Бедный доктор

Вырванная с мясом изогнутая гофрированная труба безжизненно висела, завалившись набок. Из сливного отверстия уже успел хлынуть водопад, прежде чем мужчина успел перекрыть кран. В тумбе ватные диски в небрежно разорванной упаковке скисли и превратились в один комок мокрой ваты, крафтовый сверток с мылом разбух и смялся, все бутыльки стали скользкими. В растёкшейся воде плавали пылинки, потерянные за шкафчиком крышечки от антиперспирантов и серые кусочки кольца с резьбой. Накидная гайка сифона лопнула. Он выгребает все барахло в ванную, вытирает лужу насухо и фоткает каждую детальку. Сейчас у него нет сил идти до ближайшего магазина сантехники, завтра, всё завтра. Сейчас он лишь надевает на кран полиэтиленовый пакет, чтобы не затопить здесь всё к чертям спросонья. Нужно предупредить Уитакера. Он идет по коридору к гостиной. Нужно просто сказать, чтобы тот умывался над ванной. Или на кухне. Что завтра он купит запчасти и всё починит. Да, ничего лишнего. И он без стука открывает дверь. _________________ Когда Деннис спиной почувствовал, что за ним стоит человек, и не просто кто-то, а некто конкретный, кого он научился узнавать по чему-то необъяснимому, он задохнулся и решил, что это его конец. Они долго смотрели друг на друга, впервые не понимая, что отражает их взгляд. Не понимая ни собственного, ни чужого. Просто с каким-то смирением смотрели. Деннис с ужасом представлял худшее развитие дальнейших событий, Майкл с опаской воображал инциденты предстоящих лет. И самое страшное, что в этот момент Деннис боялся не ответственности, к которой его могут привлечь, не стыда и позора, а того, что куратор практики может подумать о нём как о плохом мальчике. Когда Робби поднял руку, Уитакер, поджав плечики, зажмурился, но вместо удара он почувствовал ладонь на своём загривке, настойчиво, но ласково притягивающую его поближе. — Вы не злитесь? — одними губами произнёс он, когда его прижали к широкой груди. — На тебя нет, — прохрипел мужчина. — Давай-ка соберём твои вещи и зайдём поесть куда-нибудь. Любишь мексиканскую кухню? — он отпустил парня, чтобы взглянуть ему в лицо, увидеть, как его озаряет облегчённая улыбка. Никаких расспросов, просто пусть он наконец почувствует, что он в безопасности, что ему не нужно оправдываться. К тому же Робби и сам нарушил слишком много запретов, чтобы судить кого-то... По крайней мере не бездомного ангела, свалившегося ему на голову как божье проведение. — Как насчёт тако? Они остановились в паре кварталов от дома и направились к неоновой вывеске такерии, у дверей которой красовалась мурла с изображением девы Марии Гваделупской. — Dale al chico lo mejor, — скомандовал по-приятельски Робби, когда они подошли к бару. Зашкварчало мясо, зашевелились руки, его о чём-то весело спрашивали, и он что-то весело отвечал, облокотившись о стойку. — Доктор Робби, — забубнил мальчик, схватившись за локоть и прижавшись к нему, пытаясь спрятаться от пристального взгляда испанца у кассы. — Что вы говорите? — Ничего, Деннис, займи пока место. — он украдкой дотронулся до волос парня, и тот, еле отцепившись от руки, побрёл к столику у витрины с белой клеёнчатой скатертью в красную клетку. Он долго теребил носком ножку стола, искоса поглядывая на своего сопровождающего. Наконец Робинавич вернулся с двумя подносами. — Значит, смотри, — стал он объяснять, указывая на разные блюда. — Такос аль Пастор — со свининой и ананасом, на любителя, но тебе должно зайти. Де Полло — с курицей... — Оба тако мне!? — перебил его студент. — Тако не едят по одному. Слушай дальше. Тебе вдогоночку кесадилья — это... кукурузная лепёшка, сыр, мясо, в общем попробуешь. На запивон — рисовый напиток, корица, миндаль. И начос с гуакомоле, это на двоих. Налетай. — Спасибо, а вы... — он неловко взял тако, запах был сногсшибательный. — Вы говорите по-испански? — Пару общих фраз, — мужчина пшикнул крышкой пива, бросил туда дольку лайма и пододвинул к себе тарелку с кальдо де рес — овощным бульоном с куском говяжьей кости. Отдельно от тарелки стояло несколько мисочек — орегано, лайм, чили, лук. На «десерт» его ждали три тако — один де саудеро с нежным мясом между грудиной и задней ногой быка, хрустящее конфи, и два де ленгуа с говяжьим языком — для ценителей. — И все блюда этого местечка. Всё, что нужно знать постояльцу. Обменявшись косыми улыбками, они замолкают, и Деннис тут же съёживается. Сейчас им предстоит серьёзный разговор. Распрос. И теперь он не сможет прикрыться тем, что они на работе, что их ждут пациенты, что на болтовню нет времени. Теперь он целиком и полностью в лапах этого мужчины, и никуда ему не деться. — Деннис, — начинает Робби. Ну всё, началось. — Ты уже попробовал? Чего? — Почувствовал мясо? — Э-э... да? — Смотри, видишь зелёный соус? Это сальса верде. Из томатильо, кислая, бодрая, попробуй. Немножко. Деннис боязливо подносит тако к мисочке, не зная, стоит ли макать или... взять ложечку? — Да не бойся ты, — смеётся врач. — Вот так. Ну? — Так... — вкус стал насыщеннее, но не сказать бы, что гастрономичнее. Никакого взрыва рецепторов, но для голодного студента — шикарно. — Вкусно, — заключает он. — Если любишь пожарче, есть сальса роха, томатная, жгучая. Что скажешь? — Нь... не знаю. — Отлично, niño, потому что между ними выбирать нельзя. — он замешивает красный и зелёный вместе, добавляет сметану и щепотку чего-то ещё. — Пико де гайо нужно совсем малость, главное — не переборщить. Для остринки. Соусы, детка, нужно миксовать, а миксовать нужно уметь. Пробуй. Деннис открывает ротик, оголяя клыки, и почему-то вместо того, чтобы забрать свой тако, который изъяли для грамотной поливки сальсой, кусает прямо из рук куратора, поглядывая на него исподлобья. Тот приподнял брови, и уголки его губ поползли к ушам, когда парень закрыл глаза от удовольствия и несдержанно замычал. — Намного, — говорит он с набитым ртом, не в силах добавить «лучше». — Да, намного, — понимает его доктор. — Намного. Атмосфера между ними разрядилась, и за следующие несколько минут молчания они оба успевают разделаться каждый со своим первым блюдом и приступить к следующему. — Рассказывай, Деннис, — Робинавич поглощал уже второй тако, намешав новое сочетание соусов. Мурашки пробежались по спине Уитакера, заставив встрепенуться. Что же рассказывать? — Как провёл выходные? — Выходные? А, выходные... отлично. Родился телёнок, я говорил, да? Ещё... ещё, ну... — По телефону ты говорил, что у тебя выдался тяжёлый день. — Боже! — вспыхнул интерн, и на секунду перед глазами всё погасло. — Не напоминайте о том разговоре. — Я не напоминаю, ты это сказал до того, как... — Достаточно! — он перевёл дух. — Что вы хотите знать? — интерн приготовился к: «что с губой? а с щекой? а почему день-то тяжёлый? а какого черта не брал трубку? а хотелось ли задушить себя в самолёте от страха?» — и на последний вопрос он бы ответил «да, хотелось», а потом добавил бы «но когда летел обратно, нога болела так, что ни о чём больше и думать не мог», и, если не успеет подумать, ещё бы с его уст бездумно вылетело «но вы обещали похвалить, и я справился». Вместо этого слышится смешок. — Я хочу знать, как ты провёл выходные. Хоть выспался? — На ферме толком не выспишься, но... В последнюю ночь я хорошо спал. «В последнюю ночь». В ту, в которую Майкл утешал его тихим шёпотом, в которую он не сомкнул глаз, чтобы сторожить тревожный сон мальчика. Доктор тепло улыбается. Он больше ничего не спрашивает, и Деннис боится, что тот просто подбирает слова для атаки. Из-за этого хочется говорить, заполнить собой пространство, отвлечь на себя всё внимание. — В Небраске очень ранние рассветы. Красивые. Ещё у нас есть собака, его зовут Чарли, — жар расплывается по щекам, когда он понимает, что говорит как ребёнок. И дурацкая улыбка трогает его лицо, когда он видит, с каким интересом его слушают. — Днём поют многоголосые пересмешники, чижи, а ночью... Доктор Робби, я видел... гибрида лося и оленя. Огромного. Вместо рогов как будто два куста, и копыта такие... громадные. В глубине леса. И совы даже затихли, когда он появился. Его слышно издалека, вы знаете, он специально ударяется рогами о деревья, чтобы они затряслись и чтобы по лесу раздавались такие... удары. — И как тебе встреча с ним? — бровь мужчины едва заметно дёрнулась от напряжения. — Впечатляюще. — Деннис открывает рот, чтобы сказать про Итана, но замолкает. Он слишком разболтался. Они заканчивают с тако и налетают на начос. Уитакер не смог доесть сырную лепёшку, но Робби не стал за ним доедать, как делает это обычно. — Можешь полить свою часть сыром, только мои не трогай. — Не любите сыр? — Люблю, — мужчина макнул кукурузную чипсу в гуакомоле и хрустнул ей зубами. — Не мешаю молочное с мясом. Традиция... кашрут. — Вы говорили, вы нерелигиозны? — Однако, — многозначительно кивнул доктор. — Я неопределившийся. «Варить козлёнка в молоке матери его» не привык. Мясо — это жизнь, молоко — источник жизни. Но сыр здесь отличный, так что ешь давай. Деннис почти молился, чтобы его не допрашивали. Он держался до конца трапезы, чтобы не болтнуть лишнего. Он пообещал себе, что не будет привыкать к подобному. Но это умиротворённое молчание было подозрительным, он сидел как на иголках и не понимал, почему стоит ему заговорить с этим человеком, как ему тут же хочется выговорить всё-всё-всё и не замолкать... — Доктор Робби, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. — Неужели вы больше ничего не спросите? Врач театрально непонимающе улыбнулся ему. — Что спросить? Уитакер замялся. Сам ведь избегал этого вопроса. — Деннис, я не тот, перед кем тебе нужно оправдываться. Отчитываться — может быть, но только на работе. Скажи, мы сейчас на работе? — он дождался отрицательного кивка. — Ты не на допросе, ты на беседе. А диалог — это когда человек говорит то, что хочет сказать. Твоя семья — это твоя семья, я не стану лезть в эту тему, если ты меня в неё не пускаешь. И я не смею на тебя давить, даже если иногда хочется. Передай содовую, пожалуйста. — Мальчик мечет глазами по столу, инстинктивно кладёт в рот испачканный пальчик, и Робби, заметив это, вкладывает салфетку в протянутую ему руку с холодной бутылкой. — Но если ты сам захочешь со мной чем-то поделиться, я к твоим услугам. — он замолкает, пожав плечами. Спокойствие юноши ощущается на каком-то почти физическом уровне. — Только вот одно, Деннис, я хочу спросить... — скрипит мужчина. — Ты вернулся в заброшенное крыло, чтобы забрать вещи или... — он щурит один глаз, протяжно вздыхая. — Хотел сбежать? — Сбежать? — мальчик аж подавился. — От вас? — он прочистил горло, неловко усмехнувшись. — Да ни за что в жизни. Когда они доходят до двери квартиры Майкла Робинавича, Деннис чувствует быстрое касание своего плеча, оборачивается, ничего не видит, но слышит голос с другого плеча: — Ты кое-что обронил. Он опускает взгляд и видит, как большой ботинок главврача подпёр коврик, под которым были ключи. — О, спасибо... — буркнул он, наклоняясь за ними. Он поворачивает новыми ключами в скважине и попадает в любимую прихожую. — Наконец-то я дома! — облегчённо тянет он, потягиваясь, но тут же конфузится. — То есть... у вас дома. Наконец-то я у вас дома... — Расслабься, — рука сжимается на загривке юноши. — Теперь это и твой дом тоже. Добро пожаловать. _________________ В зеркале отражается голый торс, рёбра, а под ними — чёрное расплывающееся пятно. Самуэль оставил хорошую память о себе. Белые пальцы проводят по отметине и вздрагивают. Побаливает. Юноша шипит и переводит взгляд с отражения вниз, на гематому на своём боку, в реальности, под носом. Убого. Он вновь покалеченный. Он надевает шорты и оглядывает себя ещё раз. Нужно постричься. Раздаётся щелчок, и испуг застывает в каждой клеточке напряжённого тела. — Деннис, не... — врывается Робби и тут же захватывает взглядом чернеющий синяк на торчащих рёбрах. Он забывает про накидную гайку, про сифон, про полиэтиленовый пакет на кране. Он только смотрит с тоской на эту дыру в теле мальчика и на страх в его синих глазах. Он молча подходит к нему, касается кончиками пальцев и шепчет, когда юноша, вздрогнув, жалостливо мычит. — Тшшш, тише-тише... — теперь он касается его всей шириной ладони. Гематома горячая и пульсирует. Он его ни о чём не спрашивает, только прижимается лбом ко лбу, и красные капилляры охватывают зрачок паутиной. — Деннис, — одними губами произносит он, протяжно и шумно втягивая воздух носом. Белые пальчики смыкаются на мужских предплечьях, когда прикосновения к болезненному следу становятся небрежнее, несдержаннее. — Присядь, я сейчас вернусь. — Робби придерживает его дрожащего, когда отрывается, и помогает дойти до дивана. Коленки Уитакера трясутся, когда он ждёт. — Доктор Робби, — почти подскакивает он, когда на пороге вновь показывается фигура. — Сиди. — он опускается перед мальчиком на колени, так же, как в больнице, но теперь это ощущалось иначе. И через секунду опухшего колена коснулся обжигающий холод. Лёд. Через ткань полотенца. — Ай-й-й, выглядит хреново, да? — хрипит мужчина, отрывая на секунду ледяной компресс, чтобы взглянуть на повреждение. — Нужно подержать так минут пятнадцать-двадцать. Он открывает какой-то тюбик и выдавливает на руку густую мазь. — Сейчас будет неприятно. — шершавые пальцы вновь осязают рёбра юноши, распределяя линимент. — Больно, — охает интерн, хватая мужчину за голову. — Извини. Я нежно, хорошо? — он, едва касаясь, ведёт от низа живота до верхнего ребра. — Если не трогать, не болит? Движения не стесняет? — Нет, нет... Это не внутреннее кровотечение, нет отёка, слабости из-за него тоже... — он сводит коленки от боли, зажимая между бёдер доктора. — Жжётся... жжётся, доктор Робби... — хнычет он. — Это согревающая мазь, малыш, потерпи. — ещё два мазка, и он прекращает. — Всё готово. — он кладёт голову на неповреждённое колено мальчика, когда тот неопределённо тихонечко скулит. — Ты умничка. Почему? Почему так хочется плакать? — А бинт? — всё так же тихо спрашивает мальчик. — Надо же, такой сообразительный студент и не знает элементарных вещей. — большим пальцем он водит круговыми движениями по его ляжке. Шорты, привезённые из Брокен-Боу, куда короче старых шорт Робинавича. — Эластичный бинт нельзя оставлять на ночь. Утром повяжем. Лёд медленно тает, просачиваясь через плотную махровую ткань. За окном тихо, темно, мигают фонари, и в комнате слышен каждый неловкий шорох. Робби поднимает глаза на юношу и, Господи, что-то отразилось в них, такое, что бровки Уитакера невольно поползли наверх, и он запустил руку в редкие волосы доктора. Так спокойно. Мужчина вновь выдыхает и воздушно медленно касается губами колена мальчика, с такой нежностью, с таким невыносимым благоговением. Наверное, случайно. — Так вот, что я заходил. — шепчет он, и раздаётся шумный звук отрывания сухих губ от мягкой кожи. — Не притрагивайся к крану, сифон сломался. Завтра всё починю за пять минут.