Бедный доктор

Не сказать, что Уитакер стал плохим сожителем, просто что-то в нём щёлкнуло. Робби прожил долгую жизнь, полную самыми разными событиями. Случались такие жизненные перипетии, из которых он и не рассчитывал выбраться. Но ни один из этапов, ни одна чёрная полоса, ни одно десятилетие не длились так мучительно и долго, как этот злосчастный месяц. Он не мог ответить себе, что именно изменилось, не мог озвучить конкретную причину своего немого отчаяния, но почти беспричинная тревога удушливой волной не давала ему выдохнуть. Просто на следующий день после вправления чашечки они проснулись, наложили эластичный бинт: Робби делал это медленно, растягивая момент, он сидел у ножек мальчика, аккуратно перекручивая бинт под коленкой, выше, ближе к бедру, потом они позавтракали, поговорили ни о чём… а дальше тишина. Казалось бы, Деннис не стал грубым или неблагодарным, нет, ни в коем случае. Он желал доброго утра, держал гостиную и кухню в идеальном порядке, готовил завтраки и обеды (ужины были, как правило, на совести Робинавича, по выходным и завтраки тоже), он прекрасно справлялся на работе, звал на помощь, если это требовалось, вернее, если это было экстренно необходимо. В секундных замешательствах, неурядицах и затруднительных положениях межличностного характера он всегда старался разобраться сам. Только если по его выражению считывали, что он нуждается в поддержке — только тогда он сдавался и принимал её. Но Деннис вновь стал пятиться, если главврач сжимал его предплечье или загривок, у них не случилось ни одного чаепития за это время, он отвечал на вопросы вежливо, сдержанно, временами односложно, однако, поскольку ничто не могло заставить мальчика явно и неучтиво избегать своего благодетеля, он был умнее и проводил черту между ними тонко, грамотно, без пафоса, но весьма ощутимо. Одно не ясно: почему? Завотделом тем временем, как на иголках ожидая незапный визит Эббота, попрятал вещи сожителя поглубже в шкафчик, почаще проветривал окна, прогоняя лёгкий миндальный юношеский запах. В дни, когда они торопились на работу, он немного расслаблялся, ведь никакой названый гость не явится, когда дом пуст, но по выходным он складывал диван, будто никто здесь и не живёт. И все-все-все эти мучительные выходные, если Деннис никуда не уходил, он жил в томлении. Он не пытался избежать визита Эббота. Наоборот, он хотел скорее пережить эту встречу и выдохнуть. Поэтому то и дело подходил к окну, надеясь, что увидит там Джека и успеет спрятать соседа. В шкафу или под кроватью. Или даже выпроводит в такерию. Особенно он ждал его, когда Деннис сбегал к Тринити. А случалось это всё чаще и чаще. Честно признаться, его это даже временами настораживало, ревность закипала в жилах, пронзающее нежелание отдавать его кому-либо выбивало почву из-под ног. И в то же время он был рад. Господи, как он был рад. Что Уитакер не один. Что он не замкнулся. Что для него Робби не являлся единственной подушкой безопасности, что у Денниса был выбор, кому довериться больше. Надо сказать, что возвращался он строго трезвым. Впрочем, что было немудрено. Ещё в первую свою встречу с ней он налакался каких-то химозных серо-буро-малиновых коктейлей и, право, похмелье было отвратительным. — Засранец, — хрипел беззлобно в то утро Майкл, скармливая тому горсть таблеток. — Нельзя так с сотрясением. Много выпил? — Мало, — сипел студент, пока его держали за затылок, потому что сил не было даже на то, чтобы потянуться за стаканом воды. — Значит, даже мало пока нельзя, — заключил доктор. — Ты ведь не хочешь субдуральную гематому или эпилепсию? Не хочешь. Вот и не пей. Это, пожалуй, был самый содержательный их диалог за этот месяц, не считая обсуждения плевральных трубок, гангрен и прочего. Однажды так получилось, что они не говорили два или три дня. Сначала Уитакер, не сказав ни слова, свалил к кому-то, было нетрудно догадаться, что к Сантос, потом, когда вернулся, не застал Робби дома — тот был на смене, лёг спать, не дождавшись его, и только на следующий день они заговорили. «Доброе утро», «доброе утро», а потом ещё несколько фраз: «Жду тебя в машине». Потом через несколько часов: «Доктор Робби! Вы нужны в пятой травме». И в заключение экстравагантное: «Уитакер, ты там уснул, что ли? Шевелись-шевелись, Уитакер, активнее!» Когда интерн наклонился, чтобы быстренько добавить в карту какую-то деталь, не усаживаясь на место, Робби захотелось нагнуть юношу над этим самым столом, прижать щекой к анамнезу, раздвинуть эти дивные ножки своим бронебойным матёрым ботинком, скрестить запястья, задирая их высоко над головой одной рукой, а второй ударить ремнём по ягодицам, словно хлыстом. За молчание. Чтобы молчать было невозможно. Робинавич изогнул бровь, осуждая собственный поток мыслей, и поспешил заняться делом. В результате что? Они ели раздельно, в разное время: Уитакер завтракал до пробуждения Робинавича, а ужинал ближе к ночи; после работы он часто просил его высадить подальше от дома и гулял по округе; в душе он торчал часами, а выходил весь красный — потому что мылся в кипятке, но мелко дрожащий и холодный — потому что в завершение обливался ледяным потоком. И никак нельзя было его поймать, в чём-то уличить. Всё было в рамках приличия. Майкл специально однажды проснулся пораньше, чтобы застать Уитакера за трапезой. Он шёл по коридору в сторону кухни, представляя, как юноша испугается, или просто насторожится, сбежит, огрызнётся, или наоборот затихнет. Он толкнул дверь, и первое, что он увидел, — это сползающие с бёдер старые шорты. Мальчик стоял босой, без верха, со сковородкой в руках, он только ойкнул и вздрогнул всем телом, когда услышал, как за спиной распахнулась дверь. — Доброе утро, Майкл, — поздоровался он. Никак не прикрывается, даже не думает прикрыться. — А я нам… готовлю. — он растерянно помолчал и добавил. — На двоих. В ту минуту мужчина подумал, что у него едет крыша, что он себе напридумывал всё это напряжение, пока юноша просто продолжал жить как ни в чём не бывало. Ну конечно. Уитакер столько лет был один. Ему, должно быть, комфортно есть в тишине, бродить по пустым улочкам без сопровождения, а Тринити… Она молодая, красивая, интересная. Зажигательная. Всё складывается логично, ничего личного. Что-то в духе «Спасибо, доктор Робби, за приют, но теперь, когда я здоров, я не нуждаюсь в вашей поддержке. И в вашем обществе». Просто у парня своё личное пространство, практика, учёба, друзья. В этой системе нет места старому бедному доктору. Больше Робби не пытался проснуться пораньше. ________________ В тот вечер Майкл был особенно уставшим. Занесли инфекцию парню, который раздробил кисть на стройке: взял подработку, ещё школьник. Мужчина с ЛЭП буквально сварился изнутри из-за контакта с высоковольтной линией. Ток прошёл насквозь через всё тело, вошёл в плечо, оставив чёрную метку, и вырвался из пятки, разорвав её в лохмотья. Даже после остановки сердца внутренности продолжали плавиться. Пахло горелым мясом. Не спасли девочку, лет шести. Она лежала на кушетке уже без дыхания, а розовая заколка в виде бабочки, зажатая в ее крохотной ручке, сверкала блёстками, смотрела на Робби своими сияющими глазками-бусинками и будто издевательски улыбалась. Он развалился на кресле в кабинете, прижимаясь затылком к махровой обивке так сильно, чтобы сконцентрировавшееся во лбу давление расплылось по всей голове. Он крутил в руках увесистую ручку с асимметричным срезом на массивном колпачке. Гладкий, почти глянцевый материал перекатывался меж его пальцев, раскрытый дневник ждал, когда мысли придут в спутанное сознание доктора, когда вдруг раздался осторожный стук. — Да-да? — отозвался он. Дверь со скрипом открылась. — Майкл? — тихо позвал юноша, будто сейчас зайдёт вглубь изумрудного тайника, заберётся на колени доктора и уснёт на них. По крайней мере так себе вообразил мужчина. — Я вас отвлёк? — Что? — он встрепенулся, сел ровнее и зачем-то осторожно прикрыл дневник. — Нет-нет, детёнок, что ты хотел? Деннис помялся в проёме. Всё замерло в Майкле в ожидании его слов. Казалось, что сейчас произойдёт разговор, который что-то должен изменить. Мальчик выглядел так растерянно, точно сейчас скажет нечто важное. — Я сегодня переночую у Тринити, — произнёс он наконец. — Хорошо? — Конечно, — Робинавича как в воду опустили. — Хорошо повеселиться. — Доктор Робби, — как-то резко откликнулся мальчик и мельком помял переносицу, жмурясь. — Если что, между нами с ней ничего не… — Ты не должен передо мной отчитываться, — оборвал его мужчина, надел очки и вновь открыл дневник. У дверей послышался какой-то оборванный вдох, и он исподлобья взглянул на юношу. Тот приподнял бровки, переминаясь с ноги на ногу. Потом помрачнел и хотел удалиться. — Уитакер, — окликнул его врач, заставив обернуться и замереть. — Будь на связи. Они немного помолчали. В глазах юноши что-то сверкнуло и тут же потухло. — Я не должен перед вами отчитываться. ________________ Майкл так и не написал ничего. С тех пор как Уитакер хлопнул входной дверью, он сидел неподвижно, не понимая, почему ему, взрослому, нет, старому дураку, хочется выть. Он потерял счёт времени, уплывая в пучину размышлений. Послышался звонок домофона. Вряд ли Уитакер вернулся. Эббот. Он безучастно поднялся с кресла, на автопилоте поплёлся в коридор, но с каждым шагом в нём что-то оживало. Он соскучился по Эбботу, он хотел с ним поговорить, о чём угодно. Неприятно, что быть до конца честным не удастся, но хоть отвлечься. К тому же визит его как раз вовремя — того, кого Робби так тщательно скрывает, нет дома. Он зашёл в прихожую. Как хорошо! Они поговорят, он выдохнет, перестанет мучиться ожиданием. Больше не придётся жить как на мине. Сейчас Эббот убедится, что причин для беспокойства нет, и уймётся. Только почему он не воспользовался ключом, а звонит? Робби отворяет замок, распахивает дверь, уже готовясь навалиться на гостя. — Наконец-то ты пришёл… — он остолбенел. — Дана!? — Ты ждёшь кого-то? — она недовольно фыркнула. Судя по тому, как она торжественно подняла ящик пива, она готовилась ворваться с визгом «Сюрприз!» — Джек грозился зайти, — он забрал у неё из рук тяжесть и отшагнул, давая зайти. — Джек спит как тварь уж второй день подряд, — она стянула шарф и бросила куртку на плечо мужчины, по-хозяйски проходя помыть руки. — Ему не до тебя. — Это взаимно, — посмеивался мужчина, вешая её одежду и пристраивая пиво в холодильник. — А чья это тут щётка, а? — донеслось из ванной. Чья-чья, фермерского мальчишки с торчащими лопатками, словно крылышками. Ангельскими, только крохотными такими крылышками. — Имею я право на личную жизнь? — отмахнулся доктор. — Оу, — она вышла к нему с закатанными по локоть рукавами вязаного свитера молочного цвета и оперлась о дверной косяк. — Всё серьёзно? — Думаю, я её упустил, — иронично выдохнул он. Она смотрела на него со смесью укоризны и нежной тревоги. — Боже, моя девочка, иди сюда, я рад тебя видеть. — Он раскинул руки, завлекая её в объятия. — Я тебе не девочка, старик! — она повисла на его шее. — И я рада тебя видеть. _________________ Металлическое ушко банки щёлкнуло, Эванс прижалась губами к хлынувшей пене, по комнате разнёсся хмельной аромат. — Ты не будешь? — нахмурилась она. — Спасибо, не хочется. — Чего выдумал, день тяжёлый, выпей. — Ты пей, у меня не то настроение. Она развалилась на диване Уитакера. Робби прикусил себя за язык. Это не диван Уитакера. Это его диван. И Дана на нём сидела, когда Уитакер ещё сопли в люльке жевал. — Расскажи мне про неё, — она подпёрла руку под подбородок, вытягивая указательный палец вдоль щеки. Затянутые в тугой хвост волосы были послушно откинуты назад, и ни одна прядка не выбивалась на лицо. — Про кого? — Мисс Чистые Зубки, — улыбнулась она показательно во все 32 зуба. — Что тут рассказывать, не хочу… Понимаешь, — он запнулся, едва не выразившись о нём в его законном мужском роде. — С ней всё не так… так… — Не как с Хизер? — О, не сравнивай их. Никого не нужно сравнивать. Хизер замечательная, я очень её люблю. — Да, — задумчиво протянула Эванс. — И всё же… ведь не так? — Не так, — согласился доктор. Ему нужно с кем-то поделиться. Даже если это будет лишь половина правды. — Это ангел. Необыкновенный ангел, просто… — Он, собрав пальцы в точку, поднёс к виску и изобразил ими взрыв. «Пух» — прошептал он при этом. — Ого, — белые брови поползли наверх, когда напомаженные губы оценивающе изогнулись в перевёрнутой улыбке. — Ангел, — повторила она за ним. — Крепко ты… — Влип. Да. Безусловно. — Он потёр руками лицо. — Боже, Дана, ты не представляешь как. И ангел даже представить себе не может. И не догадывается. Я думаю, даже не воспринимает меня в таком ключе. — Не воспринимает? Её щётка здесь. Она ночевала у тебя. — Это… я не хочу вдаваться в подробности, это её жизнь, её скелеты в шкафу. И мои тоже. Но, Дана, это само очарование, ничего не подозревающее, стеснительное, такое… Я схожу с ума. Очень сильно схожу с ума. Я не должен такого испытывать, она молодая, поэтому… всё, чего я хочу, чтобы она спала по восемь часов в день, хорошо питалась, почаще улыбалась и перестала выглядеть так, будто вот-вот заплачет. — Стоп-стоп-стоп… — женщина щедро отпила алкоголя, замахав кистью. — Во-первых, ты не должен говорить, что ты можешь, а чего не можешь чувствовать. Старый пень. Любовь это… — она абстрактно повертела пальцами, многострадально корчась, хмыкнула и вжалась головой в плечи. — Во-вторых, ты знаешь, с чем это едят. — В каком смысле? — Взять того же Уитакера. Робинавич даже не попытался скрыть изумления, и Дана по-своему считала его эмоцию. — Причём тут Уитакер? — Та же порода, — пожала она плечами. — И к нему ты нашёл подход. — Какой подход? — он усмехнулся, но внутри всё заходилось. Который час? Нужно написать ему, проведать, как он. «Я не должен перед вами отчитываться» — пронеслось в голове. Не должен. — Он с тобой меняется, — буднично объясняла она. — На первый взгляд может показаться, что рядом с тобой он напрягается. И все так и думают. Подходит злой и страшный серый волк, ягнёнок поджимает хвостик. Так выглядит со стороны, а я вижу, как этот поджатый хвостик виляет. — Дана! — он смеётся, потому что когда он смеётся, он немного краснеет. А если смеяться не будет, то выходит, он краснеет без причины. — Ты пьяна. — Нет, ты послушай. Он с тобой ни бе ни ме, но не потому что ты начальник, громадина, босс, а потому что… чуткий человек. Это он напуганным выглядит не потому, что напрягся, а потому что расслабился! В этом была логика. Уитакер держит лицо, если ему некомфортно. А с Робби выходит, что на нём лица нет. Странно получается, но… — И многие это замечают? — Люди слепы, — женщина облокотилась обратно на спинку, укладывая кулак на обивку в позе мыслителя. — Даже Принцесс и Перла? — Они зоркие. Но кто их поймёт. — Она отпила напиток, щурясь. — Ты ведь за ним круто приглядываешь. Не оправдывайся тем, что это твоя работа. Это твоя натура. — Она потрясла пустой банкой и открыла следующую. — И я бы так же поступила! — хохотнула она и продолжила с интонацией машинистки или вроде того. Будто на трибунах вещала. — Ребёнок ринулся работать, когда и дня не прошло, как у него чуть душа в рай не понеслась. За такими глаз да глаз. — Она заметила, как мужчина поник и голос ее вернул прежную мягкость. — Не волнуйся, Майкл, только я вижу, как ты его пасёшь. «Ага, а ещё Эббот, Сантос и Маккей», — подумал про себя Робби. Хочется позвонить. ________________ — Я тебя отвезу, — Робби уже надевал куртку, когда гостья собиралась уходить. — Куда, куда!? — протянула она на высоких нотах. — Я на машине! — На машине, — передразнил её доктор. — Пьяной за руль? — Я взрослая женщина, Робби, что мне будет от пива? Через минуту она сидела в салоне Тойоты Соарер. Той самой, Z10, первое поколение, рестайлинг. Она сквозь хохот вспоминала, как пару десятков лет назад Джек свалился в канализационный люк, но успел ухватиться за выступ. В глазах врача рябило: «Уитакер. Был в сети в 22:41», на дисплее автомобиля время показывало 01:27. «Спит, наверное», — уверил себя он. Он свернул на Форбс-авеню. Эванс весело попрощалась с ним, и Майкл сидел, положив голову на руль, пока женский силуэт не скрылся в парадной. Только тогда он двинулся дальше. Автомобиль неспешно рассекал ночную тишину, скользя по длинной, тёмной, пустой улице. Он ехал медленно, словно шину спустило, рассматривая дома, фонари, лица нечасто мелькающих прохожих. Пахнуло сливочным, терпким, сладким ароматом, и мужчина с особой любовью окинул взглядом раскидистую крону магнолии и цветущие белые бутоны. Городской гул доносился издалека приглушённым журчанием, шелестели деревья на ветру, изредка проезжающие автомобили проносились с резким шарканьем. В этом ночном оркестре вдруг лопнула струна маленькой скрипочки, и остальные инструменты перестали существовать. Это не было криком, разрезающим кварталы, это был тихий отдалённый вопль, настолько отдалённый, что Робби подумалось, не почудилось ли ему. Такой знакомый голос. Внутри всё замерло. Он свернул в сторону звука, но тот быстро и внезапно стих. Он не знает, где это, не знает, наяву ли, но тень сдавленно крика застряла в перепонках, не давая тревоге покинуть его существо.