резко прерывает его студент. — Я не имею в виду сексуальное возбуждение. Ты перевозбудился из-за нервов. Это называется «спонтанная генитальная реакция на фоне гиперстимуляции ЦНС». Красиво звучит, да? По-человечески — тело не знает, куда девать адреналин, и выбирает самый простой путь. Оно не спрашивает, хочешь ты этого или нет. Твоё тело просто искало способ выплеснуть нервяк, и если бы ты хотя бы иногда позволял себе кричать, плакать... В общем. Тело ошибочно приняло это состояние за возбуждение. С этим разобрались. Теперь — почему не можешь кончить? — Угнетённая центральная нервная система на фоне опьянения, из-за этого же притуплённое телесное восприятие... — Да-да-да, Уитакер, ты просто пытаешься заставить своё тело сделать то, на что у твоей психики нет ресурса. Это только усиливает фрустрацию. Ты ищешь контроль, желание тупо кончить — это самая неэротичная мотивация, какая может быть. Оргазм — это про отпускание. Про возможность выпасть из реальности, а ты вцепился в неё всеми зубами. — И что же мне делать? — он прозвучал почти капризно, жалостливо. Майкл какое-то время молчит, затем вздыхает. — Медленнее, Деннис, ты слишком торопишься. Сосредоточься на моём голосе, хорошо? — Да... — он слегка замедляется. Для такой стимуляции он слишком сухой, и он облизывает пару пальцев. — Твоё тело хочет тебе напомнить о том, что ты жив. Почувствуй его. Попробуй потрогать себя... иначе. У тебя есть чувствительные зоны? — Нь... не знаю, не уверен... Я никогда не пробовал в таком ключе... — Хорошо, ничего. Начни с мест, где много нервных окончаний. Соски? Потрогаешь их? — Как? Просто взять их? — у него сбилось дыхание. — Проведи кончиками пальцев, потом сожми. Как тебе приятнее? — И так и так... хорошо... — он выполняет всё именно так, как ему говорят. Он задрал футболку, провёл пальцем вдоль живота, тот слегка подёргивался. И тогда он помял розовые горошины, сжал их и ослабил хватку, почувствовав, как они затвердели. Это неправильно. Он не возбуждён. Нет. Просто тело не слушается его. — Отлично, ты молодец, — он делает паузу. — Я слышу твоё дыхание. Мне нравится, как ты сейчас дышишь. Ты хорошо справляешься, Деннис, прислушайся к себе. Почувствуй, как воздух покидает твои лёгкие, и как они наполняются им вновь. — Доктор Робби... — Майкл, — поправляет его доктор. — Как успехи? — Не знаю... лучше? Но не знаю, когда смогу кончить. — Не думай об этом, Деннис, просто сосредоточься на ощущениях. Проведи рукой к животу, медленно. Лучше? — Да, наверное... ых.. — Попробуй сжать бёдра с внутренней стороны. Там чувствительно? — Б... бёдра? — Да, Деннис, попробуй. Ласково. Или можешь сжать покрепче, как тебе нравится? — Ласково... нравится ласково... — Хорошо, Деннис, я понял, потрогай себя нежнее. Ты хороший мальчик, м? Тело студента изогнулось, глаза затуманились дымкой, щёки пылали так, что ему казалось, он сгорит. Он смотрел на своё подрагивающее тело, словно на чужое. — Опиши, что ты чувствуешь. — Я... я чувствую себя странно, Майкл, я... — его глаза закатываются, он дрожит, ёрзая бёдрами на месте. — Что я натворил, Майкл, я не должен был... — что он творит в отчем доме? Что он творит с бедным доктором? — Деннис, тише, это никакая не похоть. Твои сосуды расширились после сужения из-за кортизола. Если ты не избавишься от лишней энергии, твоё сердце не выдержит, понимаешь? Это просто биология. Утилизация адреналина, хорошо? Так что, если хочешь, можешь представить человека, который тебе нравится... — Нет, — хнычет интерн. — Не надо говорить... такие вещи... Не хочу никого представлять... — Хорошо, Деннис, я тебя понял... Ты всё ещё ничего не чувствуешь там? — Нет, — он чувствовал. как-то странно, отдалённо, но очень сильно. — Не знаю... — Не проблема. Не пытайся что-то почувствовать. Закрой глаза. Представь, что мой голос — это мои руки. Я касаюсь твоей шеи, спускаюсь ниже, твои веки тяжелеют. С каждым выдохом твоё тело становится послушнее. — На несколько долгих секунд его голос затихает, рука Денниса ускоряется. — Каждое колебание моего голоса — это прикосновение к твоим нервным окончаниям. Блуждающий нерв транслирует мой голос прямо в пах. Чувствуешь, как там становится горячо? — Да, — на прерывистом дыхании скулит студент. — Да... — И это не алкоголь, Деннис, это я. — Майкл, — сдавленно стонет юноша. — Я... я весь мокрый... На том конце провода слышится тяжёлый долгий выдох. — Умница, Деннис, — ласково басит он. — Я рядом, даже если сейчас в тысяче милях от тебя. Осталось немного, да? Деннис хочет согласиться, но все силы, что он собрал для ответа, вырвались несдержанным вздохом, и он кусает себя за руку. Он плавится, растворяясь в одеялах и пламенном голосе Робинавича. — Деннис, позволь себе отпустить контроль. Позволь мне взять на себя все твои переживания. Позволь выйти этому из тебя, давай. — Он даёт ему паузу, прислушиваясь. — Сейчас. Кончи для меня. Деннис хватает телефон и выключает микрофон. Предмет выпадает из его рук в момент, когда оргазм накрывает его с головой. Он прячет стоны в подушку, молясь, чтобы ветхие стены удержали эти звуки в пределах чердака, не выпуская на второй этаж. — Деннис? Ты ещё здесь? Всё его тело сжимается, его прошибает судорогой, и он забывает о реальности. — Майкл... — выдавливает он из себя в прострации. Слюна капает на подушку, сетчатка покрылась влагой. Он несколько минут приходил в себя, унимая дрожь и слушая, как Робби зовёт его. — Да... да-да, я здесь... — он включает микрофон, стараясь придать своему голосу непринуждённый тон. — Я всё. На чём... на чём мы там остановились? — На том, что тебе нельзя было пить. Ложись на бок и ни в коем случае не переворачивайся на спину. Поставь на пол таз и не выключай связь. У меня завтра выходной, я... Если тебе станет плохо, я услышу. Я буду с тобой всю ночь.