Бедный доктор

Пасмурное небо, за дверью крик людей, за окном — ворон, ложка стучит по керамике чашки, кофе обжигает язык. Ещё не включали свет, не здесь, ещё хочется побыть в темноте. Никто не говорит, если есть возможность молчать, и он так невообразимо скучает. Вчерашний день он провёл в кровати оттого, что ночью не сомкнул глаз. Восемь часов он беспрерывно слушал дыхание в трубку — то мирное, то сбитое, тяжёлое. А потом и вовсе тот заходился немым стоном — кричать, должно быть, недозволенно. И тогда доктор шептал ему слова успокоения — тихонечко, убаюкивающе, чтобы не разбудить, а через несколько минут дыхание успокаивалось и становилось ровным-ровным. Часы показывают семь утра. Смена началась. Робби сливает в раковину недопитый кофе и лениво покидает ординаторскую. Сегодня Деннис возвращается домой. Поскольку тогда связь длилась всю ночь, разговор продолжился, как только мальчик проснулся. Сонный и уставший, он ещё не понимал, почему столько часов длится эта некая конференция. Был он совершенно сбит с толку, поэтому, когда пришёл в себя, ойкнул и постарался задвинуть воспоминания куда-нибудь подальше. Робинавича же не покидало чувство, будто, несмотря на невыносимое расстояние, что их разделяло, они были совсем рядом, так катастрофически близко. Мысль о том, что юноша засыпал с голосом доктора, с ним и просыпался, доводила его до неконтролируемой широкой улыбки и трепета в груди. Они, сконфузившись, спорили о том, на какое время покупать билет и покупать ли вообще. Уитакер говорил сухо, нервно, заикаясь, настаивал на том, чтобы прилёт состоялся к шести часам утра. Майкл, не понимая такого рвения, предлагал более позднее время, обеденное или, что было бы ещё лучше, вечернее, когда он сможет лично забрать его из аэропорта после работы. Однако Деннис обосновал спешку тем, что не желает оставаться в Небраске ещё на одну ночь и покинет это место в полночь. Ну и как тут с ним поспоришь? — Только вот, доктор Робби... — в конце их диалога голос Уитакера переменился, стал мягче, и доктор представил, как румянец расцветает на юношеских щеках. Боже, как он жалел, что в ту ночь не позвонил по видео! Дело в том, что тем утром, когда Деннис ответил ему после разделки барана, вместо его изображения Робби видел багровое заедающее пятно в помехах, и в целом связь была просто отвратительной. Тогда он ничего не сказал — ясное дело, что в такой глуши плохо ловит, поэтому вечером он просто решил обойтись обычным звонком. А до чего же хотелось увидеть, как сжимают белые пальчики простыни, как дрожат его ножки, как искажаются розовые губки, когда юноша выкрикивал имя доктора. И этот выключенный микрофон... Робби сидел несколько невыносимых минут в тишине, слушая собственное размеренное дыхание, и ему оставалось лишь догадываться, что происходило по ту сторону связи. — Я слушаю, Деннис, — ответил он наконец. — Не могли бы мы... обойтись без Тексарканы? Это место... жуткое, да и дважды взлетать было... — Уитакер внезапно опомнился и поспешил поправить себя, чтобы не было ясно, будто пережить полёт было для него чем-то страшным. — То есть мне не было тяжело, но можно ли как-нибудь... полегче? Майкла как будто молотком по голове ударили. — Деннис, я дурак, не нужно было брать билет с двумя перелётами. Извини, наверное, было не очень? — Н... нормально... — буркнул Деннис неубедительно. Робби лишь хотел, чтобы интерн провёл в дороге как можно меньше, не подумав о том, что будет для него проще. Да и личный трансфер на длинные дистанции — это очень дорого, а подселять его в общественный ему не хотелось. У него были на это средства, конечно, они были, хоть он и не был богатым человеком — просто он холост, родных детей не имеется, обязанности выплачивать алименты тоже, живёт один, не привередлив, и за много лет аскетичной одинокой жизни у него скопилось определённое состояние. Но не лучше ли потратить его на нечто иное? Он ещё не знал, на что именно, но знал, что потратит на фермерского мальчишку, не знавшего роскоши и комфорта. — Хочешь, я прилечу, заберу тебя и вернёмся вместе? — Это палево, мужик! Но заведующий отделением был готов расшибиться в лепёшку, и неважно, насколько подозрительно это будет. — Боже правый, не надо! Я справлюсь! Тексарканы так Тексарканы, там вовсе не страшно, и вообще... — тараторит мальчик, но его перебивают. Разговор правда казался выстраданным и неловким. — Как ты отнесёшься к общественному трансферу? — Отлично, просто замечательно! Конечно, никаких вопросов! — Я возьму его до Далласа и оттуда самолётом. Справишься? Никакой остановки в Тексаркане. Просто не хотел, чтобы ты ездил с кем-то ещё, но... — он шумно выдохнул. — Мне нужно было спросить у тебя. Я сделал так, как считал нужным. Деннис, я четырежды дурак. — Отличный план, доктор Робби, — лишь буркнул юноша ему тогда. И перед тем как бросить трубку, добавил: — И вы не дурак, это я. Спасибо вам. И больше Уитакер трубку не брал. Ни в течение дня, ни вечером, ни в аэропорту, ни по прилёте. Сейчас он уже должен был добраться до центра Питтсбурга. Но он так и не ответил ни на один звонок, ни на одно сообщение. Робби колотило так, что пальцы легонько подрагивали, а меж бровей залегла складка, не гонимая ничем и никем. Прошло лишь пару жалких минут с начала смены, а он уже мечтал добраться домой, ворваться в гостиную, где уже должен быть мальчик, прижать его к стенке, да так, чтобы тот пискнул от неожиданности, и... просто убедиться, что он жив и здоров. Возможно, прикрикнуть за то, что заставил бедного старика понервничать. Всё. — Вот ты и попался! — тяжёлая рука схватила его за загривок, похлопала, послышался характерный скрип протеза, и Робби закатил глаза, улыбнувшись. — Эббот, — он обнял его. Все две недели он отчаянно избегал друга, откладывая его допросы, но, признаться, сейчас был рад видеть его. — Давно не виделись. — Выдалась тяжёлая ночка? — Эббот отшагнул, осматривая его с головы до ног. — Выглядишь ужасно. — Спасибо, Джек, — иронизировал заведующий отделением. — Не такая тяжёлая, как у тебя, я уверен. — И в этом ты прав, — он потер лицо руками, глаза его сверкнули, было ясно, что он уже вошёл в азарт и сейчас не ринется задавать неудобные вопросы. — Была, значит, сегодня одна дамочка! У неё сломана нога. И весь этот месяц, каждый вечер... Каждый, Робби! Она снимала гипс, — он хохотнул, каждое слово он отделял от другого небольшими интригующими паузами, — надевала каблуки, шла в театр и играла трёхактовые спектакли! Делала она так до тех пор, пока её не прищучил режиссёр, однако... Робби кивал, посмеиваясь, но слушал вполуха. Он зацепился глазами за кудрявую до боли знакомую макушку и то и дело поглядывал на неё за плечо друга. Ему уже мерещится. Он так хочет увидеть этого мелкого фермера, что тот ему мерещится! Это галлюцинация или другой сотрудник так на него похож? Пытаясь это понять, он мыслями переносится на одну только эту макушку. — А потом... Эй, ты меня вообще слушаешь? — А? Да-да-да, продолжай, — всё в груди замирает, когда выслеживаемая им фигурка разворачивается и обращает свои синие глазки к монитору. Это он. — Извини, мне срочно нужно идти. — Что? Подожди, у меня есть к тебе вопросы по поводу того ребёнка! — под ребёнком он подразумевал человека, к которому прямо сейчас бросился Робинавич. — Я уже на работе, мужик, долг зовёт! Вечером или завтра, потом расскажешь, — он похлопал его по плечу и умчался, бросив напоследок: — Иди домой, поспи, брат! В два прыжка он оказывается напротив юноши, и тот распахивает свои глазки. Его обдало ветром от прибежавшего мужчины, мимолётно поднимая чуть отросшие завитки на воздух. — Доктор Робби, — на лице его отразилась сперва невозможная радость, будто он уже не надеялся встретить наставника вновь, затем смятение, заставившее его ушки покраснеть, а после и вовсе какое-то холодное безразличие. Глаза врача тут же зацепились за припухшую нижнюю губу, за сухой корочкой на которой виднелся фиолетовый подтон. Он касается ушиба, и мальчик ойкает от болезненного импульса, сводившего всё его лицо. На щеке был пластырь, и Робби проводит по нему большим пальцем. — Кто тебя так? — Это... — юноша отводит взгляд, мрачнея. — Просто упал. — Упал? — врач изогнул бровь. — Неужели? — Неважно, — сдаётся мальчик под проницательным взглядом мужчины. — Мне нужно идти. — Стоять, — скрестив руки на груди, Робинавич вздыхает, стараясь держать себя в руках. Хочется кричать, хочется всё бросить и увезти его домой, хочется обнять его, хочется довести его до того состояния, до которого ему удалось довести его одним лишь только своим голосом. — Боже, Уитакер, что ты вообще делаешь в больнице? — Работаю, — невозмутимо отрезал юноша. — Вы ведь сами брали мне билет и должны знать, что я уже... — Тише, подожди, — прерывает его мужчина, кладёт руку на плечо и, оглядываясь, отводит за угол, где их никто не будет подслушивать. — Работаешь, — хмыкнул он. — Я полагал, ты поедешь домой. Под ковриком тебя ждал ключ. Твой ключ, Уитакер. И ты не должен работать после бессонной ночи в небе, ты должен спать и, блядь, отдыхать, пожалуйста... — Не нужно говорить мне, что делать, — в глазах его сверкнуло что-то неясное, на секунду он потянулся к фигуре напротив, но отдернул руку, закусил губу и произнёс твёрдо: — Если вы будете настаивать на своей помощи, я перестану её принимать. Что-то совершенно непонятное повисло между ними, и тогда отделение разрезал истошный женский крик — непрекращающийся и пронзительный. Переглянувшись, они несутся на звук, Робби впереди, Деннис чуть отставая. — Миссис Кауард, прошу, не тужьтесь! — умоляет Мел. — Голова на тазовом дне, шейка открылась слишком быстро! — кричит она вошедшим. — Миссис Кауард? Мы здесь, дышите, вы его душите, не задерживайте дыхание! — Робби, на ходу надев перчатки и фартук, быстро распаковывает крафт-пакет и наклоняется перед женщиной. — Акушерок вызвали? — Мел кивает. — Уитакер, когда-нибудь принимал роды прежде? — Позавчера принимал у коровы... — О, — хохотнул мужчина не только от неожиданности, но и оттого, что фамилия «Кауард» имеет корни, обозначающие «коровий пастух». — Видите, миссис Кауард, у нас работают одни профессионалы, — шутит он, но женщина лишь верещит. — Что ж, Уитакер, проверим, насколько применим твой опыт на другом виде млекопитающих. Ноги её скользят по клеёнке каталки, ей не на что опереться — без родильных кресел это мука. — Подставь свои плечи, — велит он Деннису полушёпотом. — Кауард? Можете опереться о доктора Уитакера, вот так. — Показалась макушка, и доктор сдерживает голову ребёнка, не давая ей выскочить, и аккуратно выводит затылок. — Дышите собачкой, поверхностно! — Мел держит женщину за руку, показывая, как дышать. — Жжётся! — рычит она, будто из неё проталкивается футбольный мяч. — Расслабьтесь, вы можете навредить себе и ребёнку, если будете тужиться. Дышите как доктор Кинг, и всё будет хорошо, — отзывается Робинавич. Как только голова вышла, Деннис выкрикнул: «Обвитие!» и, не дожидаясь команды, разматывает пуповину, стянувшую шею. — Отлично, — выдыхает Робби. — Отлично, Уитакер, хорошая работа, продолжай держать. — Здравствуйте, миссис Кауард, меня зовут доктор Гарвин, сейчас всё будет хорошо, — врывается к ним акушер. — Как дела? — она надевает перчатки, обращаясь к заведующему отделением. — Вы поздно, мы почти всё, — бросает тот. — Позволите моему интерну поучаствовать? У него есть в этом опыт. — Ровно говорит он и незаметно подмигивает Мелиссе и Уитакеру, на что те мельком улыбаются. Гарвин лишь встаёт рядом, контролируя процесс. — Со следующей потугой... — начинает объяснять начальник студенту. — Тяни за головку вниз, чтобы вышло плечико... — А потом вверх, чтобы вышло второе, нижнее, — заканчивает за него тот, и тень гордой улыбки ложится на лице главврача. — Знаю, доктор Робби. Они меняются местами, Майкл теперь стал опорой матери, Деннис принимает младенца. — Нежнее, детёнок, — Денниса перемкнуло от того, что в стенах больницы куратор обратился к нему не по фамилии, а его домашним прозвищем. — Это не телёнок. Когда плечики вышли, остальное тельце выскальзывает рыбкой, и двоих медиков, прижавшихся друг к другу на полу неотложки, окатило потоком околоплодных вод, крови и первородной смазки. Юноша держит в руках липкое крохотное создание, перчатки становятся скользкими, ему трудно удержать младенца, и из-за этого сердце тревожно колотится. В палате поднимается металлический запах, напоминающий сырое мясо, женские крики унимаются. Деннис прижимает младенца к себе и осознаёт, что спасать жизни — это одно, а производить их на свет — совсем другое. В груди трепещет что-то теплое и безудержное, дыхание сбивается, всё же рождение человеческого детёныша не сравнится с животным. Его охватывает почти материнское чувство, невыносимо мощное, он легонько дрожит от эмоционального всплеска, хочется вцепиться в младенца, обнять его и рыдать от счастья. Жизнь — она может быть и такой. Когда раздаётся плач, он выдыхает и обращает к главврачу полные радости — обычно такие грустные — глаза. Тот смотрит на него со странной теплотой, но быстро возвращается к пациентке, которой активно занимались ординатор и акушер. Как только Робинавич пришел на смену Гарвин, та забрала посиневшего младенца в белой слизи из рук интерна, и тот оборвал себя на полуслове, едва не возразив ей. Кровь из пуповины густая, смазку вычищают из носа ребенка, с матерью успокаивающе беседуют, Робби кладёт руку ей на живот, проверяя, твёрдая ли матка. Запах хлорки перемешивается с запахом крови, когда санитарки зачищали палату поперёк продолжения операции. Маму окутывает смесью окситоцина, счастья, боли и страха — она отвергает плаценту, её знобит от резинового пузыря со льдом на животе, под местной анестезией ей предстоит зашивание разрывов посиневшей промежности. Мел убирает мокрые волосы со лба женщины, и та, плача, улыбается. Её госпитализировали, Деннис и Робби остаются одни. Мужчина ещё не снял испачканный халат и не умылся в тесной раковине. Он смотрит на Уитакера, который халата не надевал и сейчас его скраб по обыкновению был в ужасном состоянии. — Ты отлично потрудился, — шепчет он. — Ты молодец. Денниса колотит. От принятых родов. От встречи с доктором. От всего. Он подходит вплотную к Майклу, и их тела в первородных массах соприкасаются. От них веет жизнью. Он не обнимает его, не льнёт, лишь сжимает в кулаках его форму, будто пытается удостовериться в том, что тот реален, что он рядом, что всё закончилось и он дома. Он вернулся домой, к Робби, и он жив.