Глава 11: Немилосердие. Часть 2
5 февраля 2026 г., 15:55
«Наша история никогда не разворачивается в изоляции. Мы не можем по-настоящему рассказать то, что считаем собственной историей, не зная других историй. И очень часто мы обнаруживаем, что эти другие истории на самом деле и есть наши собственные».
— Анджела Дэвис
— Во мне нет ничего хорошего. Грязнокровка замялась, затем осторожно сказала: — То, что ты только что сделал, было хорошим поступком. Ты вернулся и дал мне необходимое. В ответ он презрительно фыркнул. Она продолжила, теперь куда разговорчивее, чем раньше, когда перестала умирать от жажды: — По голосу слышно, что ты совсем юн. Примерно ровесник моего племянника. Так что ты делаешь в доме, полном самых отвратительных людей? В Драко вспыхнуло возмущение, скрутило желудок. Он зло выплюнул: — Я живу в этом доме. Меня прислали тебя допрашивать. И я ничем не лучше остальных. Грязнокровка вздохнула. А потом, как по-волшебству, произнесла: — Чарити Пейшенс Бербидж. В январе исполнилось сорок семь лет. Детей нет, хотя я бы хотела. Преподаватель Хогвартса с тех пор, как прошла зарубежную стажировку в Словакии, а недавно получила постоянную должность. Ах да, ещё я написала статью в «Ежедневный пророк» в защиту маглорождённых, и именно поэтому оказалась в этой импровизированной камере. Ошеломлённый потоком, казалось бы, бесполезной информации и всё ещё пьяный, Драко запнулся: — З-зачем… зачем ты мне всё это рассказываешь? — В обмен на воду, которую ты мне дал, сегодня ты получаешь общую информацию обо мне. Если захочешь узнать что-то ещё или получить ответ на другой вопрос, тогда я задам свой. Завтра повторим. Один вопрос в день с твоей стороны — таковы правила. И да, обещаю всегда говорить правду. По-моему, отличная сделка. — Так это не работает, — огрызнулся Драко, хмуро уставившись в стену туннеля. — Пленники не устанавливают правила собственных допросов. — Так бывает, когда ты проявляешь к пленнице хоть каплю милосердия, маленький Пожиратель смерти. Они начинают наглеть и выдвигать требования, — съязвила она, снова обратившись к нему этим нелепым прозвищем, которое, похоже, её забавляло. Теперь она даже хихикала, как сумасшедшая кошатница средних лет. Драко, однако, кипел от злости. — Мы оба можем быть мертвы уже завтра. Нет смысла тянуть время. Это не шутки, грязнокровка. — Это не моё имя. Я уже сказала, как меня называть. Профессор Бербидж. Можно просто Чарити, если хочешь без формальностей. Нам всё равно придётся начать с чего-то дружелюбного, учитывая нашу… ситуацию. — Ты ебанутая, — буркнул Драко, растирая виски, которые пульсировали от боли. Тихий глухой звук подсказал, что теперь Бербидж опёрлась на дверь с другой стороны. Сквозь щель Драко видел лишь несколько спутанных прядей мышино-каштановых волос. Проём был слишком узким и тёмным. Он не мог представить её лицо. В Хогвартсе он ни разу не удостоил преподавательницу магловедения даже мимолётного взгляда. Их пути никогда не пересекались, и он подозревал, что Бербидж знала о нём ещё меньше. Словно угадав эту мысль, Бербидж подтолкнула: — Хочешь назвать своё имя? Иначе мне придётся и дальше звать тебя маленьким Пожирателем смерти. Драко закатил глаза к потолку и отодвинулся подальше от окончательно свихнувшейся женщины. Создал хоть какое-то расстояние, хотя его всё равно было недостаточно. Он не имел ни малейшего представления, как вести себя с этой странно болтливой пленницей. Бербидж услышала, как он шевельнулся, и, похоже, истолковала его молчание. Некоторое время она больше не пыталась заговорить. Минуты тянулись. А может, часы. Утро, должно быть, было уже близко, но под землёй сложно отслеживать время. Драко уже собирался встать и уйти, когда Бербидж наконец нарушила тишину. — Ладно. Слишком серьёзный вопрос для начала, прямо с размаха. Давай по-легче. Хм-м… — послышался скрежет по металлу, пока она раздумывала. — Сколько ты здесь живёшь? Ответа не последовало. — Сколько тебе лет? Ответа не было. Бербидж вздохнула, явно раздражённая упрямством своего собеседника. — Тогда давай начнём с совсем простого. Какой твой любимый цвет? Теперь Драко фыркнул. Любимый цвет? Серьёзно? Такие вопросы взрослые задают туповатым детям. Но тон у неё был не грубый. Скорее слишком игривый, на его вкус. Прежде чем Драко успел «ответить» на вопрос грязнокровки, велев ей заткнуться к чёрту, она заговорила снова. — Раз уж сегодня я в благотворительном настроении, дам тебе ещё один бесплатный ответ. Мой любимый цвет — жёлтый. Ужасно предсказуемо, учитывая, что много-много лет назад я была в Пуффендуе. Но я имею в виду не любой жёлтый. Я говорю о жёлтом цвете диких первоцветов, что росли вдоль дороги к Хогсмиду. В апреле вся вересковая пустошь оживала всеми оттенками жёлтых примул: где-то золотых, где-то лимонных, а где-то цвета густого янтаря… Драко почувствовал, как сползает вниз по стене, пока не оказался растянувшимся на влажном полу. Голова была затуманена алкоголем, тело измотано, а ровный, тёплый голос убаюкивал его. Он уже не помнил, кому принадлежит этот голос. — В сумерках солнце вжигало свой цвет в линию горизонта, и подъём на холмы был похож на плавание сквозь море золотых цветов, таких густых, что едва удавалось отличить землю от неба. Они были того же яркого оттенка жёлтого… Его глаза дрогнули и закрылись, дыхание выровнялось. — А в полночь Чёрное озеро у замка отражало позолоченные звёзды так, что невозможно было понять, где заканчивается наш мир и начинается другой. — Синий, — сказал себе Драко. А может, тому, кто слушал по ту сторону двери. Сон тянул его сознание, как неотвратимый крюк. — Мой любимый цвет — синий. И в ту ночь его сны были наполнены волнистыми золотыми пустошами и кобальтово-синими водами.***
— Чай или кофе? — Кофе. С таким количеством сахара, что зубы сгниют.***
— За какими командами квиддича ты следишь? — За всеми. Но сейчас в основном за «Гордостью Портри» и «Татсхилл Торнадос».***
— Ты умеешь вызывать телесного Патронуса? — Да. У меня он принимает форму… птицы. Павлина. Но я не люблю это афишировать. Легко представить, что сказали бы мои друзья, если бы узнали, что это вовсе не дракон, как я всегда им рассказывал. — Твой секрет останется между нами.***
— Любимое время года? — Лето. Когда я рос, мы проводили лето в нашем доме у моря, в Тенби. Мы были единственной волшебной семьёй, которая вообще туда приезжала. Никто не знал наших имён, не говоря уже о нашей истории. Отец терпеть не мог, когда с ним обращались как с обычным маглом, а меня это волновало куда меньше. Мать шутила, что в прошлой жизни я, должно быть, был крабом, потому что она никогда не могла утащить меня от песчаных дюн. Мы не были в Тенби уже много лет.***
— Почему именно синий? — Потому что таким становится океан в июне. Большую часть года вода там отвратительная. А потом, почти ни с того ни с сего, в день летнего солнцестояния, море становится насыщенно-синим — цветом, который лучше всего описать как лазурный. В детстве я не мог это выговорить, поэтому называл этот оттенок кобальтовым. Сейчас, конечно, могу произнести оба слова, но всё равно говорю, что мой любимый цвет — кобальтовый. Даже не знаю почему.***
Как и обещала, профессор-грязнокровка задавала ему хотя бы один вопрос каждый вечер. И, несмотря на первоначальное сопротивление, Драко отвечал. По крайней мере тогда, когда был уверен, что никто не подслушивает их частные разговоры. Он не хотел, чтобы остальные узнали, как он снова терпит неудачу. Как и каждый чёртов раз. Как намеренно он терпит неудачу. Это было непросто. Ничего из этого не было простым. И с каждой ночью, проходившей без каких-либо сведений о Министре магии, его тревога лишь усиливалась. Иногда он приносил грязнокровке воды, а потом по несколько часов не говорил ни слова, раздумывая, не уйти ли. Иногда он слышал приближающиеся шаги или холодный смех Тёмного Лорда и в панике выскакивал из подвала прямо к себе в комнату. А затем пытался уснуть — и не мог. Метался в удушливой постели, снова и снова проваливаясь в тёмный лабиринт нерешительности и тупиков. Терялся в нём, не находя выхода. И всё же следующей ночью он возвращался. С точностью часов. Крадучись по нижнему крылу, когда весь дом уже спал. Осушая бутылку огневиски или чего-нибудь ещё крепче. Зажимая тряпку у носа, чтобы приглушить усиливающуюся вонь, поднимающуюся из подвала… и ступая «дружить» с Чарити Пейшенс Бербидж. Её вопросы придавали сил. Не давали разуму скатиться в тёмное море апатии. Дарили крохотное чувство цели, надежды — пусть и микроскопической. Но, отвечая, он так ни разу и не спросил её о Скримджере. Вообще ни о чём не спросил. Разумеется, со временем она это заметила. — Мне кажется, ты не совсем понимаешь цель допроса, — пожурила его Бербидж однажды ночью. — Обычно именно ты должен вытягивать из меня секреты, а не наоборот. Я понимаю, что пытки не входят в учебную программу Хогвартса, и слава Мерлину. И всё же у меня создаётся впечатление, что у тебя к этому делу не лежит душа. Ты даже не пытаешься. — А тебе-то какое дело? — огрызнулся Драко. — Это ведь ты слишком любопытна. Радуйся, что нашёлся идиот, который даёт тебе воду, и отвали. Бербидж фыркнула и начала нетерпеливо стучать по двери подвала, выплёскивая напряжение. Через несколько минут стука она буркнула: — Ладно. Поступай как знаешь. Тогда мой вопрос на сегодня такой: почему ты упорно называешь меня грязнокровкой? Как я уже говорила, по тебе видно, что ты не такой, как остальные в этом доме. Видно, что присутствие сам-знаешь-кого тебе ненавистно не меньше, чем мне. Так зачем же разбрасываться злыми словами, будто ты и правда в них веришь? Для меня это выглядит как игра. И актёр ты, честно говоря, так себе. — Ты меня не знаешь, грязнокровка. — Видишь? Вот именно об этом я и говорю. Ты держишь меня в живых уже несколько недель, разговариваешь со мной, не требуя ответов взамен, но всё равно называешь этим словом. В этом нет логики. Драко услышал, как она поднялась и начала мерить комнату. Туда-сюда. По её неуверенной походке он задумался, кормил ли её вообще кто-нибудь или Беллатриса решила, что голод тоже допустим. Бербидж продолжила: — Понимаю, это всего лишь моя диванная теория сумасшедшей, но мне кажется, ты повторяешь это слово в надежде однажды в него поверить. Ты называешь меня грязнокровкой, чтобы убедить себя. Убедить себя, что я не человек и потому заслуживаю такого обращения. Как животное в грязном подвале. — Ты знаешь меньше, чем ничего, — устало произнёс Драко. — Тогда зачем ты на самом деле здесь? Зачем вообще приходишь ко мне, если собираешься говорить, как они, а потом заставлять меня думать, что ты другой? Почему просто не применить «Круциатус» и не покончить с этим? — Потому что я не хочу, грязнокровка. — Почему? — надавила Бербидж. — Объясни, почему ты отказываешься задать мне хоть один вопрос. Скажи. Драко закрыл глаза, едва ощущая, как ногти впиваются в покрытую пятнами кожу. Капли крови собрались на руке, как багряная роса, и скатились на утрамбованную землю пола. Но это было не больно. Недостаточно. Не сильнее, чем обычно. — Скажи, — хрипло повторила Бербидж. — Скажи, почему ты не задаёшь мне ни одного вопроса. — Потому что… — прошипел Драко, горло саднило. — Потому что я не могу знать ответ. Пока не могу. Потому что как только я его узнаю, тебя убьют. Бербидж тяжело вздохнула. — Возможно, это было бы не самым худшим исходом.***
— Какой предмет в Хогвартсе давался тебе лучше всего? Полагаю, не магловедение, раз я не узнаю твой голос. — Зельеварение.***
— Ты сова или жаворонок? — Ни то ни другое. И то и другое. Не знаю. Я почти не сплю.***
— Самый отвратительный вкус у драже «Берти Боттс»? Уверена, у тебя есть мнение. У всех юнцов есть. — Ушная сера.***
— В последнее время ты стал меньше говорить. Что-то случилось? — Ничего. — Хочешь об этом поговорить? — Нет. Задай другой вопрос. — Ладно… ладно… тогда почему бы тебе не рассказать о том, что тебе больше всего нравилось в поездках к морю… как там это место называлось? — Тенби. — Да, точно. Тенби. Расскажи мне всё о Тенби. Я слушаю.***
Каждую ночь Драко спускался в этот проклятый подвал, приносил Бербидж воду, а потом проходил через её бесконечную череду вопросов. Отвечал и отвечал, и отвечал — пока их странный ритуал не стал для него таким же отвлекающим, как библиотека в поместье, и таким же необходимым, как огневиски. Он твердил себе, что всего лишь выполняет приказ и что однажды обязательно поднимет тему Руфуса Скримджера… когда она будет доверять ему полностью. Так они и болтали часами. Разговаривали до тех пор, пока его голос не срывался до хриплого шёпота, а разум не тупел ровно настолько, чтобы он мог провалиться в по-настоящему пустой сон. Но чем дольше длилась эта игра и чем больше времени они проводили вместе, тем сильнее его грызла вина. Ему было всё труднее примирить образ человека, с которым он говорил каждую ночь, с теми больными насекомыми, которых его учили презирать. Маглы — ленивые, праздные, жадные воры. Он знал, что так оно и есть. И всё же где-то глубоко внутри он знал и другое: Чарити Бербидж заслуживала быть чем-то большим, чем узницей. И он не мог её ненавидеть — вопреки всему, а может, именно из-за этого. Она была хорошим человеком, и он никогда не смог бы её возненавидеть. Поэтому Драко перестал пытаться.***
— Почему ты вообще решила преподавать такую бесполезную ерунду, как магловедение? Бербидж шумно ахнула. Было непонятно, действительно ли она потрясена или просто переигрывает. — И именно сегодня тебе вдруг приспичило задать вопрос? После трёх недель болтовни стало скучно? Решил освободить место для новой пленницы? Хотя, знаешь, сильно сомневаюсь, что именно этот вопрос станет причиной моей смерти. Драко просунул палочку между петлями двери и прошипел: — Агуаменти! — Эй! Осторожнее! — заорала Бербидж, шарахаясь от мстительной струи воды. — Ты что творишь? Я насквозь промокла. Убрав палочку, Драко прорычал: — Отлично. Может, это тебя взбодрит. Я говорил серьёзно: как только они получат желаемое — от тебя избавятся. Тебе надо быть осторожнее. Продолжай окклюменцию или что там ты делаешь, чтобы защищать важные воспоминания. Бербидж просунула грязную руку между петлями и ободряюще подняла большой палец. Пальцы у неё были такими костлявыми, что неудивительно — они пролезли в щель. — Сообщение принято, громко и чётко. В Словакии меня называли «маглорождённый ментальный танк». Никто эти щиты не пробьёт, так что не переживай, мальчик. — Я, блядь, не переживаю. Бербидж хмыкнула. — А я-то думала, мы договорились никогда друг другу не врать.***
Этим утром Драко проснулся от боли. От утробных криков страдания, которые становились всё громче и громче, пока он медленно возвращался в сознание. Язык был тяжёлым после вчерашней выпивки, а голову разрывала адская боль. Сначала вопли его не тревожили, потому что звучали почти по-звериному. Скорее как предсмертный рёв осла, чем человеческий крик. Он перевернулся, потирая глаза, и посмотрел на ежедневник на прикроватном столике. «21 июля 1997 года» По коже побежали мурашки, когда он осознал цифры. Прошло три недели с тех пор, как мать объяснила ему задание. То самое, которое он проваливал. — Не-е-ет! Драко резко сел, когда вой усилился. Он доносился не с улицы. Не со стороны конюшен, а снизу. Из парадного вестибюля. И это был человеческий крик. Он вывалился из постели и бросился в коридор, но, приблизившись к его концу, замедлил шаг. Добравшись до лестничной площадки, он осторожно выглянул из-за угла — ровно настолько, чтобы увидеть. Его глаза расширились от ужаса. В мраморном зале собирался круг из фигур в чёрных плащах. Они смеялись за масками, пока его дядя накладывал «Круциатус». Один за другим в пол летели всплески яростного красного света, ударяя по тому, что выглядело как окровавленная куча тряпья, но на самом деле было Бербидж. Он узнал её крики. Она корчилась от боли, как червяк, посыпанный солью. Волосы липли к потному лицу, конечности выворачивались неестественно, мучительно. Изо рта шла пена, будто при припадке. Он никогда не видел ничего настолько садистского. Драко зажал рот рукой, изо всех сил сдерживая рвоту. Глотая тошноту, он слушал, как Бербидж умоляет о пощаде. Просит хоть кого-нибудь её спасти. Никто не спас. Никто даже не попытался. Они все смеялись.***
В поместье кипела жизнь до глубокой ночи, взбудораженная часами пыток грязнокровки, растянувшихся на весь день. И всё это чёртово время Драко просидел запертым у себя в комнате. Колени подтянуты к груди, голова опущена. Чары «Муффлиато» наложены в каждой щели двери, чтобы заглушить звуки. Он не гордился тем, что прячется. Было почти три часа ночи, когда он наконец отпер дверь и решился спуститься. Как всегда, сначала зашёл в кабинет отца, прихватив бутылку эльфийского хереса и эссенцию бадьяна. К тому моменту, когда Драко начал спускаться по лестнице, стены уже плыли. Он оступился и рухнул вперёд, болезненно приложившись головой о тяжёлые металлические петли люка. Бербидж, похоже, не заметила его появления. Из подвала не доносилось ни звука. Драко с трудом поднялся на четвереньки, заставляя непослушные губы шевелиться. Слова давались с трудом. — Я при… принёс кое-что для тебя. Про… просто отойди подальше, я зачарую и протолкну под дверь, дай… дай мне секунду. Она не ответила. Тревога накрыла его ледяной волной, отрезвляя, как холодный ливень. — Скажи, что ты там, — торопливо потребовал он. — Издай хоть какой-то звук. Скажи что-нибудь. Что угодно. Вновь ничего. — Этого было недостаточно, чтобы тебя убить, ну же, — в его голосе всё отчётливее звучало отчаяние. — Ты крепче этого. Ты и не через такое проходила. Скажи что-нибудь… Пожалуйста. И тут он услышал едва различимый смешок. Такой тихий, что ему пришлось наклониться ближе, чтобы убедиться, что ему не померещилось. Голос был почти шёпотом. — Не смогла… распознать тебя среди Пожирателей… все в масках… Но звучали они старше. В следующий раз подай знак. Хоть рукой. На губах Драко возникла самая невозможная улыбка. — Почему тебе вообще важно, кто я такой, Бербидж? Возникла потрясённая пауза. Потом её голос окреп. — Ха… Надеюсь, ты не начал называть меня по имени из жалости… Надеюсь, однажды я узнаю и твоё. Драко упрямо покачал головой. — Обещаю, этого не случится. — Тогда хотя бы объясни, что с тобой сделают, когда сам-знаешь-кто узнает, что ты не выполнил приказ. Что будет, когда остальные поймут правду о наших милых, но совершенно бессмысленных разговорах. Что они с тобой сделают? — Думаю, ты и так знаешь ответ, — тихо сказал Драко. — Лишь догадываюсь. Они долго сидели в тишине, не произнося ни слова. Сверху доносился лишь зловещий скрип шагов. Внезапный шорох привлёк внимание Драко, и он посмотрел вниз. Бербидж протягивала руку между петлями двери; кисть дрожала даже от этого небольшого усилия. В окровавленных пальцах она держала кусок ткани. Драко потянулся и взял его, всматриваясь в темноту, пока глаза пытались привыкнуть. Постепенно он разглядел, что это был грязный носовой платок. Он машинально потянулся за палочкой, чтобы зажечь «Люмос», и только тогда понял, что оставил её наверху. И забыл дать ей воды. Он прищурился, различая лишь тени. — Что это? — спросил он, уже зная ответ. Бербидж медленно выдохнула. — Ты слишком молод, чтобы нести на себе груз взрослого мужчины. Слишком молод, чтобы принимать настолько тяжёлые решения. Ничто из этого не было ни необходимым, ни справедливым, и всё всегда должно было закончиться именно так. Что бы ни принёс завтрашний день, я благодарна за нашу встречу, маленький Пожиратель смерти. Она убрала окровавленную руку. — И я тебя прощаю.
