Пока не кончится кислород

Решение пришло не как озарение, а как молчаливое, вымученное признание поражения. Он не мог больше воевать на два фронта: против себя и против проницательного взгляда этого учителя. Вариант Серафима Владимировича действительно казался не худшим. Никаких скандалов, никаких вызовов родителей, никакого принудительного кормления под присмотром. Просто разговор. А разговаривать он умел. Или, по крайней мере, научился делать вид. Но один вопрос грыз его изнутри, холодный и острый, как лезвие: Откуда Сидорин знает про «Мешок»? Он устроил Кириллу допрос с пристрастием после школы, в пустом школьном дворе. — Клянусь, Глебас, жопой, мамкой, чем хочешь, — Кирилл смотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде читалась не вина, а растерянность. — Я бы лучше язык себе отрезал, чем это ляпнул. Особенно учителю. Ты же сам знаешь... Глеб знал. Кирилл мог быть тупым как пробка в некоторых вещах, но в предательстве — никогда. Это был его кодекс. Если он клялся — значит, так и было. Но тогда откуда? От старых одноклассников? Слухи в школе давно утихли, он стал просто «тихим Викторовым». Родители? Нет, они эту тему старательно закапывали, как позор семейной тайной. Эта загадка делала Серафима Владимировича в его глазах ещё более пугающим и… интересным. Он не просто угадал. Он знал. Значит, он видел больше, чем казалось. Или умел складывать разрозненные пазлы в чёткую, пугающую картину. Первая их встреча после уроков была похожа на странную борьбу. Глеб пришёл, сел у окна в пустом кабинете литературы. Серафим уже был там, проверял тетради. Он не стал создавать искусственную атмосферу «доверительной беседы». Просто отложил ручку и сказал: — Как настрой? — Нормальный, — буркнул Глеб, глядя в окно. — Отлично. Тогда не будем тратить время на формальности. Давай договоримся: здесь можно говорить всё. Без последствий за стенами этого кабинета. Можно материться, если нужно. Можно молчать. Можно говорить чепуху. Договорились? Глеб кивнул, слегка ошарашенный. Он ожидал нравоучений, а не такого… прямого договора. — Иди сюда, — Серафим пододвинул к себе стопку тетрадей и достал снизу потрёпанную книгу в твёрдом переплёте. — Помоги мне. Это списки для летнего чтения. Отбери пять имён, которые, по-твоему, нужно вычеркнуть как безнадёжно скучные. И пять — которые обязательно добавить. Это было так неожиданно, что Глеб на минуту завис. Потом медленно подошёл, взял листок. «Преступление и наказание», «Война и мир», «Отцы и дети»… Он хмыкнул. — Да тут всё вычеркнуть надо. Кому это в лето-то читать? — Вот и мои мысли, — совершенно серьёзно согласился Серафим. — Но система есть система. Выбирай меньшее зло. Они провели так минут двадцать. Глеб, поначалу напряжённый, постепенно втянулся, споря о том, стоит ли оставлять Булгакова или он «слишком замудрённый». Разговор тек сам собой, периодически прерываясь матерными комментариями Глеба по поводу очередного «шедевра» из списка. Серафим не одёргивал его. Иногда улыбался уголком губ. — Ладно, — наконец сказал Серафим, забирая листок с пометками. — Списком займусь позже. А теперь давай о другом. Вот есть у тебя игра любимая, да? Та, в которую уходишь с головой. — Есть, — насторожился Глеб. — И там, наверное, есть какая-то своя сложная система? — Ну… да. — Вот и с людьми так же. Только статы не видны. Но они есть. И иногда… игрок начинает зацикливаться на одной. Таскает все очки в «силу», забывая про «ловкость» и «интеллект». А потом удивляется, что персонаж неуклюжий и не может решить простую головоломку. Или, что хуже, начинает ненавидеть своего персонажа за эту несбалансированность. Хотя это же он сам его таким создал. Глеб молчал. Притча была слишком прозрачной. — Иногда, — продолжил Серафим, глядя не на него, а в окно, — чтобы сбалансировать персонажа, нужна помощь. Гайд. Или хотя бы взгляд со стороны на таблицу характеристик. Потому что самому уже не видно. — Он перевёл взгляд на Глеба. — Ты же понимаешь, о чём я. Глеб сглотнул. Кивнул. Ещё один намёк. Ещё один осторожный шаг к сути. — И откуда ты… про кличку знаешь? — сорвалось у него наконец. Он не планировал спрашивать сейчас, но не выдержал. Серафим вздохнул, снял очки. — Я не знаю подробностей. Я не знаю, кто и когда это сказал. Но я вижу тебя сейчас. И я знаю, как устроены школьные прозвища. Они редко берутся с потолка. Они почти всегда — утрированная, злая правда. «Тихий», «Ботаник», «Качок»… «Мешок». Я не спрашивал. Я просто… сложил два и два. Худой, нервный, патологически контролирующий каждый кусок, попавший в рот, парень, у которого срыв на физре случился не от нагрузок, а от истощения. И его лучший друг защищает его так, будто за ним тянется длинная история боли. — Он посмотрел на Глеба прямо. — Это была логическая цепочка, Глеб. Не сплетня. Я не интересовался твоим прошлым. Я увидел его отголоски в твоём настоящем. Всё было так просто и так сложно одновременно. Он не выспрашивал. Он увидел. И в этом была чудовищная, освобождающая правда. Его тайну не продали. Её… прочитали. По его же собственным невольным уликам. — Я не хочу быть им, — выдохнул Глеб, и это было первое по-настоящему честное признание за всю встречу. — Никогда. — Я знаю, — тихо сказал Серафим. — Но вопрос не в том, кем ты не хочешь быть. Вопрос в том, кем ты пытаешься стать сейчас. И насколько этот путь… сбалансирован. Звонок прозвенел где-то вдалеке. — На сегодня хватит, — сказал Серафим. — На следующей неделе, если захочешь, поговорим про это.. И про то, как иногда самый сложный квест в игре — это позволить себе сохраниться и выйти в главное меню, чтобы просто отдышаться. Глеб кивнул, поднимаясь. У выхода он обернулся: — Сидорин? — Да? — Спасибо. За… за то, что не вломился с расспросами. Серафим лишь кивнул в ответ. Выйдя в коридор, Глеб встретил ожидавшего его Кирилла. — Ну че, выжил? — спросил тот, изучая его лицо. — Норм, — сказал Глеб. И после паузы добавил: — Он… адекватный, блять. Не лезет в душу с грязными расспросами.. Кирилл выдохнул с облегчением и ткнул его локтем в бок. — Ну и славно. Пошли, я новую игруху купил, порубимся у меня. Идя рядом, Глеб ловил себя на мысли, что впервые за долгое время разговор со взрослым не оставил в нём чувства опустошения и грязного осадка. Было страшно. Было неловко. Но было и… любопытно. Как будто кто-то предложил ему карту лабиринта, в котором он уже давно безнадёжно заблудился. Карту без готового выхода, но с намёком, куда хотя бы не стоит сворачивать. И главное — карта была нарисована не со слов предателя, а на основе его собственных, невольных следов. И в этом была разница между судом и… анализом. Пока что он не был готов ни к тому, ни к другому. Но он согласился на перемирие. И это уже было что-то.