Пока не кончится кислород

Прошло два месяца. Два месяца странных, но предсказуемых понедельников. Кабинет литературы после уроков стал для Глеба чем-то вроде нейтральной полосы — местом, где можно было на время сложить оружие. Они не говорили напрямую о еде, о весе, о прошлом. Они говорили о контроле. О том, как он может становиться тюрьмой. О литературных персонажах, которые сжигали себя изнутри идеями. О музыке, где гнев и боль находили выход в звуке, а не в саморазрушении. Серафим никогда не давил. Он задавал вопросы. Иногда очень неудобные. И ждал. Ждал, когда Глеб сам найдёт слова. И Глеб начал их находить. Сначала односложные, потом — целые предложения. Он рассказал про то, как ненавидел звук собственного смеха, когда был толстым. Как ему казалось, что он занимает слишком много места в мире, буквально и фигурально. Про то, как первая цифра на весах ниже 80 стала опьяняющей победой. А потом — единственной целью. Серафим слушал. Не перебивая. И однажды сказал: — Знаешь, в старых проводных наушниках есть такая штука — если провод внутри переломится, но не порвётся окончательно, звук будет идти, но с треском. Будет фонить. Ты слышишь музыку, но вместе с ней — постоянный шум повреждения. По-моему, ты сейчас — как такой провод. Сигнал идёт, ты функционируешь, учишься, даже улыбаешься Кириллу. Но внутри — обрыв. И он фонит. Твоей болью, твоим страхом, твоим контролем. И лечить надо не музыку, а провод. Эта метафора засела в Глебе глубже любой лекции о здоровом питании. Он и правда чувствовал себя так — как устройство с повреждённой, но работающей начинкой. И тихий треск этого обрыва был ему теперь слышен всё отчётливей. Особенно по утрам, когда он стоял перед зеркалом и видел не человека, а проект. Особенно когда ловил на себе взгляд Кирилла, в котором уже не было прежней беззаботности, а была щемящая, боязливая забота. С Кириллом было… хорошо. Но по-другому. Они вернулись к своим тупым шуткам, к совместному просиживанию штанов за уроками (вернее, за их имитацией), к молчаливому отдыху в школьном дворе. Но теперь между ними висела невысказанная правда. Кирилл больше не тыкал в него едой. Он просто иногда ставил рядом с его учебником стаканчик с чем-нибудь. Чай. Воду. Морс. И Глеб, если был в силах, делал глоток. Не ради еды. Ради Кирилла. Это был их новый, хрупкий язык. Язык маленьких, необременительных уступок. И вот однажды, в конце очередного понедельника, когда они с Серафимом разбирали какой-то особенно пафосный стих, смеясь над слишком вычурными оборотами, Глеб почувствовал это — странное, непривычное чувство. Не страх перед концом встречи, а… сожаление, что она заканчивается. Что ещё целую неделю не будет этого безопасного пространства, где можно быть сломанным проводом и не бояться, что тебя выбросят как брак. Серафим собирал вещи в портфель. — На сегодня, пожалуй, всё. На следующей неделе… — Можно… — Глеб перебил его, и собственный голос прозвучал для него чужим, робким. — Можно будет приходить… чаще? Он не смотрел на учителя. Смотрел на царапину на парте, водил по ней пальцем. Сразу же захотел забрать слова назад. Это было слишком. Слишком откровенно. Слишком похоже на признание в слабости. Серафим замолчал. Положил журнал в сумку, застегнул молнию. Звук был слишком громким в тишине кабинета. — Чаще? — переспросил он без особой интонации. — Ну… не обязательно надолго. — Глеб почувствовал, как горит лицо. — Просто… иногда в другие дни. Если ты не занят. Можно просто… посидеть. Типа. Он ненавидел себя за это «типа». За эту детскую, неловкую мольбу. Серафим сел на угол стола напротив него. — Тебе стало здесь… спокойнее, чем там? — он кивнул в сторону окна, за которым был весь остальной мир. Глеб молча кивнул. Да. Именно так. Здесь было спокойно. Здесь его обрыв не считали поломкой, а рассматривали как инженерную задачу. Без паники. Без слёз. Без причитаний «да что с тобой не так?». — Хорошо, — просто сказал Серафим. — Когда у меня нет уроков — знаешь. Отмечай свободные окна. Можешь приходить, когда тебе нужно. Даже если я проверяю тетради. Можешь просто сидеть и делать свои дела. Главное правило остаётся: здесь можно всё, что не вредит тебе или другим. Договорились? — Договорились, — прошептал Глеб. И в груди у него что-то распрямилось, как будто сняли тугой жгут. Выйдя в коридор, он увидел Кирилла, который, как обычно, развлекал себя, пытаясь поймать на ладонь луч солнца из окна. — Ну что, философ? Опять мир потрясли? — спросил Кирилл, но в его тоне не было насмешки. Была лёгкость. Та самая, по которой Глеб так соскучился. — Практически, — Глеб фыркнул, натягивая капюшон. — Идиот. — Сам идиот. Пошли, я голодный как собака. Они пошли по улице, и Глеб слушал, как Кирилл несёт околесицу про новый сериал. И впервые за долгое время он слушал не чтобы отвлечься от внутреннего гула, а потому что это было смешно. Потому что Кирилл был его лучшим другом. И потому что у него теперь было место, куда можно было принести весь этот накопленный внутри треск, и там его не испугаются, а просто скажут: «Да, провод повреждён. Давай посмотрим, как его можно починить, не выключая музыку окончательно». Он посмотрел на спину Кирилла, идущего впереди, размахивающего руками. И подумал, что, возможно, исцеление — это не мгновенное превращение из мешка в тростинку. Это нечто другое. Возможно, это просто способность иногда выключать внутренний шум и слышать, как друг рядом орёт какую-то дичь про космических рейнджеров. И находить в этом покой. А в другие дни — приходить в тихий кабинет, где тебя ждут не с готовыми ответами, а с готовностью просто быть рядом, пока ты сам ищешь дорогу из своего личного лабиринта. Он ускорил шаг, догнал Кирилла и ткнул его в бок. — Заткнись уже про своих рейнджеров. Иди купи мне кофе. Без сахара. — Без сахара — это не кофе, это бурда! — возмутился Кирилл, но уже сворачивал к киоску. — Зато моя бурда, — пробормотал Глеб, и ему вдруг очень захотелось улыбнуться. Не потому что надо. А потому что было тепло на душе. И впервые за много месяцев это тепло было не от пустоты, а от чего-то живого, что потихоньку начинало прорастать сквозь лёд..