Пока не кончится кислород

Полгода. Для школы — от осенних листьев до предвыпускной весенней суеты. Для Глеба — вечность. Границы стёрлись настолько, что он уже не помнил, когда общение с Серафимом перестало быть терапией, обязанностью и стало частью жизни. Важной, насыщенной, настоящей частью его жизни. Прогулки стали их ритуалом. Теперь они могли бродить по промозглым весенним улицам, утыкаясь в гулкие переходы, чтобы спрятаться от дождя, и чувствовать себя при этом не учителем и учеником, а просто двумя людьми, друзьями. Физический барьер рухнул. Теперь Глеб мог, смеясь над какой-нибудь шуткой, без задней мысли обнять Серафима за плечи, ощущая под ладонью структуру ткани и тепло тела. Мог, прощаясь, чмокнуть его в щёку — быстро, по-дружески небрежно, как делал иногда с Кириллом. И каждый раз после этого в его груди разливалась паника и восторг, а на губах ещё долго горело призрачное пятно от прикосновения. Но он видел. Видел, как в ответ Серафим не отстранялся, а его взгляд становился на секунду мягче, глубже. Видел, как тот иногда задерживал свою руку на его спине на мгновение дольше, чем того требовало обычное дружеское похлопывание. Это был странный, прекрасный и пугающий союз, где оба делали вид, что просто дружат, но каждый шаг отдавался гулким эхом в сердце. А в школе вовсю заговорили о выпускном. Гул стоял в коридорах: платья, костюмы, пары. И среди этого шума в Глебе, тихо и неотвратимо, вызрела маленькая, безумная мечта. Он хотел пойти на выпускной не просто как ученик. Он хотел пойти с Серафимом. Не как с учителем, а как с тем самым человеком, с которым ему было легко и страшно, спокойно и волнительно. Чтобы тот вечер, финальный аккорд его школьной жизни, был отмечен не тоской, а этим новым, трепетным чувством. Но для этого надо было сойти с безопасной территории дружбы. Надо было признаться. Рискнуть всем, что они построили за эти полгода. Мысль о том, что он может разрушить всё одним неверным словом, сводила с ума. Он не мог нести эту идею один. Ему нужен был его личный стратег, его кривое, но верное зеркало. Ему нужен был Кирилл. Он подкараулил его после физры, когда тот, красный и довольный, вытирал пот с лица. — Кир. — Я весь во внимании, о великий мыслитель, — фыркнул Мисан, отпивая из бутылки. — Ты сегодня свободен? — Ага. Родители на дачу смотались. Я царь и бог квартиры. А чо? Глеб сделал паузу, переводя дух. Сказать это вслух было почти так же страшно, как заговорить с Серафимом. — Заходи ко мне. Вечером. Надо… посоветоваться. Насчёт одной ебнутой идеи. В глазах Кирилла тут же вспыхнул азартный огонёк. Он знал этого Глеба. Значит, дело пахло чем-то серьёзным. — Идея насколько ебнутая? — уточнил он, прищурившись. — Настолько, что либо всё, либо ничего, — честно ответил Глеб, чувствуя, как подкатывает тошнота от одного осознания масштаба задуманного. — О, ёб твою мать, — с почти благоговейным уважением произнёс Кирилл. — Ну теперь я точно приду. С чипсами и колой. Смотреть, как ты себя хоронишь — это интереснейшая штука. Во сколько? — В семь. И… — Глеб потянулся к нему, но не для шутливого толчка, а скорее для того, чтобы опереться. — Не пизди никому. Кирилл положил свою тяжёлую, потную ладонь ему на затылок и прижал его лоб к своему плечу на секунду — грубый, но безошибочно понимающий жест. — Да кто ж про наши с тобой разговоры знает, идиот. Приду. И послушаю твою бредятину. Как в старые добрые. Весь оставшийся день Глеб провёл в состоянии лихорадочного ожидания. Одна из глав личной истории подходила к концу, и на пороге стояла совершенно новая — самая рискованная, неизведанная. И первым шагом в неё будет не сам разговор с Серафимом, а вот этот — вечер с лучшим другом на кухне, среди крошек и пустых банок, где из страха и мечты придётся выковать план.