Пока не кончится кислород

Первое сентября пахло свежей краской, тёплым асфальтом и тревогой. Глеб стоял у входа в школу, вжимаясь спиной в шершавую стену, будто надеясь, что она поглотит его целиком. Белая рубашка, купленная мамой на размер больше, «чтоб на вырост», висела на нем мешком, подчёркивая худобу острых плеч. Он чувствовал, как ткань касается ключиц — лёгкий, почти невесомый укол, единственный, что напоминал ему о границах тела. Всё остальное было туманом, гулом в ушах и давящей тяжестью в груди, которую не объяснить. — Викторов! Отлипнешь от стены, реликт! — Голос Кирилла, громкий и раскатистый, пронзил утреннюю суету. Он подскочил к Глебу, хлопнул его по спине так, что тот едва удержал равновесие. Рука Кирилла, тяжёлая и горячая, задержалась на его лопатке. — Смотри-ка, за лето вымахал! Прямо дрищ-дрищом стал. Родители не кормят, что ли? Глеб лишь слабо дернул уголком губ, имитируя улыбку. Тактильность Кирилла всегда была агрессивно-дружеской: затрещины, подзатыльники, обнимашки в виде захвата в полу-удушье. Он словно проверял мир на прочность через физический контакт. И никогда, никогда не замечал, когда его удары и толчки встречали лишь воздух и хрупкие кости. — Кормят, — глухо ответил Глеб, глядя куда-то поверх головы друга, на кленовые листья, уже тронутые жёлтым. — Ну и славно! Эй, слышал, у нас новая училка по литературе? Молодая, говорят. Может, повеселимся? — Кирилл беззаботно закинул руку ему на плечи, и Глеб почувствовал, как под этой тяжестью его ноги слегка подогнулись. Вес другого человека стал невыносимым. Он не ел уже три дня. Только чай, чёрный, без сахара. Тело стало лёгким, почти прозрачным, но эта легкость была похожа на падение. Они прошли в класс 11 «Б». Глеб сел у окна, положив голову на холодную поверхность парты. Завтрак, который мама сунула ему в рюкзак — бутерброд с сыром и яблоко — лежал нетронутым, тяжёлым камнем на дне. Он давил на спину, как упрёк. И вот он вошёл. Новый учитель. Не «училка», как пренебрежительно сказал Кирилл, а молодой человек в очках в тонкой оправе, с внимательным, немного отстранённым взглядом. Он представился: «Серафим Владимирович». Голос у него был негромкий, но очень чёткий, хриплый, будто каждое слово он взвешивал перед тем, как отпустить. Глеб не слушал вступительную речь о целях и задачах. Он смотрел, как двигаются руки Серафима Владимировича, как он поправляет очки, как его пальцы, длинные и нервные, чертят что-то мелом на доске. Эти пальцы казались удивительно изящными, чувствующими текстурку мела, пыль от тряпки. Урок Серафим Владимирович вёл странно. Не по учебнику. Он спросил, что для них значит слово «голод». Посыпались шутливые ответы про столовку и уроки физры. Кирилл выкрикнул что-то про «голод до пятёрок». Глеб молчал, чувствуя, как под взглядом учителя его собственное, тихое, всепоглощающее голодание обнажается, становится видимым. Не глазам, а какому-то иному чувству. — Голод бывает разным, — сказал Серафим Владимирович, и его взгляд скользнул по рядам, на секунду задержавшись на Глебе. Не на лице, а на воротнике рубашки, слишком свободном. — Не только физическим. Бывает голод по тишине. По пониманию. По тому, чтобы тебя наконец увидели. Глеб резко опустил глаза, в груди что-то ёкнуло, болезненно и остро. Он сжал кулаки под партой, чувствуя, как выпирают суставы пальцев. После звонка Кирилл, как обычно, налетел на него, затеяв возню. Обхватил сзади, попытался потащить в столовую. — Пошли, пожрем! Я за лето есть, как слон, научился! — Не хочу, — вывернулся Глеб, и в его голосе прозвучала несвойственная ему резкость. — Чего ты? — Кирилл насупился, но не отпустил, а лишь ослабил хватку, превратив её в небрежную дружескую обнимашку. Его ладонь терла плечо Глеба. — Не нуди. Макароны с котлетой сегодня, я проверял! В этот момент мимо них, собирая книги, проходил Серафим Владимирович. Он замедлил шаг. Его взгляд упал на руку Кирилла, сжимающую худое плечо Глеба, а затем переметнулся на бледное, отрешённое лицо старшеклассника. Взгляд был быстрым, но невероятно сконцентрированным. Как луч фонарика в темноте. — Мисан, ты бы не так жал, — тихо, но весомо сказал учитель. — У человека, видишь, плечи узкие. Можно и сломать что-нибудь. Кирилл засмеялся, но руку убрал. — Да он железный! Мы с детства! — Детство кончается, — ещё тише произнёс Серафим Владимирович и, кивнув, пошёл дальше по коридору. Глеб стоял, словно парализованный. Там, где была тяжёлая ладонь друга, теперь горело. Но не от грубой силы, а от этих слов. «Узкие плечи. Можно сломать». Никто раньше не говорил о нём в таких направлениях — хрупкости, возможности сломать. Родители говорили «худой», «плохо ест», «надо рациональнее питаться». Кирилл — «дрищ». А этот человек увидел ломкость. Увидел за секунду то, чего не замечали годами. Весь оставшийся день Глеб чувствовал на себе невидимую нить, протянутую от того взгляда в коридоре. За обедом он отодвинул тарелку с макаронами, наблюдая, как Кирилл уплетает свою порцию за двоих, шумно и с удовольствием, не глядя на него. Мама вечером, ставя перед ним ужин, лишь вздохнула: «Опять ничего не ел в школе? Ну, хоть дома поешь». Она погладила его по голове — быстрый, привычный жест, не требующий погружения в суть. Её прикосновение было тёплым, но скользящим. Как по стеклу. А он думал о том, как другой взгляд, не родительский и не дружеский, остановился на нём. И в тишине своей комнаты, глядя на нетронутый ужин, Глеб впервые за долгое время почувствовал не пустоту, а странное, щемящее ожидание. Белая ниточка внимания, тонкая, как паутина, дрожала в сентябрьском воздухе, и он, семнадцатилетний Глеб Викторов, не евший четыре дня, инстинктивно потянулся к ней, ещё не понимая, что это может быть спасением. Или новой, более изощрённой формой падения.