Пока не кончится кислород

Посиделки в кабинете литературы после уроков стали похожи на прогулку по минному полю, где каждая неловкая пауза или случайный взгляд мог стать роковым. Кирилл со своей спасительной тупостью и пинками под партой оставался за дверью. Здесь Глеб был наедине с причиной своей вечной паники, учащённого пульса, и никаких антидотов под рукой не было. Первые минуты были самыми трудными. Он входил, стараясь дышать ровно, и весь его организм будто вскипал от близости. Звук закрывающейся двери отделял их от остальной школы и всего мира, этот звук отдавался в висках навязчивым стуком. Глеб садился, утыкался носом в тетрадь или книгу, но всё равно чувствовал на себе взгляд Серафима — не пристальный, а просто присутствующий. И этого было достаточно, чтобы мысли в голове путались, превращаясь в белый шум. Контролировать себя приходилось на уровне рефлексов. Не краснеть, когда Серафим протягивал ему чашку чая, которую он с трудом научился принимать без дрожи в руках. Не задерживать взгляд на его пальцах, перебирающих страницы. Отвечать на вопросы не односложно, но и не слишком увлечённо, чтобы голос не выдал лишней взволнованности. Он выработал целый набор маленьких уловок: если чувствовал, что краска подступает к щекам, делал вид, что задумался, и опускал голову, пряча лицо за копной непослушных кудряшек. Если голос начинал подрагивать, старался говорить тише, почти шёпотом, маскируя это под сосредоточенность. Но были моменты, когда контроль давал трещину. Один раз Серафим, объясняя какую-то сложную тему, неожиданно коснулся его плеча, чтобы привлечь внимание к строчке в книге. Прикосновение было лёгким, почти деловым, длилось меньше секунды. Но для Глеба это был ожог. Он почувствовал, как по всему телу прошла волна мурашек, а сердце громко и глухо ударило куда-то в основание горла. Он резко одёрнул руку, будто его укусили, и тут же уставился в книгу, ненавидя себя за эту реакцию. — Прости, — спокойно сказал Серафим, отодвигаясь. — Не хотел напугать. — Всё нормально, — выдавил Глеб, чувствуя, как горит не только запястье, но и вся кожа под одеждой. — Я просто… не ожидал. В тот вечер он не мог думать ни о чём другом. Он лежал и вспоминал это прикосновение, разбирая его посекундно, на отдельные кадры, пытаясь понять, было ли в нём хоть что-то кроме случайности. И до слёз, пульсирующих в висках, стыдился этих мыслей. Другой раз он мог спалиться полностью, но, к счастью, в этот миг не был под зорким взглядом голубых глаз. Серафим отошёл к шкафу искать какую-то книгу, став к нему спиной. Глеб, думая, что его не видят, позволил себе на несколько секунд просто смотреть. Смотреть на линию плеч под тонкой рубашкой, на затылок, на то, как двигаются лопатки. В этот момент Серафим, будто почувствовав взгляд, повернул голову и поймал его глазами. Глеб замер, как кролик перед удавом, не в силах отвести взгляд. В кабинете повисла тишина, напряжённая и звенящая. — Что-то не так? — мягко спросил Серафим, и в его глазах не было ни раздражения, ни насмешки. Было… внимание. Глубокая, безоценочная внимательность. — Нет, — прошептал Глеб одними губами, наконец отводя глаза и чувствуя, как жар заливает его с ног до головы. — Просто задумался. Серафим не стал допытываться. Он просто кивнул и продолжил искать книгу. Но с тех пор Глеб ловил на себе его взгляды чаще. Взгляды не влюблённого человека, а наблюдателя. Серафим что-то видел. Читал. И Глеб панически боялся, что однажды прочтёт и эту новую, стыдную главу. Эти встречи без прикрытия в лице Кирилла стали для него одновременно пыткой и наркотиком. Он ждал их с тревожным, сладким предвкушением, а потом ненавидел себя за эту слабость. Он уходил после них опустошённый борьбой с самим собой, но и наполненный — странным образом. Наполненный этими украденными взглядами, обрывками фраз, ощущением приватности пространства, которое они делили. Однажды, уже собираясь уходить, Викторов не выдержал и спросил, глядя куда-то в сторону: — А тебе… не странно? Что я вот так прихожу. Часто. Серафим поднял на него глаза и, на секунду задумавшись, положил карандаш. — Странно? Нет... Точно нет. Людям иногда нужно тихое место. Чтобы побыть с мыслями. Или… чтобы наоборот — не быть наедине с ними. — Он помолчал. — Мне это не в тягость, Глеб. Если бы было, я бы сказал. И в этих простых словах не было ни намёка на то, что он догадывается о буре, бушующей внутри его ученика. Было лишь спокойное принятие. Но для Глеба это было и утешением, и новой загадкой. Значит ли это, что он так хорошо скрывается? Или… Серафим видит, понимает и просто даёт ему это пространство, не давая имени тому, что в нём происходит? Глеб вышел в коридор, где его уже ждал Кирилл, и почувствовал знакомое облегчение от присутствия друга. Но вместе с ним пришло и новое, горьковатое понимание. В кабинете он был настоящим. Со всем своим страхом, стыдом, путаницей и этой новой, безумной... ..любовью? А с Кириллом он снова становился Глебасом, которому надо было просто выживать и не спалиться. И грань между этими двумя версиями себя становилась всё тоньше, а удерживать её — всё мучительнее.