Пока не кончится кислород

Понедельник. Тот самый день и час, когда в кабинете литературы должен был сидеть Глеб. Теперь он был пуст. Серафим сидел за столом, глядя в одну точку на стене. Он не проверял тетради. Он просто сидел, и эта тишина без скрипа стула, без редких вопросов, без сдержанного дыхания Глеба была для него пыткой. Дверь не открылась. Она взлетела с таким грохотом, что Серафим вздрогнул, уронив ручку. В проёме стоял Кирилл Мисан. Он не просто вошёл — он ворвался, заполнив собой пространство. Его лицо было искажено не подростковой яростью, а холодной, взрослой злостью. Дверь захлопнулась за ним. Серафим медленно поднялся. Он знал, что этот разговор неизбежен. — Кирилл, — начал он, но Мисан резким жестом прервал его. — Сиди, — выдохнул Кирилл, и в его тихом голосе было больше угрозы, чем в любом крике. Он подошёл к столу, упираясь в него ладонями, и навис над учителем. — И не говори. Ты уже наговорился. Серафим с трудом сдержал вздох и опустился обратно на стул. Он видел, как напряжены мышцы на шее и руках парня, видел, как тот едва сдерживается, чтобы не схватить его за грудки. Желание набить морду витало в воздухе, осязаемое, как запах озона перед грозой. — Я тебя сейчас бить не буду, — процедил Кирилл, будто читая его мысли. Его глаза, обычно смеющиеся или наглые, были узкими щелями. — Хотя очко жмёт нереально. Сначала правда, я хочу знать правду. Что ты ему сказал? — Я думаю, Глеб сам тебе всё рассказал, — осторожно начал Серафим. — Глеб, — перебил Кирилл, ударив ладонью по столу так, что вздрогнули подставки с ручками, и пару документов посыпалось на пол. — Глеб защищает тебя, как своего щенка. Он мне врёт в глаза, что ты вежливо отказал, что у тебя есть кто-то, что он сам во всём виноват. Он меня, своего лучшего друга, годами знающего, ебёт по мозгам сказками! А сам — труп ходячий. Он не ест. Не спит. На уроках — пустое место. Он снова в той яме, из которой ты его полгода вытаскивал. Только теперь стенки ямы выше, потому что он сам их надстроил. Из-за тебя. Каждое слово било точно в цель. Серафим почувствовал, как сжимается желудок. Он знал. Он боялся этого, но слышать было в тысячу раз хуже. — Я не хотел его ранить, — тихо сказал он. — Я хотел… защитить. — От кого?! — взорвался Кирилл. — От самого себя? От твоих чувств? Я тебя не спрашиваю, почему отказал! Сволочей, которые его травили, я понимал, осознавал мотивы. А ты… Ты же его практически спас. И потом сам же и добил. Меня бесит не отказ. Меня бесит, как ты это сделал. По Глебу видно — ты не просто сказал «нет». Ты его уничтожил. Что ты ему наговорил? Серафим закрыл глаза. Сцена в парке всплыла перед ним с мучительной чёткостью. Он слышал свой собственный, ставший вмиг чужим голос. — Я… сказал, что он мне не нужен. Что… он не в себе, что ему нужен доктор, а не отношения. Что это неправильно, — он выдохнул, и голос его сорвался. — Я… я пытался сделать это более убедительным. Чтобы он отступил. Чтобы не мучил себя надеждой. В кабинете повисла тяжёлая, давящая тишина. Кирилл смотрел на него с таким выражением, будто видел что-то отвратительное. — Убедительно, — повторил он без интонации. — То есть, чтобы спасти его от «неправильных» чувств, ты ему внушил, что он ненормальный? Что он сломанный и никому не нужный? Ту самую херню, с которой он боролся все эти годы? Ты, блядь, подтвердил все его самые страшные страхи о себе! Ты не отверг его чувства, Сидорин. Ты отверг его самого, его сущность, натуру? Серафим не нашёл, что ответить. Потому что это была чистая правда. Он думал, что лжёт, чтобы уберечь. А на самом деле он озвучил тот самый внутренний голос Глеба, который сам пытался заглушить. Он стал не защитником, а самым громким и убедительным критиком. — Он меня не послушался бы, если бы я просто сказал «нет», — попытался оправдаться Серафим, но звучало это жалко. — А ты пробовал?! — Кирилл снова ударил по столу. — Ты мог сказать, что это сложно, что ты не можешь, что боишься навредить! Ты мог быть честным! Но ты выбрал самый подлый и лёгкий способ — ударить по больному. По самому больному месту. Потому что ты испугался. Не за него. За себя. Испугался своих чувств, последствий, всей этой ебалы. И чтобы самому не гореть, ты его спалил дотла. Я прав? Серафим молчал. В его молчании было признание. Да, он испугался. Испугался этой силы, этой ответственности, возможности всё испортить. И в панике нанёс удар такой силы, от которой не было защиты. Кирилл отступил от стола, проводя рукой по лицу. Ярость в нём сменилась горьким, усталым презрением. — Я хотел тебе ебало набить. Но сейчас понимаю — ты уже себя избил. И будешь добивать каждый раз, когда увидишь его пустой взгляд. Наслаждайся. — Он пошёл к выходу, но у двери обернулся. — И знай, это твоя вина, только твоя. Твоего «спасибо» за то, что ты для него сделал раньше, теперь нет. Ты всё обнулил. Один ебанутый вечер — и полгода работы к херам. Поздравляю. Больше к нему не лезь. Если увижу, что ты пытаешься «исправить» — вот тогда точно прибью. Потому что второй раз он такого не переживёт. Он вышел, хлопнув дверью. Серафим остался один в кабинете, который теперь казался огромным и ледяным. Слова Кирилла висели в воздухе, как приговор: «Ты всё обнулил». Он смотрел на пустой стул у окна, где обычно сидел Глеб, и впервые за долгое время позволил себе почувствовать всю тяжесть того, что натворил. Тихие, беззвучные слёзы собрались в уголках глаз и громким стуком осознания падали на поверхность стола. Он не просто отверг влюблённость мальчика. Он отнял у него доверие, которое строилось месяцами. Он отнял у него того взрослого, которому можно было верить. Он отнял точку опоры. И вернуть это теперь было, кажется, невозможным. Потому что как убедить того, кого ты назвал ненужным и сломанным, что это была ложь? Как доказать, что ты солгал, чтобы защитить, если твоя ложь стала самым страшным оружием? Ответа не было. Была только тишина понедельника и давящее знание, что следующая встреча в этом кабинете, если она вообще когда-нибудь случится, будет совсем другой. Виноват в этом был только он. И от этих мыслей Серафиму хотелось только умереть, медленно и мучительно, чтобы искупить хоть каплю своей вины, чтобы ощутить хоть толику боли Глеба.