Год львицы

«Простить — значит отпустить пленника и понять, что этим пленником был ты сам».

— Льюис Б. Смидс

      Приглушённые слова накатывали на уши Драко, как назойливый прилив, вытаскивая его из сна. Он медленно моргнул, уставившись в стеклянный потолок из световых окон, не узнавая, где находится, да и вообще почти ничего не соображая.       Затем внезапная вспышка белой боли расколола череп, и он зажмурился, пока тошнота волной прокатилась по желудку.       Но этот голос он узнал. Грейнджер разговаривала с кем-то другим.       — …я пришла всего лишь за бадьяном, за одним флаконом, а в итоге снова получила лекцию, — раздражённо фыркнула она и уже тише добавила: — В Хогвартсе наш целитель никогда не задавал столько бессмысленных вопросов.       Мужской голос резко отрезал:       — Они не бессмысленные. Это уже четвёртый раз, когда вы появляетесь здесь с синяками, которых больше, чем неповреждённой кожи. Для начала расскажите, что произошло, и тогда я подумаю, стоит ли выдавать зелье. Если вы пострадали, используя экспериментальную магию, я обязан по распоряжению Попечительского совета оформить официальный отчёт. Таковы правила. Я не могу их нарушить ради одной упрямой студентки. Особенно той, что раз за разом приползает сюда с одними и теми же травмами и нулевыми объяснениями.       — В тысячный раз повторяю, я не экспериментирую, и всё не настолько серьёзно. Я пришла лишь снять отёк перед следующим занятием, а не проходить допрос, — последовал нарочито затянутый вздох, тянувшийся добрых три секунды, а затем раздражённый стук резинового каблука. Наконец Грейнджер решила: — Считайте, что я вообще не обращалась. Справлюсь сама. Без лишних вопросов.       — Хорошо. Но мы к этому ещё вернёмся, мисс Грейнджер. Судя по вашей истории, я уверен, что завтра вы снова приковыляете сюда с десятком новых травм.       Раздалось приглушённое бурчание отборных ругательств. Потом Грейнджер, словно вспомнив о чём-то, резко сказала:       — Ещё я пришла проверить его. Малфоя. Профессор Иванова считает, что он слишком сильно отстанет по программе, если ничего не изменить. Признаков того, что он очнётся сам, нет, так что не могли бы вы хотя бы попытаться привести его в чувство? Может, бодрящее зелье или «Ренервейт»?       Целитель фыркнул:       — Передайте Кате Ивановой, что я вполне способен сам заниматься своими пациентами. Включая вас.       Драко услышал шарканье шагов, приближающихся к его койке, но продолжил лежать, упрямо отвернув голову в сторону, пока виски пульсировали болью. Затем воздух над ним потеплел: кто-то наклонился и оттянул ему веко. Освещённый кончик палочки обжёг сетчатку, заставив глаза слезиться.       — Похоже, кое-кто наконец решил перестать грезить. И вовремя. Катя не единственная, кто просил меня привести этого проблемного юнца в чувство.       Пухлый круглолицый волшебник ухмыльнулся и хлопнул Драко по груди поверх белого хлопкового покрывала.       Драко с трудом подавил желание зашипеть.       Волшебник продолжил, нарочито громко:       — ОТ ОБЯЗАТЕЛЬНЫХ ЖАБА НЕ ОТКОСИТЬ ИЗ-ЗА ЛЁГКОГО КРОВОИЗЛИЯНИЯ В МОЗГ.       Голос понизился до заговорщического шёпота:       — Хотя ты был бы далеко не первым, кто попытался.       Однако теперь Драко уже не слушал целителя. Его взгляд был прикован к Грейнджер, стоявшей у противоположной койки со скрещёнными руками и уставившейся на него. По какой-то причине выражение её лица было откровенно раздражённым.       Драко ответил ей хмурым взглядом.       — Двенадцать минут до конца вашего обеденного перерыва, — заметил целитель, обращаясь к Грейнджер. — Используйте их, чтобы ввести мистера Малфоя в курс дела. Я выпишу его с понедельника, пусть возвращается к занятиям.       Фыркнув, целитель заковылял по почти пустому лазарету и исчез за плотной стеной занавесей, оставив их одних.       Грейнджер снова изобразила театральный вздох. Затем — что выглядело странно даже для неё — подошла и уселась у изножья его кровати, потянула шею из стороны в сторону и принялась изучать Драко настороженным взглядом.       Он нахмурился ещё сильнее, разглядев, что кожа Грейнджер покрыта пятнами синяков на разных стадиях заживления — пёстрыми, как размазанный краской холст. Некоторые отметины выглядели старыми, но большинство он не помнил. Теперь становилось ясно, почему она влетела сюда, требуя лечения. Чего он не мог понять, так это её упрямого отказа назвать обидчиков. Ещё прошлой ночью она без колебаний перечисляла их ему… или, возможно, это было не прошлой ночью.       Драко резко выпрямился.       — Как долго я был без сознания?       — Ровно неделю, — ответила Грейнджер. — Словно ты всё это заранее рассчитал. Очень по-библейски с твоей стороны.       Драко нахмурился, не понимая.       — Что?       Она процитировала:       — «И сидели с ним на земле семь дней и семь ночей, и никто не говорил ему ни слова, ибо видели, что страдание его весьма велико». Иов 2:13. Перевод короля Якова.       — О чём ты, чёрт возьми, говоришь, Грейнджер?       Она молчала.       Они оба моргнули.       Затем Грейнджер опустила взгляд на наручные часы, которые тоже выглядели потрёпанными, с треснувшим пластиковым циферблатом. Это навело его на мысль, что за время его беспамятства произошло немало.       Не обращая внимания на его взгляд, она продолжила:       — Неважно. Я могу ввести тебя в курс всего, что ты пропустил. До моего дневного занятия осталось немного времени, так что будет быстрее, если ты расскажешь последнее, что помнишь до… — она указала на тонкую льняную пижаму, и Драко лишь теперь осознал, что она на нём надета, — до того, как ты свалился со стула, распластавшись звездой на полу кабинета профессора Дорнбергера, и оказался в лазарете.       Драко вздрогнул.       — «Распластавшись звездой»?       Она вновь бросила торопливый взгляд на часы.       — Ради всего святого, постарайся не отставать, Малфой, — Грейнджер прикусила губу, колеблясь. — Хотя… возможно, тот целитель и правда не шутил насчёт повреждений мозга.       Теперь, решив доказать собственную вменяемость, Драко огрызнулся:       — Я всё помню. Как директриса втянула меня в роль подопытной крысы для какой-то чёртовой легилеменции и даже не дала шанса закрыться, прежде чем велела думать о самом худшем…       Голос сорвался, он резко сглотнул.       Почувствовав его напряжение, Грейнджер поспешно заговорила:       — Остальные этого воспоминания не видели, если что. Того самого, которое ты так отчаянно пытался скрыть от профессора Дорнбергер. Ты что-то бормотал, пока она лезла к тебе в голову… что-то странное про жёлтый цвет и Хогсмид… но больше ничего. Ничего личного. Для первого занятия она зашла слишком далеко, даже учитывая твой опыт с ментальной защитой. Она не должна была доводить тебя до потери сознания.       Пока Грейнджер говорила, её карие глаза затуманились чем-то похожим на сочувствие, а выражение лица смягчилось.       Это зрелище выбило Драко из колеи. Оно было страннее, чем найти бутон розы в заброшенном, заросшем сорняками саду. Грейнджер никогда прежде так на него не смотрела, и это ощущалось совершенно неуместным.       Не успев осознать, что делает, он выпалил:       — Скажи этому целителю, чтобы вернул мне форму, а потом уходи. Убирайся. Мне не нужна твоя помощь. Я не домашний эльф. Не жалкий сирота войны и не его туповатая ласка, слюнявящаяся в поисках внимания. Я не такой, как они. И мне не нужна твоя жалость.       Грейнджер уставилась на него с недоверием.       — Один раз. Всего один раз ты можешь не вести себя как законченный идиот, не портя разговор? — её голос стал ниже. — Конечно, я тебя не жалею, Малфой. Потому что это было бы куда больше, чем ты заслуживаешь. Обещаю, моей жалости ты не получишь никогда.       Простыни зашуршали, когда Грейнджер распрямила ноги и подалась ближе по больничной кровати, оказываясь с ним лицом к лицу.       Его насмешливая ухмылка дрогнула.       — Это было нечестно, — прорычала она. — Директриса заставила тебя заново пережить воспоминание, которое ты явно пытался забыть. Возможно, у неё были причины. Я не знаю. Зато знаю другое: в одном она была права. Нам нужно двигаться дальше. Оставить всё позади и попытаться начать с чистого листа.       Грейнджер говорила с почти болезненной скоростью, не делая ни одной полноценной паузы для вдоха. Закончив, она придвинулась к нему ещё ближе, почти вплотную.       Затем она протянула руку и с подчеркнутой, искусственной вежливостью произнесла:       — Меня зовут Гермиона Джин Грейнджер. Родилась и выросла в Хитгейте, Лондон. Мои родители — пародонтологи, так маглы называют целителей, которые лечат зубы. Раньше я была в Гриффиндоре, в Хогвартсе, а теперь состою в доме Соскрофа, как бы нам обоим ни было это неприятно. Ах да. Через три дня мне исполнится девятнадцать. Так что можешь заранее поздравить меня с днём рождения.       Это повторное представление выбило Драко из равновесия. Его охватило неприятное ощущение, будто он уже слышал всё это раньше — из уст другой грязнокров… другой навязчивой занозы, вонзившейся ему в позвоночник. Не от неё. От кого-то ещё.       Он отвернулся и заговорил, глядя не на Грейнджер, а на пустую койку рядом:       — Я уже сказал. Я тебе не друг и не чья-то замена. Если ты думаешь иначе, то глубоко ошибаешься.       Грейнджер наклонилась, вглядываясь в его лицо. Её собственное выражение было странно обезоруженным.       — Я никогда не просила тебя кого-то заменять. Я просто пытаюсь…       Резко откинув покрывало, Драко поднялся. Он возвышался над Грейнджер, которая всё ещё сидела на кровати и смотрела на него широко раскрытыми глазами. Сейчас она казалась чертовски маленькой.       Его голос стал темнее:       — Не пытайся. Чем больше ты обо мне узнаешь, тем сильнее пожалеешь. Так что прекрати. Это всегда плохо кончается для нас обоих, грязнокровка. Всегда, мать твою.       Грейнджер вскочила на ноги. Медовые веснушки на переносице исчезли, когда лицо залилось багровым румянцем. Она выпятила грудь под шерстяной форменной туникой, как нелепая, неуклюжая птица. Затем встала на носки, но всё равно не смогла сократить разницу в росте.       Она шагнула вперёд.       Он отступил назад.       — Ты знаешь моё имя. Моё полное имя. Не называй меня грязнокровкой.       — Я буду называть тебя как захочу.       — Почему? — бросила Грейнджер, делая ещё один широкий шаг. — Потому что я якобы стою меньше, чем твои выродившиеся слизеринские дружки? Думаешь, мне сейчас до этого есть дело? Всё одно и то же годами. С Хогвартса. С первого курса. Будто ты изо всех сил стараешься заставить меня тебя возненавидеть каждым своим ядовитым вздохом.       Лопатки Драко прошлись по шершавому кирпичу, когда его прижало к стене. Грейнджер ткнула указательным пальцем ему в грудь — ноготь вдавился сквозь тонкий лён рубашки       И она ещё не закончила.       — Ты швыряешь это слово при каждом удобном случае, как ребёнок, выучивший новое грязное ругательство. Бегаешь от меня, будто я заразная. Смеёшься, когда думаешь, что я не замечу. Это слишком нарочито, чтобы ты говорил это всерьёз. Я не верю, что ты настолько карикатурно промыт. Ты и правда веришь во всю эту чушь про чистокровную утопию, которую тебе так старательно вдалбливают?       Лишь подтверждая её слова, Драко уже открыл рот, чтобы возразить, когда Грейнджер выплюнула ещё яростнее:       — НЕТ. Нет, если бы это было правдой, ты бы сейчас не разгуливал на свободе, а сидел в Азкабане. Ты бы не солгал тем егерям, когда нас допрашивали. И ты бы не был таким напуганным до сих пор.       На мгновение её обвинение повисло между ними — в пространстве, которое стало ещё теснее. Грудь Грейнджер тяжело вздымалась, палец всё так же болезненно упирался ему в грудину, пока он был вжат в холодный кирпич. Сердце колотилось, и он вдруг задумался, чувствует ли она его сбивчивый ритм.       Драко проигнорировал это. Серые глаза были прикованы к макушке Грейнджер, утопающей в кудрях, и голос холодно прозвучал:       — Я не боюсь. И тебе не нужно знать, что я думаю на самом деле. Никому не нужно. Потому что мои мысли ничего не меняют.       — Возможно, меняют, — резко ответила Грейнджер. — Возможно, они меняют всё.       Драко наклонился ниже, пока миндалевидный изгиб её ногтя не выгнулся под неестественным углом. Она вскрикнула от боли и наконец убрала руку, встряхивая её и яростно глядя на него.       Он заставил себя усмехнуться.       — Почему, грязнокровка? Почему это должно что-то менять?       Сначала она не ответила, всё ещё сверля его взглядом и прижимая ноющий указательный палец к ладони. Он почти видел, как мысли мечутся в её чересчур большой голове.       Наконец она произнесла очень тихо:       — Потому что я знаю, что ты можешь быть лучше этого, Малфой. Вы все можете.       Грейнджер отвела взгляд, словно ожидая его реакции.       Её не последовало, по крайней мере, на словах.       Руки Драко сами взметнулись к лицу, когда его накрыл резкий, диссонирующий запах засохшей крови и свежего летнего жасмина. Смрад разлагающейся плоти, существовавший лишь в его воображении. Это было не по-настоящему. Это была не Бербридж. Её здесь не было.       Но будто разум знал одно, а тело — другое. Его скрутил кашель. Он закашлялся так сильно, что во рту появилась желчь. Запах стал только хуже.       Драко оттолкнул грязнокровку. Ладони прижимались к побелевшему лицу, живот уже судорожно сжимался.       До ближайшего таза он добрался едва ли.       На этот раз Грейнджер не положила руку ему на спину и не шагнула вперёд, чтобы помочь. Она осталась в добрых двадцати футах, неподвижно наблюдая, как его выворачивает.       Шум, очевидно, привлёк внимание целителя. Он появился из-за занавеси и засуетился рядом.       — Я сам разберусь, мисс Грейнджер. Вам лучше поспешить на занятия, — сказал он. Взмах палочки — и таз стал чистым.       Раздался характерный хлопок откупоренной склянки, и Драко почувствовал, как холодное стекло коснулось уголка его губ. Жидкость имела резкий вкус чёрного перца.       Драко вырвал флакон из рук целителя и осушил его одним глотком. Из обоих ушей повалил пар, словно из паровозного свистка. Когда он рассеялся, ощущение близкой смерти слегка отступило, но шея всё ещё пылала от стыда.       Драко всё ещё сжимал судно, перебираясь на ближайшую койку и дожидаясь, пока желудок наконец успокоится. Он стиснул зубы, пережидая очередную волну тошноты, которая, чёрт возьми, не имела никакого смысла. И хотя он демонстративно смотрел в сторону, кожей чувствовал, как взгляд Грейнджер прожигает его с другого конца палаты.       Свой вопрос она адресовала целителю, а не Драко, будто его здесь вовсе не было и он ничего не слышал. Будто он был каким-то психически нестабильным пациентом.       — Что с Малфоем?       — Ничего, — огрызнулся Драко, решив, что, как только Грейнджер уйдёт, он немедленно отправится в кабинет Дорнбергер и потребует объяснений.       Передавая ему клетчатый носовой платок, чтобы вытереть рот, целитель равнодушно подтвердил:       — Верно. Ничего нового и ничего неожиданного. Ничего такого, чего бы уже не было в его министерском досье.       — В его… досье?       — Да. И вам следует знать, что это никак не связано с уроком психометрии у директрисы. Даже не думайте распространять теории заговора о жестоком обращении со студентами и создавать школе проблемы.       Грейнджер уже собиралась ответить, когда по всей крепости разнёсся оглушительный звон колокола, возвещая начало дневных занятий. В соседнем коридоре послышался шум: туда стекались студенты.       — Грейнджер, поторапливайся.       Три головы одновременно повернулись.       Это был Тео. Он стоял в дверях лазарета и сиял во весь рот — разумеется, сиял. Наверняка уже во всех красках представлял себе эту сцену и наслаждался ею. Наверняка считал это унижение поэтической справедливостью.       — Поторопись, Грейнджер, — повторил Тео. — Если опоздаем, Дорнбергер может сделать с нами то же самое, что с ним.       Щёлкнув пальцами, Драко уничтожил судно, хотя Тео, скорее всего, уже успел его заметить. Он устало выдохнул и откинулся на металлическую спинку кровати, небрежно вытянув ноги.       Немигающий зелёный взгляд Тео был прикован к нему, пока Грейнджер суетливо хватала сумку с книгами и выходила в коридор.       Прошла мучительно долгая минута: Тео наклонился к Грейнджер и что-то негромко говорил. Они выглядели куда более дружелюбными, чем неделю назад. Затем грязнокровка рассмеялась над чем-то, что он ей прошептал. Наверняка — шутка про их бесполезного однокурсника.       Драко напрягся.       Тео закинул на плечо набитую до отказа сумку Грейнджер, и они исчезли из виду.

***

      Следующие несколько часов прошли без происшествий.       Никаких новых посетителей. Никаких суден.       Поздно вечером в лазарет внесли девушку на носилках. На ней была синяя квиддичная форма Вульпелары, а на голове красовалась шишка — точь-в-точь по размеру и форме бладжера. Значит, сезон начался, пока он валялся без сознания.       Эта мысль не принесла ничего, кроме дополнительной усталости.       Когда-то Драко, возможно, всерьёз подумывал попробовать себя в команде дома Соскрофа — или, что куда вероятнее, дёрнул бы за нужные ниточки и выбил себе особое приглашение. Когда-то он мог рассматривать перевод в Дурмстранг как шанс сменить амплуа. По правде говоря, ловцом он никогда особо не любил играть; выбрал эту позицию в основном затем, чтобы бесить Поттера. Даже тогда он временами подумывал перейти в охотники или вовсе стать вратарём — рост теперь вполне позволял и то и другое.       Но сейчас, лёжа и наблюдая, как пухлый целитель хлопочет вокруг девушки на соседней койке, Драко решил, что оно того не стоит. Что отказаться от квиддича три лета назад было правильным решением. Что он это перерос.       Драко перевернулся на другой бок и прижал подушку к обращённому вверх уху, пытаясь заглушить стоны вульпеларки. Сон, однако, упрямо не приходил.       И тут он прищурился.       Рядом с потускневшей сферой на прикроватном столике лежала стопка свитков. Такая высокая, что вот-вот грозилась завалиться набок.       Он потянулся, взял самый верхний пергамент, развернул его и подождал, пока глаза привыкнут.       Внутри обнаружилась до смешного дилетантская схема чего-то, отдалённо напоминавшего вампира, с торчащими во все стороны стрелками и подписями, нацарапанными вокруг тела. Каждый дюйм полей был забит бредовыми пометками какой-то безумной женщины, и этой женщиной могла быть только Грейнджер. Никто другой не сотворил бы подобное чудовище, замаскированное под конспект. Почерк у неё был таким же неаккуратным, как и её чёртовы волосы.       Свиток был датирован прошлым четвергом и сопровождался припиской, которую Драко с трудом смог разобрать:       Наш первый экзамен по криптозоологии назначен на двадцать второе число — если ты к тому времени очнёшься. Профессор Сангвини в курсе случившегося и, скорее всего, не станет заставлять тебя его сдавать, но всё равно лучше повторить материал. Никогда не знаешь, не передумает ли он и не решит ли устроить тебе опрос вместе со всем классом. К тому же вампиры наверняка будут в разделе магозоологии на ЖАБА.       Если появятся вопросы, дай знать.       Г. Г.       Драко отбросил пергамент, поначалу пытаясь снова лечь. Но сон ему был не нужен. По крайней мере, не после семи дней, состоявших из одного сплошного сна.       В конце концов он снова сел и следующие несколько часов провёл за разбором горы свитков. Не потому, что так велела Грейнджер, а потому что ему было до одури скучно. По одному на каждый пропущенный урок: психометрия, магия крови, зельеварение. Она, разумеется, ничего не упустила.       И всё же Драко не смог сдержать усмешки, глядя на её жалкие попытки изобразить жесты рук с последних двух занятий по дуэли. Судя по записям, они продвинулись от «Инкарцеро» к беспалочному варианту «Редукто». Придётся попросить кого-нибудь, Блейза, например, показать это на выходных. Он сильно сомневался, что Грейнджер позволит ему схитрить во второй раз.       В какой-то момент жалобные стоны вульпеларки перешли в храп. Драко перебросил последний свиток через кровать, уже заваленную десятком изученных, и почувствовал, как веки наливаются тяжестью. Очень скоро они сомкнулись, а мысли поплыли.       Он уже проваливался в долгожданную пустоту сна, надеясь, что тот будет без сновидений, когда в голову вновь хлынул тот проклятый разговор с Грейнджер. Не легилименция, а нечто куда более раздражающее, чем магия.       Драко резко проснулся, словно его окатили ледяной водой. Тошнота исчезла, но её место заняла ярость. Его бесило, что эта грязнокровка возомнила, будто может читать его, как одну из своих дурацких книг. Не может.       И какое вообще значение имело, что он называл её грязнокровкой? Это были пустые слова, которые люди бросают без всякого смысла. Он говорил ей так с двенадцати лет. Это не должно было иметь никакого значения.       Убедившись, что целителя поблизости нет, а жертва бладжера всё ещё храпит, Драко соскользнул с койки и обулся. Затем он вышел в коридор, на ходу трансфигурируя ночную одежду в более плотную тунику и брюки. Он шёл быстрее, чем следовало бы с такой ватной головой. Сердце билось вразнобой с мыслями.       Спустившись на главный этаж, он наложил дезиллюминационные чары на случай, если Иванова или кто-то из профессоров заметит нарушение комендантского часа.       Но двигались лишь призраки, плывущие по коридору, словно жуткий снегопад. Сегодня их было так много, что обойти всех не получилось, и он шагнул прямо сквозь привидение с длинными мокрыми волосами утопленницы. Леденящий холод сомкнулся вокруг него, когда он прошёл сквозь её прозрачное тело, и ещё долго грыз кости, даже после того как он оказался по другую сторону. Драко стиснул зубы, чтобы не начать дрожать.       Он не знал, куда идёт, и плана у него не было. Ему просто нужно было место, где он сможет, чёрт возьми, дышать. Где будет не так душно. Не в кабинет директрисы. Пока нет. Он ещё не был готов.       Возможно, он заблудился. Все переходы выглядели одинаково тревожно похожими и одинаково незнакомыми, а дорогу освещал лишь слабый блеск призрачных фигур. Возможно, он был потерян уже очень давно.       Потом коридор залился люминесцентным зелёным светом, до тошноты похожим на сияние Тёмной метки. Драко остановился и вцепился в предплечье. Но ногти ему подстригли, пока он спал, и кожу проколоть так и не получилось.       Он резко вдохнул и пошёл дальше.       Вскоре он оказался уже за пределами крепости. Левая рука безвольно висела вдоль тела, голова запрокинулась, когда он увидел северное сияние. До этого момента он никогда его не видел.       Словно радугу разорвало на тысячу осколков цветного стекла, и неведомые руки разбросали их по ночному небу. Калейдоскоп захватывающих огней вспыхивал без конца, перетекая между звёздами широкой рекой из изумрудной зелени и сапфировой синевы.       Не заметив, как опустился на промёрзшую землю, укутанную тонким слоем белого порошка, Драко устало прислонился затылком к сугробу. Он смотрел вверх, на играющее сияние, и чем дольше вглядывался, тем отчётливее ощущал странную стянутость в груди — болезненное напряжение, словно узел, застрявший глубоко под грудиной.       Потому что теперь он видел жёлтый цвет, разлитый по небу, хотя это был не просто жёлтый. Это было золото диких первоцветов, расцветающих каждую весну на шотландских пустошах. Шафран, цитрон и янтарь чужого детства. Позолоченные звёзды, о которых он знал лишь по её мягким рассказам. Той женщины, что так и не узнала его имени.       Северное сияние померкло, когда веки Драко дрогнули и закрылись. Дыхание выровнялось, узел в груди распустился и медленно исчез.       Вина никуда не денется. Она будет всегда.       Но это воспоминание нужно было отпустить.       Пришло время.