Пока не кончится кислород

Это чувство стало физическим. Теперь Глеб понимал это со всей ясностью, от которой становилось не по себе. Это был не просто смутный трепет — это был настоящий, неуправляемый тепловой удар, наступавший от одного лишь присутствия Серафима. На уроке литературы, когда Серафим проходил мимо его парты, запах — не парфюма, а просто чистого хлопка, мыла и бумаги — заставлял Глеба замирать, ловя его на вдохе. Голос учителя, разбирающий стихотворные метры, превращался в отдельный, гипнотизирующий поток звука, в котором Глеб тонул, теряя нить смысла. А взгляд… Взгляд был самым опасным. Когда Серафим смотрел на него, задавая вопрос или просто встречаясь глазами через класс, Глеб чувствовал, как по его спине пробегает волна жара, а кончики ушей предательски пылают. Он буквально тек, таял изнутри, и этот процесс был одновременно мучительно сладким и унизительно очевидным — ему так казалось. Контроль, его главное оружие и тюрьма, в этой сфере оказался бесполезен. Калории можно было не класть в рот. Вес — не набирать. А вот как запретить сердцу биться чаще при звуке конкретных шагов в коридоре? Как остановить предательскую краску на щеках? К счастью, у него был Кирилл. Его личный, шумный, сверхбдительный антирадар. Кирилл, получив карт-бланш на операцию «Не дать Глебасу опозориться», вёл себя как секретный агент с тупыми методами, но блестящими результатами. Его тактика была проста до гениальности. Когда Глеб замирал, уставившись на учительский стол с остекленевшим от восхищения взглядом, под парту немедленно прилетал короткий, резкий пинок по голени. — Опа! Муху поймал? — громко шептал Кирилл, и Глеб вздрагивал, отрываясь от созерцания. Если же на лице Глеба начинала проступать та самая дурацкая, мягкая улыбка, Кирилл тут же тыкал его в бок локтем, заставляя скривиться. — Чего улыбаешься? Контрольная вон через урок, — бормотал он, делая вид, что листает конспект. На переменах он физически становился между Глебом и возможным направлением, откуда мог появиться Серафим, начиная обсуждать что-то невероятно важное и срочное. — Слушай, вот представь: зомби-апокалипсис, но зомби только на геометрии… — и он нёс такую ахинею, что Глеб волей-неволей отвлекался от поисков в толпе одного конкретного человека. Однажды, когда Серафим задержал Глеба после звонка, чтобы передать книгу, Кирилл не ушёл, а устроился за соседней партой, демонстративно и очень шумно роясь в рюкзаке, всем своим видом показывая: «Я тут, я страж, не вздумай говорить лишнего». Глеб, покрасневший и скованный, лишь пробормотал «спасибо» и почти выбежал из кабинета, чувствуя на себе два взгляда: один — тёплый и заинтересованный, другой — пристальный и предостерегающий. — Ты совсем охренел? — фыркнул Кирилл в коридоре. — Стоял как столб замечтавшийся. Ещё секунда — и слюни бы потекли. — Отстань, — буркнул Глеб, но беззлобно. Он был благодарен. Эта грубая, гиперопекающая забота была его спасательным кругом. Кирилл своей дубиной просто-то выбивал из него эту сладкую, опасную дурь, возвращая в реальность, где он был Глебом Викторовым с кучей проблем, а не героем какого-то стыдного внутреннего романа. Но вечерами, в тишине своей комнаты, Глеб снова и снова возвращался к этим ощущениям. Он лежал и вспоминал. Как сегодня Серафим поправил очки, отодвинув чёлку со лба. Как он назвал его наедине не «Викторов», а «Глебом», и от этого простого изменения интонации в животе ёкнуло. Он ловил себя на том, что рисует в тетради не абстрактные узоры, а черты его лица, которые тут же яростно зачёркивал. Это была влюблённость. Глупая, несвоевременная, совершенно невозможная влюблённость. Она пугала своей интенсивностью. Казалось, все чувства, которые он годами замораживал в себе, вышли из-под контроля и сконцентрировались на одном-единственном человеке. На том самом, кто видел его сломанным и не отвернулся.