Пока не кончится кислород

Второе сентября. Воздух в школе, вчера ещё пахнувший праздником, густел, пропитываясь будничной скукой, запахом старого паркета и немытой школьной доски. Серафим Владимирович шёл по коридору на свой второй урок в 11-«Б», механически перебирая в голове план занятия. Его мысли, однако, раз за разом возвращались к вчерашнему эпизоду в коридоре. К тому мальчику — Викторову. Не к его лицу, которое Серафим едва запомнил, а к ощущению, которое тот оставил: тихому, угловатому, диссонирующему с громогласной жизнью, бьющей вокруг. Он вошёл в класс. Первое, что бросилось в глаза — та самая парта у окна. Викторов сидел, отгороженный от мира наушником, вставленным лишь в одно ухо. Рядом, развалившись на пол парты, бушевал Мисан. Он что-то азартно доказывал, активно жестикулируя, и периодически хлопая Викторова по плечу или по колену — быстрыми, шутливыми, но настойчивыми касаниями. Серафим заметил, как при каждом таком прикосновении плечи Викторова слегка вздрагивали, будто от лёгкого удара током, но он не отстранялся. Это была странная динамика: полное погружение в себя и, одновременно, безвольное принятие чужого вторжения. Как будто Викторов был тенью, а Мисан — ярким прожектором, безуспешно пытающимся её осветить. Урок начался. Тема — «Мотив лишнего человека в русской литературе». Серафим ловил себя на том, что его взгляд снова и снова скользил к окну. Викторов не смотрел в телефон. Он просто смотрел в окно, его профиль был резким, почти графичным на фоне света. «Просто очень худой подросток, — думал Серафим. — Угловатый, нескладный. Переходный возраст. Пубертат». Но что-то не давало покоя. Эта худоба была не болезненной, а… архитектурной. Словно его тело было собранным, сознательно удерживаемым в этой строгой форме. В нём не было расслабленности обычного тощего парнишки. — Чацкий — он же тоже такой, в каком-то смысле, истеричный зануда, — раздался громкий голос с первого ряда. Это высказался Мисан, поймав на себе взгляд учителя. В классе засмеялись. Серафим улыбнулся. — Интересная трактовка, Мисан. А почему «зануда»? — Да он же всех достаёт со своими принципами! Не может расслабиться, простить. Как наш Глеб, — беззлобно бросил Кирилл и обернулся к соседу, ткнув его в бок локтем. — Тоже вечно всё не так, всё не по нему. Замкнулся в своём мирке. Викторов даже не повернул головы. Только его пальцы слегка сжали край парты, костяшки побелели. В середине урока Серафим попросил их поработать в парах, обсудить цитату. Под гул голосов он наблюдал. Мисан немедленно развернулся к Викторову, начал что-то быстро говорить, и вновь жестикулировать. Викторов кивал раз в минуту, односложно отвечал. Потом, под каким-то предлогом, Кирилл полез в свой рюкзак, вытащил оттуда яблоко и, не прекращая говорить, небрежно положил его на край парты со стороны Глеба. Не предложил, не настаивал. Просто положил, как будто так и надо, и продолжил спорить о Чацком. Это было сделано с такой естественной, почти не замечаемой заботой, что у Серафима ёкнуло внутри. Он увидел, как взгляд Викторова на секунду упал на красный блестящий фрукт, а затем отвелся в сторону. Он так к нему и не притронулся. После звонка Серафим задержался, собирая вещи. Он слышал, как Мисан, натягивая на голову капюшон, бубнил: — Ну что ты как не свой? Идём в столовку, мне одному скучно. — Не хочу. Не голоден, — звучал тихий, но чёткий ответ. — Да ладно тебе, с утра можно! Там пицца в меню, я видел! — Я не хочу пиццу, Кирилл. В голосе Викторова прозвучало что-то новое — не раздражение, а усталая, почти механическая отмашка. Словно этот диалог они повторяли уже тысячу раз. — Ну ты даёшь! — Мисан схватил его за рукав, пытаясь мягко потянуть за собой. — Хоть посиди со мной! В этот момент Глеб резко, с неожиданной даже для себя силой дёрнул руку. — Отстань.! В коридоре на секунду повисла тишина. Даже Кирилл выглядел ошарашенным. Он опустил руку, на его лице мелькнула не то обида, не то досада. — Как знаешь. Сам потом пожалеешь, когда с голодухи помрёшь, — буркнул он и, развернувшись, зашагал прочь, громко шаркая кроссовками. Викторов остался один посреди пустеющего коридора. Он стоял, опустив голову, дыша чуть чаще обычного. Серафим, выйдя из класса, оказался в паре шагов от него. Он видел, как тонкие плечи мальчика слегка вздымались под грубой тканью рубашки, как напряжена была его шея. В этот момент он понял, что загадка Викторова была не в его худобе. Она была в этом странном, почти насильственном отрицании — еды, участия, простых действиях, даже простой посиделкой с другом. В том, как он одновременно держался за Мисана как за спасательный круг и отталкивал его, когда тот приближался слишком близко к чему-то важному. — Всё в порядке, Глеб? — тихо спросил Серафим, не приближаясь. Тот вздрогнул и поднял голову. Его карие глаза, в миг остекленевшие, встретились с взглядом учителя. В них не было паники или слёз. Была пустая, холодная усталость. — Всё хорошо — коротко бросил Викторов. — Можно я пройду? Серафим отступил, давая дорогу. Он смотрел, как этот худой, прямой силуэт удаляется по коридору, растворяясь в тени лестничного пролёта. Учитель литературы, знаток человеческих душ, чувствовал себя беспомощным. Он видел контраст: громкую, навязчивую заботу одного и молчаливую, упрямую автономию другого. Он подозревал, что за этим стоит какая-то драма, старая рана, комплекс. Возможно, буллинг из-за веса в прошлом? Но это были лишь догадки, смутные и неоформленные. Главная тайна — почему это продолжается сейчас, когда внешняя причина, казалось бы, исчезла — оставалась за семью печатями. И Серафим Владимирович, вопреки своему профессиональному долгу что-то понимать, пока что понимал лишь одно: этот тихий, «неактивный пессимист» нёс в себе бурю, которую тщательно хоронил под слоем ледяного безразличия. А его шумный друг, «добрая душа», либо действительно не замечал масштабов катастрофы, либо предпочитал не замечать, закрывая её собственной бравадой и яблоками, которые никто не ел.