Пока не кончится кислород

Два месяца. Примерно шестьдесят дней, каждый из которых был для Серафима маленькой каплей кислоты, разъедающей изнутри. Он видел Глеба на уроках — не живого человека, а безмолвную проекцию. Тот сидел у окна, неподвижный, взгляд устремлённый в никуда. Он не поднимал руку, не перешёптывался с Кириллом, не задерживался после звонка. Он просто существовал, и это существование было страшнее любой истерики. Он снова стал «мешком» — не по весу, а по смыслу: чем-то безвольным, что просто занимает место. Кирилл сидел рядом, как гневный страж. Его взгляд, каждый раз встречающийся с взглядом Серафима, был холодным и предупреждающим: «Держись подальше». Он водил Глеба за собой, как привязанный буксиром неуправляемый корабль, не давая ему окончательно исчезнуть в собственной тишине. А сам Серафим начинал затухать. Он по-прежнему вёл уроки, ставил оценки, отвечал на вопросы. Но искра, та самая, что зажигалась в спорах о литературе и в тихих беседах после звонка, погасла. Он стал механическим. И с каждым днём страх, что Кирилл исполнит свою угрозу, тускнел, вытесняемый другим, гораздо более сильным ужасом. Страхом, что всё так и останется. Что прозвенит последний звонок, Глеб сдаст ЕГЭ, и они разойдутся навсегда. Не как учитель и ученик, завершившие свой путь, а как двое людей, оставивших за собой непрожитый разговор, непрощённую боль и гору обломков там, в парке, у старого дуба. Этот страх стал сильнее профессионального долга, сильнее инстинкта самосохранения. Мысль о том, что Глеб унесёт с собой в новую жизнь эту рану, нанесённую его же рукой, и что он, Серафим, так и останется в его памяти тем, кто добил его в самый хрупкий момент, была невыносима. Он не мог этого допустить. Даже если это ничего не исправит. Даже если в этот раз Глеб его отвергнет или просто проигнорирует. Надо было попытаться. Решение созрело тихо, в один из серых апрельских вечеров, когда он смотрел на пустую парту Глеба в своём кабинете. До выпускного оставалось две недели. Времени на долгие манёвры не было. Нужно было действовать прямо. Грубо, может быть. Неуклюже. Но — действовать. Он понимал всю рискованность шага. Подойти к Глебу при всех — значит спровоцировать сцену. Попытаться поймать его одного — почти невозможно, Кирилл был всегда рядом. Оставался один вариант — написать. Но не смс, которое можно проигнорировать или удалить. Что-то осязаемое. Что-то, что нельзя будет просто стереть. Он взял плотный лист бумаги, не школьной клетчатой, а простой, белый лист а4. Долго смотрел на него. Что можно сказать после всего? «Извини» было пустым звуком. «Я солгал» — бесполезно. Он начал писать, медленно выводя каждую букву, будто вырезая её ножом. «Глеб. Я не прошу прощения. У меня нет на это права. Я прошу только пяти минут. После уроков, в нашем кабинете. Не как учитель. Как человек, который сделал самую большую ошибку в жизни и хочет хотя бы посмотреть тебе в глаза, когда будет пытаться её объяснить. Хочет услышать всё, что ты думаешь. Даже если это будет ненависть. Если не придёшь — я пойму. И больше не нарушу твой покой. С.С.» Он не стал складывать письмо в конверт. Он просто сложил его пополам, написал сверху «Глебу» и положил в учебник литературы, который они должны были разбирать завтра с классом. Глеб, если захочет, увидит, когда будет открывать книгу на уроке. Это был тихий, отчаянный бунт против собственной трусости и против неумолимого хода времени. Отдавая книгу дежурному для раздачи, отмечая, что её надо отдать именно Глебу, Серафим почувствовал, как руки у него слегка дрожат. Завтра. Всё решится завтра. Страх перед кулаками Кирилла показался вдруг мелким и незначительным по сравнению с этим ледяным ожиданием. Он боялся не физической боли. Он боялся молчания. Боялся, что Глеб прочитает, поднимет на него глаза — и в них не будет ничего. Ни гнева, ни боли. Просто пустота. И тогда он поймёт, что сломал в нём не только чувства, но и саму способность реагировать. И это будет концом, куда более окончательным, чем выпускной