Наследие русской династии

Утро в Хогвартсе началось с назойливого стука дождя по витражным стеклам. Водолея проснулась раньше других, еще до того, как первые лучи осеннего солнца попытались пробиться сквозь свинцовые тучи. Тишина в ее отдельной комнате была абсолютной, нарушаемой лишь потрескиванием угасающих ночью углей в камине и далеким завыванием ветра в башенных бойницах. Она встала, подошла к окну. Озеро было серым и неспокойным, а на дальних границах школы, у кромки Запретного леса, она угадывала темные, неподвижные силуэты — дементоры. По телу пробежал холодок, не связанный с утренней прохладой. Одеваясь, она на мгновение задержала взгляд на своей старой, немного поношенной мантии цвета бордо — форме «Колдовстворца». Темно-красная ткань, почти черная в тенях, была украшена тонкой серебряной вышивкой по рукавам и вороту — стилизованными звездами и свитками, символами северной школы магии. Поверх нее она приколола новенькую брошь — алая буква «Г» на золотом фоне, с рычащим львом. Контраст был резким, почти вызывающим: темное прошлое и яркая, навязанная настоящеесть. Большой зал на завтраке гудел. Запах жареного бекона, свежего хлеба и горячего шоколада витал в воздухе. Водолея прошла к столу Гриффиндоров, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом. Анастасия, сидевшая между теми самыми близнецами, весело махнула ей рукой. Водолея кивнула в ответ и села чуть поодаль, рядом с серьезной на вид девочкой с пушистыми волосами, уткнувшейся в огромный том «Тысяча магических трав и грибов». Первым уроком в расписании стояли «Зелья». Подземелья Слизерина встретили ее знакомой сыростью и резким коктейлем запахов — от ароматных трав до откровенно тошнотворных ингредиентов. Кабинет зелий в Хогвартсе был куда мрачнее и просторнее, чем уютная алхимическая лаборатория в «Колдовстворце». Длинные ряды столов, над которыми висели медные котлы, темные стеллажи с банками, в которых что-то пульсировало и шевелилось, и леденящая тишина, которую нарушал лишь треск огня под котлами да скрип мела по доске. Профессор Северус Снейп вошел бесшумно, как тень. Его черные мантии развевались за ним, создавая впечатление, что он не идет, а плывет над каменным полом. — Сегодня, — начал он тихим, шелестящим голосом, от которого по спине у многих побежали мурашки, — мы продолжим работу со зельем Безупречного восприятия. Оно требует не грубой силы, но филигранной точности. Малейшая ошибка в последовательности, нагрев на градус выше — и результат может быть... драматичным. Его черные глаза медленно обвели класс, на мгновение задержавшись на Водолее. В них промелькнуло что-то — не интерес, не признание, а скорее холодная оценка. — Приступайте. Рецепт — на доске. В классе засуетились. Послышался стук ступок, бульканье жидкостей, взволнованные шепоты. Анастасия, сидевшая рядом с одной из подруг-гриффиндорок, с легкой паникой в глазах пыталась разобраться, в какой момент добавлять сушеные глазки тритона. Водолея же действовала с почти механической точностью. Ее движения были экономны, лишены суеты. Она не смотрела на рецепт — подобные зелья она варила еще на третьем курсе. Ее руки сами помнили нужный вес пламецвета, точное количество оборотов по часовой стрелке после добавления мандрагорового сока. Она измельчала ингредиенты в ступке с мягким, ритмичным стуком, ее пальцы уверенно орудовали ножом, нарезая корень аконита тонкими, почти прозрачными ломтиками. Она погрузилась в процесс полностью. Мир сузился до медного котла, до меняющегося цвета жидкости, до тончайших ароматов, рассказывающих ей о каждом этапе реакции больше, чем любые слова. Это был своего рода язык, который она понимала с детства. В «Колдовстворце» ее наставник, старый алхимик с лицом, изборожденным шрамами от взрывов, говаривал: «Зелье — это не рецепт, девочка. Это диалог. Ты спрашиваешь у ингредиентов, а они отвечают тебе цветом, запахом, пузырьками. Учись слушать». И она слушала. Когда она добавила последнюю каплю фениксовой слезы (замененной, по всей видимости, на менее действенный, но разрешенный в школе аналог), жидкость в ее котле приобрела не просто прозрачность, а сияющую, кристальную ясность с легким перламутровым отливом. Рядом в котлах булькали мутные зеленоватые или кроваво-красные субстанции. Снейп, бесшумно скользя между столами, остановился за ее спиной. Он долго смотрел на содержимое ее котла, затем на ее бесстрастное лицо. — Идеально, — произнес он наконец, и в его голосе прозвучало не столько одобрение, сколько констатация факта. — Десять очков Гриффиндору. Мастерство, достойное... более продвинутого курса. Он бросил на нее еще один пронзительный взгляд и удалился, чтобы отчитать Джордана за то, что тот чуть не поджег собственные брови. Когда урок окончился, Водолея, не дожидаясь сестры, первой вышла из подземелья. Ей не хотелось болтовни, обсуждений успеха. Ей нужна была тишина. Она бродила по коридорам, не имея цели. Ее ноги сами несли ее вглубь замка, подальше от шумных толп студентов, спешащих на астрономию или травологию. Она миновала поющий портрет сонной феи, прошла мимо запертой двери в, судя по табличке, «Кабинет музыкальной магии (закрыто на реконструкцию)», и свернула в узкий, малоиспользуемый проход на четвертом этаже. Именно там, в конце тупикового коридора, за тяжелой, приоткрытой дубовой дверью с потускневшей медной табличкой (надпись стерлась), она нашла его. Кабинет был невелик и явно позабыт всеми. Пыль лежала на всем толстым, бархатным слоем. Лучи слабого осеннего солнца, пробивавшиеся через высокое запыленное окно, освещали целый оркестр забытых инструментов: несколько скрипок и виолончелей покоились на стеллажах, флейты и кларнеты лежали в открытых футлярах, большая арфа с порванными струнами прислонилась к стене, а в центре комнаты, под холщовым чехлом, угадывались очертания рояля. Тишина здесь была иной, не мертвой, а ожидающей. Она пахла старым деревом, замшевой обивкой, медью и воспоминаниями. Водолея задержала дыхание. Музыка всегда была ее тихой страстью, запретным плодом в мире строгих алхимических формул и магических дипломов. В «Колдовстворце» на это не было времени. Она сбросила мантию, повесив ее на ржавый крючок, и осталась в простых черных брюках и белой хлопковой рубашке с закатанными по локоть рукавами. Подошла к роялю и стянула чехол. Облако пыли заставило ее чихнуть. Перед ней предстало старинное, когда-то великолепное фортепиано. Красное дерево было покрыто сетью мелких трещин, клавиши из слоновой кости пожелтели, а некоторые и вовсе отсутствовали. Она осторожно открыла крышку и нажала одну из уцелевших клавиш — «до» первой октавы. Раздался не звук, а нечто среднее между стоном, дребезжанием и хрустом. Инструмент выдохнул в лицо Водолее еще одну порцию пыли времен. — Как можно было так забросить такое чудо... — прошептала она, и в ее голосе прозвучала неподдельная, почти физическая боль. В ее глазах загорелся тот же огонь, что и при работе над зельем. Это был вызов. Сложная, почти алхимическая задача: превратить хаос и разрушение в гармонию. Следующие несколько часов пролетели незаметно. Она нашла в углу старый ящик с инструментами — отвертки, молоточки, ключи для настройки. Магией («Скорпио!» — и пыль собралась в аккуратный шар) она очистила инструмент снаружи и внутри. Заглянула в сложный механизм — струны были поржавевшими, войлочные молоточки истлели, демпферы не работали. Здесь требовалась не только магия, но и руки. Кропотливо, с невероятным терпением, она начала разбирать механизм. Ей пришлось сбегать в свою комнату за кое-какими базовыми ингредиентами и вернуться. Из бесцветного масла монстера, щепотки пыли гремлина и волоска единорога она создала проникающую смазку для ржавых деталей. Из тонких полосок драконьей кишки (запасенных для совсем других целей) и серебряной нити она изготовила новые струны, нашептывая над ними заклинание прочности и звучности. Она была так поглощена работой, что не заметила, как в кабинете стемнело и за окном зажглись первые звезды. Она не услышала бесшумных шагов. — Что вы здесь делаете, мисс? Голос был тихим, холодным и прозвучал прямо у нее за спиной. Водолея вздрогнула, чуть не уронив настроечный ключ. Оборотясь, она увидела профессора Снейпа. Он стоял в дверях, сливаясь с тенями, его скрещенные на груди руки и непроницаемое лицо выдавали крайнее неодобрение. Она выпрямилась, вытирая испачканные в масле и пыли руки о брюки. — Я обнаружила этот кабинет, дядя. И не смогла пройти мимо. Эти инструменты... они заслуживают лучшей участи, чем гнить здесь. — Этот класс закрыт для посещения учениками без сопровождения преподавателя, — отчеканил Снейп, делая шаг вперед. Его черные глаза скользнули по разобранному фортепиано, по аккуратно разложенным на тряпице деталям, по ее лицу. — Ваша любознательность может быть истолкована как нарушение правил. — Но я почти закончила, — сказала Водолея, и в ее голосе впервые зазвучали нотки настоящей, почти детской мольбы. — Посмотрите, механизм практически восстановлен. Еще немного — и он снова сможет играть. Позвольте мне... позвольте мне приходить сюда. Чтобы настраивать и остальное. И... чтобы иногда играть. Снейп молча рассматривал ее. Тишина затянулась. Где-то за стеной прошелестели и рассмеялись привидения. — Ваше сегодняшнее зелье, — наконец произнес он, — действительно, было безупречным. Такой уровень дисциплины ума и точности рук... редок. Особенно среди тех, кто носит алый и золотой. Он сделал паузу, будто взвешивая что-то. — Так и быть. В виде исключения, и только в награду за ваши выдающиеся успехи по моему предмету, я разрешаю вам доступ в это помещение. До тех пор, пока это ваше... хобби... не начнет сказываться на вашей успеваемости. И вы никому не будете афишировать это место. Ясно? Облегчение волной накатило на Водолею. — Совершенно ясно, профессор. Спасибо вам. — И не вздумайте, — добавил он, и его голос стал тише, но острее, — называть меня «дядей» в стенах этой школы. Даже наедине. Определенные слухи... нам обоим ни к чему. На лице Водолеи мелькнуло понимание и легкая досада на собственную оплошность. В «Колдовстворце» она знала его под другим именем и в иных обстоятельствах. — Простите, профессор. Это вышло случайно. Снейп кивнул, развернулся и вышел, его мантии взметнулись за ним, как черные крылья. Дверь закрылась беззвучно. Водолея выдохнула и вернулась к работе. Теперь она трудилась с новой энергией. Еще пара часов — и последняя струна была натянута, последний молоточек отрегулирован. Она вставила на место новые клавиши из припасенного ею резного китового уса (они идеально подошли) и протерла весь корпус мягкой тканью с волшебным полирующим составом. Наконец, она придвинула отреставрированный, но все еще пыльный стул, села за инструмент и положила пальцы на клавиши. Она начала с простой гаммы. Звук был чистым, глубоким, с легкой хрипотцой старины, придававшей ему характер. Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. Потом ее пальцы сами нашли мелодию. Не веселую, не торжественную. Грустную, задумчивую, медленную — северную песню, которую она слышала в детстве от матери. Она играла, глядя в темное окно, за которым уже вовсю плясали в ночном небе звезды Хогвартса. Она начала напевать — тихо, почти беззвучно, слова на забытом диалекте, рассказывающие о ледяных ветрах, одиноких соснах и ушедших вдаль санях. Музыка заполнила комнату, вытеснив тишину забвения. Она играла, пока пальцы не онемели, а в горле не встал комок. Она играла, чтобы не слышать шепота собственных мыслей о дементорах, о беглом преступнике, о тяжести фамилии, которую она носила. Когда она закончила, в кабинете воцарилась уже иная тишина — умиротворенная, отзвучавшая. Она закрыла крышку рояля, накинула мантию и вышла в коридор. Было поздно. Факелы в стенах горели тускло. По пути в башню она не встретила ни души, лишь несколько портретов, косившихся на нее сонными глазами. Добравшись до своей комнаты, она произнесла пароль. Войдя, она не зажгла свет, а просто сбросила мантию, сняла брошь и упала на кровать, не раздеваясь. Физическая усталость была приятной, тягучей. В ушах еще звенели отголоски мелодии, а в ноздрях стоял запах старого дерева и полирующего состава. На один вечер ей удалось забыть. Забыть о Блэках, о дементорах, о подозрительных взглядах. Были только зелье, доведенное до совершенства, и музыка, возвращенная из небытия. Она закрыла глаза. Завтра снова будут уроки, шепоты, опасности. Но теперь у нее было тайное место. И в этом было маленькое, хрупкое утешение.