Пока не кончится кислород

Квартира Глеба была тихой, почти пустой — родители, как обычно, задержались на работе. Он не мог сидеть, метался от окна к двери, слушая шаги в подъезде. Когда раздался характерный двойной стук — тук-тук, пауза, ещё удар — он бросился открывать. Кирилл стоял на пороге с огромным пакетом из ближайшего магазина. Из него торчали пачки чипсов, банки колы и, почему-то, батон. — Что это? — Глеб со смешком уставился на батон. — Хлеб всему голова, — с важным видом заявил Кирилл, протискиваясь в прихожую. — А вдруг мозговой штурм затянется, надо будет силы восстанавливать. Где кухня? Умираю с голоду, тебя же даже покормить некому. Он разложил свои запасы на кухонном столе с таким видом, будто готовился к многодневной осаде. Глеб сел напротив, пальцы нервно перебирали край скатерти. Теперь, когда момент настал, слова казались слишком большими и острыми, чтобы вытащить их наружу. — Ну, — Кирилл, жуя чипсы, уставился на Глеба. — Я весь во внимании. Какую такую ебнутую идею ты вынашиваешь? Викторов потянулся за банкой колы, просто чтобы занять руки. Металл был холодным, влажным. — Я хочу… пригласить Серафима на выпускной. Как… ну, не как учителя. Как спутника. Кирилл перестал жевать. Уставился. Потом медленно опустил пачку на стол. — Ты… это… вообще в курсе, что он учитель, а ты школьник? И что выпускной — это типа официальное мероприятие? — В курсе, — прошептал Глеб. — И я хочу ему… перед этим. Признаться. Что это для меня не просто дружба. В кухне повисла гробовая тишина. Даже часы на холодильнике, казалось, перестали работать. Кирилл откинулся на спинку стула, вытер пальцы о джинсы. — Бля, — сказал он с почтительным ужасом. — Ну ты даёшь, Глебас. Это даже не ебнутая идея. Это… это идея уровня «взорвать школу и сбежать на Марс». И ты серьёзно? — Да, — Глеб поднял на него глаза. В них не было паники, только решимость, хрупкая, как лёд. — Я не могу больше вот так. По-дружески. Зная, что чувствую другое. Это… как врать. Ему и себе. А если он откажет… Ну, хоть буду знать. Но если… если нет… Он не договорил. «Если нет» казалось таким невозможным, что даже думать было страшно. Кирилл долго молчал, разглядывая потолок. — Ладно, — наконец вздохнул он. — Допустим, ты решился на самоубийство. Как ты это собрался делать? Подойти после урока и ляпнуть: «Серафим, я вас люблю, идёмте танцевать вальс»? — Не знаю, — честно признался Глеб. — Поэтому и позвал тебя. Ты же в этом… в социальном каком-то… понимаешь больше. Кирилл хмыкнул. — Понимаю, что если сделать это криво, будет максимально неловко для всех. И для тебя в первую очередь. — Он придвинулся к столу. — Значит, так. Правила партизана. Первое: никаких признаний в школе. Там он в роли и точно откажет. Там стены давят. Второе: никаких писем, смс и прочей херни. Это трусливо и не по-пацански. Третье: место должно быть нейтральное, но уединённое. Чтобы можно было уйти, если всё пойдёт по пизде. И чтобы никто не видел, если… ну, если что. Глеб слушал, затаив дыхание. Из хаоса страха в голове стали проступать первые, смутные контуры. — И что это за место, по-твоему? — спросил он. — Парк. Тот же, где вы гуляете. Только не на лавочке у всех на виду, а где-нибудь в стороне. И не в конце прогулки, а в начале. Чтобы потом не было мучительно больно идти обратно молча. — А что говорить? — голос Глеба снова стал тонким. — Говори правду, — пожал плечами Кирилл. — Только без пафоса. Типа: «Симочка, мне с тобой очень хорошо. И не только как с другом. И я хотел бы, чтобы на выпускном ты был со мной. Не как учитель. Подумай». И всё. Без долгих соплей. Ты ж его знаешь — он умный, с полуслова поймёт. «Симочка». Глеб никогда не называл его так. Это звучало слишком интимно, слишком смело. — А если он… испугается, разозлится? Скажет, что это неправильно? — Ну… — Кирилл потянулся за колой. — Тогда, значит, не судьба. Зато честно. А сидеть и тлеть ещё год — это уже не твой стиль, Глеб. Ты же научился бороться. Так доведи дело до конца. Они проговорили ещё час, прорабатывая детали, как военные операцию. Кирилл предлагал откровенно идиотские варианты (пригласить его в кальянную и признаться там), которые заставляли Глеба хохотать сквозь нервную дрожь. И в этом смехе, в этой грубой, но искренней поддержке, страх отступал, превращаясь в адреналин. Это было страшно, да. Но это был его выбор. Его риск. Его шанс. Провожая Кирилла к двери, Глеб неожиданно обнял его, по-настоящему, крепко. — Спасибо, Кир. — Да ладно, — отмахнулся тот, но похлопал друга по спине. — Главное — не ссы. И дай знать, как что. Я буду на низком старте. Или с шампанским, или… с чем покрепче. Дверь закрылась. Глеб остался один в тишине квартиры, но ощущение одиночества не пришло. У него теперь был план. Грубый, рискованный, нацарапанный на салфетке, но план. И он знал день. Значит, будет действовать. Потому что иначе он так и останется на перекрёстке, глядя вслед уходящим в светлое будущее машинам, боясь сделать свой шаг. А он уже научился ходить. И теперь пришло время бежать.