god, you won’t forgive me

— Расскажи мне ещё про свободу воли. — Ого, ты правда хочешь послушать мою болтовню? И подумать не могла, что доживу до этого дня. Робин находилась на обеденном перерыве, развалившись за спортзалом средней школы Хокинса и держа сэндвич с арахисовой пастой между двумя пальцами, почти как сигарету. Ну, арахисовая паста всё же полезнее, чем рак лёгких, так что Майк решил не придираться. На самом деле было почти чудом, что Майку удалось уговорить Уилла отвезти его сюда. Накануне они засиделись допоздна, по очереди делясь тем, что упустили в жизни друг друга, словно играя в пинг-понг, перебрасывая «мячик» признаний. Майк говорил: «Твоя очередь», и Уилл отвечал: «Это прозвучит глупо, но я вроде как скучал по твоему лицу — эй, перестань смеяться, я же предупредил, что это глупо — поэтому я много раз рисовал тебя. Ну, то есть, да, это странно, но ты сам хотел знать, чем я занимался в Леноре, а я не собираюсь врать», после чего Майк, заикаясь, бормотал: «Нет, это совсем не странно. Я... я бы очень хотел их увидеть», — потому что, когда дело касалось Уилла, он не умел вести себя нормально, но Уилл лишь сердечно отвечал: «Может быть, позже. К тому же, я оставил большую часть своих альбомов в Калифорнии. Твоя очередь». Когда они вдоволь наговорились, обменявшись сокровенным, Майк предложил подключить Нинтендо и поиграть в Марио, или «во что угодно, хотя это, наверное, глупо, держу пари, в Леноре аркады покруче». Но Уилл признался, что особо не ходил там по аркадам, и что «играть с тобой всё равно веселее». Майк очень старался не покраснеть, но по самодовольной ухмылке Уилла понял, что не справился с этой задачей. Короче говоря, Майк и Уилл просидели до двух часов ночи, по очереди играя на приставке, а утром именно Майк вытащил его из постели (своей постели, потому что Уилл заснул на ней, а Майк перебрался на пол — по причинам, совершенно не имеющим ничего общего с возможностью проснуться в обнимку с Уиллом). Он определенно мог начать сразу с этого, но Майку было сложно остановиться, если он уж начинал говорить или думать о Уилле, так что… — Эй, ты вообще здесь? — Резкий стук по макушке вырвал Майка из мыслей. — Хватит витать в облаках, Уилер. Майк дёрнул головой. — Да, блин… отвали, Робин. Я почти не спал. — Почему? — Робин наклонила голову набок, совсем как сова. Возможно, её следовало назвать в честь этой птицы, а не другой. — Слишком усердно молился, чтобы предотвратить конец света? — Нет, — буркнул Майк. — Я… просто кое с кем тусовался. С другом. Похоже, он и сам не мог назвать Уилла «своим», пусть даже просто и другом. Не после того, как Уилл раз за разом выдыхал: «Твоя очередь», а Майк продолжал отвечать полуправдой — ложью, украшенной аккуратным бантиком. «Я очень скучал по тебе и сам даже не знаю, почему не звонил» в голове Майка звучало как: «Я настолько скучал, что у меня сердце сжималось от боли, и я не звонил, потому что думал, что ты никогда не возьмёшь трубку». У него всё лучше получалось лгать, но от этого не становилось легче. Каждая ложь во благо резала его по живому. — С другом, — повторила Робин, растягивая гласные так, что Майку захотелось немедленно развернуться и уйти через пожарный выход. — И, конечно же, вы с этим другом до трех утра обсуждали мои теории о Боге? Пожарный выход ещё никогда так не манил. — И снова нет, — произнес он, прислоняясь к стене рядом с Робин. — И перестань произносить «друг» с такой странной интонацией. Робин откусила кусок от своего сэндвича. — Это тебе она кажется странной. Я ничего такого не сказала. Так кто он, этот твой друг? — Остаток фразы прозвучал невнятно из-за полного рта арахисовой пасты. — Эм... — замялся Майк, отводя взгляд. — Уилл, который вчера подвозил меня домой. — А-а-а, — Робин снова откусила, задумчиво жуя. — Тот, кто вместе со мной назвал тебя мелким Уилером. Он мне нравится. — Она окинула Майка чересчур внимательным взглядом, и он не знал, что лучше — сбежать через пожарный выход или провернуть ей голову, как у совы. — Ты опять ведёшь себя странно, — заметил Майк, всё ещё отказываясь встречаться с Робин взглядом. — Можешь просто ответить на мой вопрос? Робин жевала невыносимо долго, пока Майк изо всех сил старался не заорать. Наконец девушка отправила в рот остаток сэндвича, громко сглотнула и стряхнула с пальцев крошки, будто стряхивая пепел с сигареты. — Ну что ж, у нас есть где-то… — Она взглянула на свои часы — массивные, лавандового цвета, чем-то напоминающие Майку их с Уиллом парные часы. — ...пятнадцать минут, прежде чем нас позовут обратно. Так что я соглашусь, но только при условии, что расскажешь, зачем тебе это вообще нужно. — Обмен, — тихо произнес Майк, а в мыслях промелькнуло: «Прямо как у нас с Уиллом». — Да, болван, обмен. — Робин закатила глаза. — Эй, а чего это у тебя сердечки в глазах появились? Ты же не строишь мне глазки? Не хочу тебя расстраивать, но я как бы считаюсь уже совершеннолетней, так что… Упоминание «сердечек» резко вернуло Майка в реальность. Он торопливо заговорил, перебивая Робин: — Да не строил я тебе глазки! Фу, какая мерзость. Всё, меняем тему. Я всё ещё жду лекцию о свободе воли. — Фух, слава богу, — пробормотала Робин. Она выглядела так, словно испытала огромное облегчение, даже несмотря на сердитый взгляд Майка. — Я уже боялась, что придётся… ну, неважно. Но сперва всё же объясни, зачем спрашиваешь. Потому что никто и никогда не просил меня говорить о том, что мне нравится, просто так. Тут явно есть скрытый мотив. Что ж, в этом она не ошибалась. Майк давно стал мастером недосказанности. Говорить: «Я скучал по тебе», но умалчивать, что исписывал письмо за письмом о том, как ему казалось, будто у него вырвали часть сердца. Говорить: «Я плохо спал», но не упоминать, что всю ночь размышлял, почему Бог, если всё предрешено, вообще допустил, чтобы он говорил и делал такие отвратительные вещи. Не значило ли это, что он был обречён с самого начала? Иногда Майк задавался вопросом, не было ли ему суждено стать ужасным человеком. Возможно, злость была заложена в нём так же глубоко, как и любовь не к тем людям — вырезана в его сердце. — Разве я не могу просто поинтересоваться, потому что тебе есть что сказать на эту тему? — Майк отвёл взгляд. Он знал, что уклоняется от ответа, и знал, что Робин достаточно умна, чтобы видеть его насквозь. Робин фыркнула. — Нет, не можешь. Повисла неловкая тишина. Майк уставился в стену, теребя бусины чёток под рубашкой, а Робин смотрела на него так пристально, словно намеревалась прожечь в его черепе дыру. — Ты совсем не умеешь контролировать свою привычку пялиться, — сказал Майк. Он с силой вдавил острый край креста в большой палец. — Ладно, неважно. Как по-твоему… если Бог всё же существует, он и правда решает такие вещи? В смысле, сделать тебя раздражающей, а меня... — Каким? Отвратительным? Иррациональным? Злым, резким и полным острых углов? Геем? — ... вот таким? У нас вообще есть выбор в том, кем быть? К тому времени, как он замолк, взгляд Робин почему-то изменился с пугающе проницательного на удивлённый. — Это... э-эм… — начала девушка, подняв бровь. — Ты задаёшь какие-то слишком глубокие вопросы, Уилер. Чтение философских трактатов не делает из меня философа. — Дастин говорил, что в прошлом году ты выучила русский за два дня. — Майк скрестил руки. — Ты умная, и мы договорились на обмен. Я дал тебе то, что ты просила, так что… отвечай. Выскажи своё мнение на этот счёт. — Ты считаешь меня умной, — сказала она, широко ухмыляясь. Майк открыл рот, чтобы возразить, но Робин прижала ладонь к его лицу и шикнула: — Не-а, Уилер. Ты хотел, чтобы я говорила, так что именно этим я и займусь. Майк закатил глаза, глядя на руку, всё ещё зависшую у его рта. Робин проигнорировала его. — Католики, как правило, не верят в детерминизм — ну, в то, что Господь заранее решает за нас всё. Моя мама всегда говорила… — Она сделала паузу, придавая голосу высокий, гнусавый тон: — Разумеется, Господь точно знает, что ты сделаешь, вплоть до самой смерти, но ответственность за свои поступки несёшь только ты, что, по-моему, — несусветная чушь. Если Бог в курсе, что я сейчас дёрну тебя за ухо… Она отвела руку от его лица и потянула за мочку уха. — Ай! Робин, ты совсем что ли?! — Это была не я, — сказала Робин с наигранным недовольством. — А Бог, потому что он всё знает и всё предопределяет, но… погоди-ка! У меня же есть свобода воли, значит, это всё же сделала я. Но по версии моей обожаемой матушки — это все деяния Господа. Улавливаешь, как это нелогично? — Обязательно нужно было дёргать меня за ухо?! Ещё и так сильно! — Майк поднял руку и потёр ноющее ухо. Улыбка Робин стала хищной. — Мне нужно было как-то доказать свою точку зрения, — объяснила она и погладила его по голове, как собаку. Майк нахмурился. — В общем, вот что я пытаюсь сказать: либо мы живём в парадоксальном мире, в котором логики попросту нет, либо Бога не существует, либо он не решает абсолютно всё. Какой вариант тебе ближе? В этом был смысл, но Майк хотел услышать совсем не это. — Не знаю, просто… иногда мне кажется, что я не могу себя контролировать, понимаешь? — О Боже. Вот оно. Сейчас он начнёт изливать всё, что у него на душе, о чём сразу же после пожалеет. — Иногда у меня такое чувство, что я застрял на одном пути. И это ужасно, потому что это дерьмовая дорога, которая заставляет меня делать и говорить вещи, которые не следует делать и говорить, но я ничего не могу с этим поделать. Он на секунду замолчал, украдкой взглянув на Робин, чтобы проверить, не думает ли она, что несёт полнейший бред. Но на её лице снова появилось то удивлённое выражение. Обычно такая реакция не побудила бы его говорить о своих чувствах, но он всё равно продолжил: — Я думал, если стану молиться, Господь, быть может, направит меня на более правильный путь, или что-то в этом роде, но это не работает. Я словно застрял на односторонней дороге, ведущей прямиком в ад, — закончил он с сухим смешком. Между ними вновь повисла тишина. Майк на долю секунды рассмотрел вариант того, чтобы схватить огнетушитель возле пожарного выхода и захлебнуться в брызгах пены. — То есть, — отозвалась Робин ровно в тот момент, когда Майк уже почти решился устроить себе «водные процедуры» с огнетушителем. — Ты хочешь, чтобы я сказала тебе, что это Бог заставляет тебя быть мудаком? Майк аж поперхнулся. — Что… я… нет! Я просто хотел понять, правда ли это, и очевидно, что нет, поэтому… Робин издала долгое, тянущееся «м-м-м», словно не берясь ни подтвердить, ни опровергнуть. — А ты сам хочешь так себя вести? Делать то, что вынуждает тебя быть мудаком? На удивление, в этот раз она не давила и не пыталась вывести его на чистую воду. Но Майк так долго всё держал в себе, что даже малейшего толчка хватало, чтобы слова сами срывались с языка. — Нет, конечно, — огрызнулся он. — Я… прости, просто странно об этом говорить. Иногда кажется, что я должен быть... ну... — Он дернул руками, указывая на своё тело, будто это что-то объясняло. — ...вот таким. Будто я могу защитить себя, только отталкивая Уилла... отталкивая всех. Не знаю. И вот он опять выворачивает себя наизнанку перед человеком, которого едва знает. Робин могла бы вытянуть из него все сокровенные тайны, и он бы позволил этому произойти, если это означало, что у него будет с кем поговорить об этом. — Хм. Уилл, значит, — произнесла Робин после долгой паузы. Она не смотрела на Майка — вместо этого её взгляд был устремлён на футбольное поле, потемневшее от грязи после бури недельной давности. Никто так и не удосужился привести его в порядок. На её лице застыло странное, отстранённое выражение — с легкой тенью грусти в уголках губ и едва заметной складкой между бровями. Наверное, Майк сейчас выглядел точно так же. Он на мгновение задумался, а вдруг им грустно по одной и той же причине? — Да, — наконец сказал Майк. — Уилл. А что? — Ты не хочешь причинить ему боль? Майк энергично кивнул. В глазах Робин промелькнуло что-то мягкое — она словно всё поняла. — Тогда не причиняй. Перестань прятаться и защищаться от того, от чего ты на самом деле бежишь. Если Уилл в самом деле твой друг, тебе не нужно отгораживаться от него. Иногда Майку казалось, что, если держать дистанцию, ему почти позволено любить Уилла. Если смотреть на него всего пару секунд, если не давать себе задержаться рядом с его теплом дольше положенного — тогда хотеть его было почти допустимо. Если никто не узнает, как сильно он любит Уилла, разве нельзя любить его втайне? Майку приходилось отгораживаться от Уилла. Его истинная сущность делала его опасным. Не в том смысле, что Уилла. Тот носил чудовище в своём теле и сопротивлялся ему. Майк же носил монстра в сердце и позволял ему поглотить себя. — Я чувствую, что обязан это делать, — тихо произнес Майк. — Если буду честен с ним, то причиню ему боль. — В таком случае причини. — Её слова были настолько резкими, что Майк невольно отшатнулся. — Ты правда собираешься сказать ему что-то ужасное? Или просто думаешь, что то, в чём ты с ним не честен, способно нанести ему непоправимый вред? — Она наклонилась ближе, вглядываясь в него широко раскрытыми пытливыми глазами, и Майк снова вспомнил, почему она изначально его пугала. Первым его побуждением было ответить «да». С того самого первого трепета в груди Майк знал: его чувства ненормальны. Они острые и опасные, как осколки стекла. Если позволить Уиллу дотронуться до этих осколков, он только поранится. Но Майк уже ранил Уилла бесчисленное количество раз, а тот так его и не возненавидел. Даже пронзи он его насквозь, Майк сомневался, что Уилл испытал бы ненависть к своему лучшему другу. Мысль, что Уилл так безоговорочно ему доверяет, ужасала. Почему Уилл до сих пор не ненавидит его, несмотря на все его ошибки?! — Я причиню ему боль, — с отчаянием произнес Майк, — но он никогда меня не возненавидит. Он слишком хороший, понимаешь? — Я разговаривала с ним от силы два раза, так что, боюсь, не понимаю, — ответила она. — И у тебя опять сердечки в глазах появились. К сожалению, Робин была права. Майк изо всех сил попытался придать себе угрюмый вид. — Ничего подобного. Робин скорее бы поверила, что небо вдруг позеленело. — Ага, конечно, — протянула она и не успела продолжить, как её наручные часы пронзительно запищали. Если это было божественное вмешательство, Майку, возможно, стоило вернуться в церковь сегодня вечером. — Чёрт, мой обеденный перерыв закончился пять минут назад… ладно, Уилер, ты идёшь со мной. Она схватила Майка за запястье и потащила за собой, распахивая ногой дверь пожарного выхода. — Эй, какого чёрта? Я вообще-то должен стоять за столом с пожертвованиями! — Уже нет, — отрезала Робин. — Будешь разбирать одежду. Должен же ты как-то отплатить мне за мои выдающиеся философские способности. Если это тоже было божественным вмешательством, Майку хотелось швырнуть свой розарий через всю комнату. И если Богу было до него хоть какое-то дело, чётки угодили бы Робин прямо в лоб. Тем не менее он молча принялся складывать корзины с пожертвованной одеждой.

* * * *

Если уж Господь поставил Майка на ускоренный маршрут в ад, то он мог бы, по крайней мере, в процессе извлечь из этого удовольствие. Разве не к этому сводилась речь Робин? Майк нервно теребил чётки, перекатывая бусины между большим и указательным пальцами, вытаскивая их из-под рубашки и пряча обратно. Он не собирался делать ничего грандиозного. Всего лишь позволить себе одно крошечное проявление свободы воли — пустяк для Уилла, даже если для самого Майка это будет иметь огромное значение. Одной мысли об этом хватало, чтобы его лицо обдало жаром. Он наверняка сейчас был весь пунцовый. Майк глубоко вздохнул и привалился к стене у лестницы в подвал, собираясь с духом. Весь день после центра помощи он провёл с Уиллом: тот снова забрал его, но на этот раз они колесили по полуразрушенному Хокинсу, а не поехали прямиком домой. Они около часа слонялись по «Мелвальдсу», и Майк изо всех сил старался не встречаться взглядом с миссис Байерс, потому что, если кто и умел видеть людей насквозь так же, как Робин, так это мама Уилла. После этого они проехали мимо игрового зала и предались воспоминаниям перед его полуразбитыми, закрытыми окнами. — Я иногда заходил сюда после твоего отъезда, — сказал тогда Майк, — но это было уже не то. «Логово дракона» — полный отстой, если ты не сидишь у меня за спиной и не подсказываешь. — А я-то думал, ты терпеть её не можешь, — поддразнил Уилл, ткнув Майка в бок с озорной улыбкой, отчего у Майка перехватило дыхание. В настоящий момент у него снова перехватило дыхание — он пытался набраться смелости, чтобы попросить об одном сущем пустяке. — Ну же, — прошипел он себе под нос. — Давай, идиот. Свобода воли. Ты сможешь. Он сделал ещё шаг вниз по лестнице, прокручивая в голове то, что намеревался сказать, хотя в этом не было ничего такого. Но это не мешало ему паниковать как самому настоящему психу. Кем он и являлся. Блядь. — Ты бы, э-э... — начал Майк, репетируя. — Чёрт, нет, это глупо, я звучу как школьный учитель. Хочешь снова переночевать в моей комнате сегодня ночью… нет, это слишком прямолинейно. Э-э… ладно, Уилл, хочешь подняться наверх, поиграть в видеоигры и, может быть, опять заснуть в моей кровати, только в этот раз я не буду спать на полу, свернувшись в жалкий кокон из одеял... так, стоп... должен же быть способ получше это сформулировать… — Ты что, заболел? Майк чуть не полетел с лестницы. — Нет, я, э-э… — он запнулся, успев поймать равновесие в последний момент, прежде чем рухнуть прямо в объятия Уилла (что, в общем-то, было бы здорово). — Я просто… — Ты весь красный, — заметил Уилл, приподняв бровь. — И что ты там раньше бубнил себе под нос? Ты звучал так, будто тебя вот-вот вырвет. Ну, вообще-то до этого его не тошнило, но если Уилл продолжит говорить, эту лестницу точно зальёт рвотой. — Я не бормотал, я просто… э-э… Диван, на котором ты спишь, удобный? — Что? — Уилл теперь выглядел откровенно растерянным. — Диван, — повторил Майк, как будто это что-то объясняло. — Ты всегда просыпаешься рано, когда спишь в подвале, но вчера ты спал у меня и проснулся намного позже, поэтому я подумал... э-э.... можеттыхочешьпоспатьсомной? Либо у Майка разыгралось воображение, либо лицо Уилла и вправду стремительно покраснело. Майк отчаянно надеялся на второе. — Ты опять невнятно бубнишь, — сказал Уилл чуть хрипловато. — Прости, — смущённо выдавил Майк, отводя взгляд. — Я, э-э, я сказал… ты не хочешь переночевать сегодня в моей комнате? Чёрт. Уилл решит, что он полный кретин, и не захочет не то что спать с ним в одной комнате, но даже разговаривать с ним... — Конечно. — Что? На лице Уилла появилась нежная, застенчивая улыбка — та самая, которую Майк уже давно не видел. На мгновение Майк всерьёз забеспокоился, что и впрямь свалится с лестницы, потому что Уилл выглядел настолько красивым, что у него подкосились ноги. К чёрту свободу воли. К чёрту все, что он сделал, чтобы дойти до этого момента. — Я сказал «конечно», Майк. Я как раз собирался идти спать, так что… подожди, это мой свитер? Майк замер. Если раньше он был просто пунцовым, то теперь, наверное, напоминал пожарный гидрант. — Я... э-э… сам виноват. Нечего складывать свою одежду в мой шкаф, — пробормотал он, отворачиваясь. — Я привёз из Леноры всего две рубашки, — с явным недоверием заметил Уилл. — Ты что, не знаешь, как выглядит твоя одежда? Так, всё, отмена миссии. Поднимаемся наверх, переодеваемся в своё и внушаем Уиллу, что он никогда не носил этот дурацкий свитер. Майк раздражённо фыркнул, развернулся и начал подниматься по лестнице, перепрыгивая через ступеньки по две сразу. — Ты спишь на полу! — крикнул он уже на полпути. Уилл в ответ лишь протянул ленивое «угу», которое тут же перешло в смех, когда Майк завернул за угол и почти бегом взлетел по лестнице в свою комнату. Что ж, Майк был... ну, не в полной заднице. Он выговорился Робин, потом кое-как собрал себя обратно и использовал эту чертову свободу воли, чтобы попросить Уилла переночевать с ним. В одной постели. Ну и пофиг. Суть в том, что он мог это сделать. Он мог забраться в постель к Уиллу и действительно уснуть, а не ворочаться всю ночь от нервов — потому что спать в одной кровати с лучшим другом совершенно нормально. Даже если испытываешь к этому лучшему другу романтические чувства, способные разрушить твою жизнь. Пока Майк будет держать свои слова и прикосновения в строго платонических рамках, разве ему нельзя побыть чуть-чуть влюблённым хотя бы у себя в голове? (Если бы Робин услышала сейчас хаотичный поток его мыслей, она бы встряхнула его, как собака — игрушку. Майк прекрасно понимал, что под свободой воли она имела в виду быть честным с Уиллом, а не хитростью заманивать его в свою постель. Но Майку было страшно, ясно? Он это признает. То, что у него был выбор признаться в том, как он лгал Уиллу годами, вовсе не означало, что он хотел выбрать этот вариант. Пока что он мог позволить себе лишь это. Если он запихнёт поглубже все свои чувства, подобные осколкам битого стекла, то сможет быть рядом с Уиллом и не поранить его. Он всё равно никогда не получит то, что хочет по-настоящему, поэтому ему придется довольствоваться чем-то близким.)

* * * *

На Уилле была футболка Майка. Разумеется, Майк отнёсся к этому абсолютно спокойно. — Это возмездие, — невозмутимо объяснил Уилл, реагируя на заикающийся возглас Майка «что.. я.. Уилл, какого чёрта?» Он мог гордиться собой за эти слова. Возможно, это было самое связное предложение, что он произнёс за весь день. — Ты украл мой любимый свитер, так что я буду спать в твоей футболке Queen. — Это же моя любимая, — проныл Майк, теребя подушку и не решаясь смотреть Уиллу в глаза. — Она вся помнётся. Уилл по какой-то причине поднял одеяло с кровати и положил его на пол. — Не знаю, известно ли тебе, но есть такая штука, как стиральная машинка… — Эй, ты куда? — перебил Майк, оборачиваясь к Уиллу, прежде чем вспомнил, что на нем все ещё его любимая футболка. Следовало как можно скорее выключить свет. — На полу ещё неудобнее, чем на диване в подвале, знаешь ли. — Правда? — Одеяло стало соскальзывать с рук Уилла, но Майк поймал его. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Майк вдруг всерьёз задумался о том, чтобы выстроить между ними стену из подушек. Если даже от столь крошечного контакта ему захотелось притянуть Уилла к себе и целовать его до беспамятства, как он вообще собирался продержаться всю ночь? — Ты точно стираешь эти простыни? — Я… — Майк снова запнулся, потому что его взгляд зацепился за растянутый ворот, из-под которого показался участок плеча Уилла — неожиданно загорелого и усыпанного веснушками (с каких это пор у него появились веснушки, о боже, у него появились веснушки!) — Конечно, я стираю их и к тому же часто. Хватит придумывать отговорки и ложись ко мне в постель. Майк бросил одеяло на свободную сторону кровати и, наверное, слишком настойчиво похлопал по этому месту. Уилл точно посчитает его каким-то извращенцем. Что он пользуется ситуацией, разрешая ему спать в своей постели; что Майк отвратителен и мерзок, особенно из-за того, как затрепетало его сердце, стоило Уиллу забраться к нему в постель в его одежде и... ох, ему становится дурно. Он не уснёт, потому что будет занят сдерживанием тошноты и ощущения осколков стекла внутри. — Я в твоей постели, — спокойно сообщил Уилл. — Что дальше? Лампа отбрасывала тёплый свет на его лицо, подчёркивая скулы и сердцевидную форму губ. Майка страшно тянуло перелезть на сторону Уилла и провести по его лицу, изучить каждый его изгиб, и, о господи, эти губы ещё никогда не казались такими соблазнительными. Уилл всегда выглядел потрясающе, но одетый в футболку Майка, растягивая её рукава и подгибая колени под слишком длинный подол... это было опасно. Майку отчаянно хотелось поцеловать его, и затеять это было очень плохой идеей. — Теперь, — сказал Майк, выключая лампу, чтобы не потерять над собой контроль (на этот раз, используя свой рот для поцелуев вместо криков), — мы будем спать. В темноте Майк видел, как расплывчатый силуэт Уилла откинулся на подушку. — Хорошо, — согласился тот. И вот, приложив нечеловеческие усилия, Майк устроился на своей стороне кровати и постарался уснуть. Он закрыл глаза, перекрестил руки на груди и стал считать овец. Он не прикасался к Уиллу, не поворачивался к нему и не спрашивал, спит ли тот. Он позволил себе лишь тёплое присутствие Уилла рядом, едва уловимое ощущение его веса в постели и его глубокое, тихое дыхание, которое Майк считал больше, чем овец. На сегодня он достаточно испытал удачу. Он видел, насколько далеко может свернуть с дороги в ад, насколько свободно может распоряжаться своей волей, прежде чем Господь вмешается и заставит его извергать огонь. Или, вернее, не Господь, ведь теперь Майк уяснил: всё это — результат его собственных действий. — Спишь? — голос Уилла прозвучал тихо, почти хрупко, и Майка захлестнуло желание обнять его. Раз уж Уилл заговорил первым, Майк мог повернуться и взглянуть на него. Он зашевелился, но тут же запутался в одеялах. Чёрт. — Даже близко нет. — Я тоже, — поделился Уилл, словно по секрету. — Ну, раз никто из нас не спит, — произнёс Майк, попутно придвигаясь ближе, выпутавшись из-под одеял. — Хочешь снова устроить обмен упущенным? — Только если ты начнёшь первым. Когда Майк привык к темноте, он разглядел, как уголки губ Уилла приподнялись в намеке на улыбку. Если он поцелует его в темноте, закроет ли Бог на это глаза? Даже если Господь отвернётся, в твоей голове уже хватает того, что обречёт тебя на ад. Даже если Уилл позволит себя поцеловать, он никогда не позволит тебе любить его. Майк провел рукой по волосам, словно мог одним движением руки стряхнуть эту мысль. — Я... э-э...— начал он с поразительной красноречивостью. — Хорошо. Но, несмотря на его ответ, в голове стало пусто. Майк мог прямо сейчас изменить ход их дружбы всего тремя словами. Он обладал свободой воли и мог сказать всё, что хотел, но как только открыл рот, горло сжалось, и он обнаружил, что не может выдавить из себя ни звука. — Ты не обязан ничего говорить, — тихо произнёс Уилл. Он начал поворачиваться на бок, подтягивая за собой одеяло. — Прости… мне просто важно знать, что с тобой всё в порядке, но я не хочу давить. Нам не обязательно... — Погоди. Рука Майка оказалась на плече Уилла раньше, чем он успел себя остановить. Одним прикосновением он разрушил весь барьер, который сам же так выстроил между ними. Следом за этим прорвало плотину, застрявшую в горле, и слова хлынули сами собой. Вот и всё его самообладание. Уилл обернулся. Его губы были чуть приоткрыты, и Майк ненавидел себя за то, что моментально обратил на это внимание. — Как ты думаешь, — тихо спросил он. — Мы когда-нибудь получим ту жизнь, о которой мечтаем? Уилл дважды сомкнул губы. — Ты о чём? Даже если ему казалось, что ситуация выходит из-под контроля, Майк не мог открыться полностью. Он не мог позволить Уиллу узнать, какой жизни он действительно хочет — квартиру с Уиллом, одну спальню, совместную жизнь, в которой они стали бы одним целым, — но мог показать хотя бы толику уязвимости. Сделать небольшой надрез, обнажая своё кровоточащее сердце, просто чтобы посмотреть, станет ли Уилл зашивать рану... или вонзит в неё пальцы. (Майк знал, что Уилл был способен только на первый вариант. Потому что он был слишком хорошим. И даже если бы Уилл засунул руку в рану целиком, если бы сжал его сердце в ладони, Майк не стал бы возражать. Потому что разве Уилл способен сделать что-то плохое?) — После того, как всё это закончится, — продолжил Майк, — как, по-твоему, мы правда будем счастливы? Или всё это... — Он сделал паузу, чтобы жестом обвести комнату — бессмысленное движение, которое Уилл всё равно понял. — ...будет преследовать нас вечно? Накажет ли нас жизнь за то, что мы хотели выжить? Накажет ли меня жизнь за то, что я хочу тебя? Сдавленный вздох эхом разнёсся по комнате. Лишь спустя мгновение Майк понял, что он принадлежал Уиллу. — Плохо, если я скажу «нет»? — голос Уилла звучал тихо и смиренно. — Я не хочу отнимать ни у кого последнюю надежду, но... я сам никогда не был по-настоящему счастлив, даже в редкое затишье между всем этим безумием. — Он безрадостно засмеялся в подушку, от чего у Майка только сильнее заныло сердце. — И думаю, это касается и всех остальных. Мысль о том, что Уилл никогда не был счастлив, заставила Майка захотеть прыгнуть в разлом в Изнанку и разорвать Векну на куски, пока он не понял, что и сам не может вспомнить, когда в последний раз ощущал себя счастливым. — Ты заслуживаешь счастья. Но когда дело касается меня... кажется, будто я прошу слишком многого, понимаешь? — Просишь чего? — Уилл приподнялся на локте. Теперь, когда он смотрел на него сверху вниз, Майк почувствовал себя маленьким. — Права на счастье? Да брось, Майк. Этого заслуживает каждый. Майк пожал плечами. — Мне, похоже, нужно слишком многое для счастья. То, чего я хочу, я… я этого не заслуживаю. Я не заслуживаю тебя. Какое-то время Уилл просто смотрел на него. Его губы вновь разомкнулись и сомкнулись. Если бы Майк видел в темноте получше, он бы с уверенностью сказал, что дыхание Уилла участилось. — Почему нет? — наконец вымолвил тот. — После всего, через что мы прошли, ты заслуживаешь всего, чего только можешь пожелать. Мы все этого заслуживаем. Мы заслуживаем особняков, а я заслуживаю собственную художественную студию, младшая сестра Лукаса заслуживает своего чертового пони, а ты... ну, я не знаю, чего ты хочешь, но ты это заслужил. Ты сделал столько всего… чтобы это заслужить. Вот почему он не достоин Уилла. Тот был слишком добрым, слишком доверчивым. Майк до сих пор не мог постичь, почему Уилл снова и снова возвращался к нему, сколько бы раз Майк ни отталкивал и ни ранил его. — Я не понимаю, почему ты мне доверяешь, — признался Майк, отводя глаза. — Почему считаешь, что я этого заслуживаю, потому что я… Боже, если бы ты только знал… Я ничего не заслуживаю, ясно? Что бы ни случилось, сколько бы денег или материального хлама правительство нам ни выделило, чтобы заткнуть нас, какую бы работу я ни получил или даже если я уйду на пенсию, поселившись на каком-то грёбаном необитаемом острове — этого всё равно будет недостаточно. Я никогда по-настоящему не буду счастлив, но это не страшно. Так и должно быть. К концу его голос сорвался — хриплый, сдавленный комком в горле. Майк знал, что звучит бессвязно, если только Уилл уже не сложил все кусочки пазла воедино. Он предпочитал выглядеть сумасшедшим, чем позволить Уиллу всё понять. С неуверенностью Майк снова посмотрел на него. В полумраке было трудно разобрать выражение чужого лица, но отвращения на нём не было. Его губы были сжаты, брови нахмурены, а взгляд — темнее обычного. Не от жалости, не от непонимания и не от ненависти. В них читалась только печаль — простая и не разбавленная. Майк и её не заслуживал. — Нет, это не должно быть так, — сказал Уилл. Майку было больно от того, как искренне он в это верил. — Я… я доверяю тебе, именно потому что знаю тебя, Майк. Неважно, чего ты хочешь, ты достоин этого. Нет, ты больше не знаешь меня. И это моя вина. Майк снова отвёл взгляд. — А если бы я хотел занять твоё место? Что, если бы я хотел, чтобы той ночью забрали меня? Если бы я хотел, чтобы всё это случилось со мной? Что, если все эти слухи и оскорбления должны были достаться мне, а не тебе? Что, если именно я должен был приходить в школу с … с синяками, и… — он замолчал, захлёбываясь собственными словами. — Что тогда?.. — Прекрати. — Уилл теперь сидел прямо, но Майк никак не мог заставить себя пошевелиться. — Ты этого не хочешь. Это не сделает тебя счастливым. — Сделает, — внезапно возразил Майк. — Потому что тогда ты бы не пострадал. Такие люди, как ты, — хорошие люди, не заслуживают всех тех ужасных вещей, которые с ними случаются. Но такие, как я? Чёрт возьми, Уилл. Это должен был быть я. Уилл тоже теперь не смотрел на Майка. — Не надо. Не говори так. Когда Майк начинал говорить, он никогда не умел вовремя остановить себя. Хотя он любил Уилла больше, чем себя, его слов хватило лишь на то время, пока Майк не сглотнул ком в горле. — Ты хороший, Уилл. Я не понимаю, как ты это делаешь, как ты смог пройти через всё это дерьмо и, невзирая на это, остаться таким… хорошим. Но я не такой. Я почти ничего не пережил по сравнению с тобой, но даже это превратило меня в плохого человека. Люди вроде меня… — Он запнулся и взглянул на Уилла, потому что ком в горле стал слишком плотным, и его уже было невозможно сглотнуть. На долю секунды их взгляды встретились, и глаза Уилла расширились, словно он осознал, что именно Майк вкладывает в фразу «люди вроде меня». — Я заслуживал, чтобы всё, что говорили о тебе, досталось мне, — продолжил Майк, задыхаясь от собственных слов. — Потому что ты не такой, а я… я… Майк резко затих. Взгляд Уилла казался таким несчастным, что Майк не смог его вынести. Вместо того, чтобы посмотреть на него в ответ, он схватил своё одеяло и спрыгнул с кровати. — Неважно. Я... э-э… пойду попью воды. Уилл просто смотрел, как он уходит. Он не пытался остановить Майка, не окликнул его и не спросил, зачем он тащит с собой одеяло, не схватил Майка за руку и не попросил остаться. Уилл уже знал, кем Майк являлся, но был слишком хорошим, чтобы сказать, чего он на самом деле заслуживает. Как только Майк дошёл до двери, Уилл издал едва слышный, болезненный звук — сдавленный всхлип где-то глубоко в горле. Майк замер. — Ты всё равно этого не заслужил, — тихо произнес Уилл. Он закрыл за собой дверь.