Год львицы

«Даже самые незначительные проявления порядочности могут иметь самые неожиданные последствия».

— Кори Букер

      Обе руки домашней эльфийки были вытянуты вперёд в подношении; морщинистая голова почтительно склонена, пока она ждала, примет ли Драко письмо, запечатанное воском.       Драко протянул руку, взял его и тут же отмахнулся от жалкого создания. Эльфийка немедленно повиновалась и трансгрессировала с таким громким хлопком, что разбудила пострадавшую вульпеларку. Та что-то недовольно пробормотала. Впрочем, оправданий у неё всё равно не было: раздробленная бедренная кость полностью восстановилась ещё два дня назад, а всё это время она бездельничала на соседней койке, поглощая горы «Ведьмополитена» вместо того, чтобы заниматься домашним заданием.       Впрочем, упрекать её Драко не особенно имел право. Ему тоже накануне предложили выписку, и он от неё отказался. Возвращаться к занятиям в пятницу после обеда, да ещё с раскалывающейся головой, не было никакого смысла.       Пухлый целитель, которого, как он успел узнать, звали мистер Кармельсон, в итоге уступил и позволил пациенту остаться. Этот увалень, должно быть, понимал: если прижать, Драко без колебаний нашлёт сов, набитых жалобами, целой команде чрезмерно оплачиваемых юристов, которых семья держала на постоянном довольствии. А то и напрямую обратится в Попечительский совет. Ввергнуть студента в кому во имя урока легилименции — это непростительное варварство. С другой стороны, вряд ли стоило ещё сильнее рисовать на себе мишень. Пополнять и без того километровое досье в ОМП, которое будет тянуться за ним до конца испытательного срока — ещё целых семь, чёрт побери, лет.       Раздражённый не меньше, чем измотанный, Драко рванул письмо с такой силой, что пергамент разошёлся ровно посередине. Пришлось складывать две половины, чтобы прочитать. Впрочем, у него и без того были подозрения и насчёт содержания, и насчёт отправителя. Более того, он ждал этой конфронтации.

***

      Мистер Малфой,       Жду вас ровно в полдень на балконе восточного крыла четвёртого этажа. Сообщите Кармельсону, что вы официально выписаны по моему распоряжению. Не опаздывайте.       Э. Дорнбергер

***

      Несмотря на предупреждение — а может, именно из-за него — Драко выждал ровно столько, чтобы схватить палочку с тумбочки и поджечь письмо. Он смотрел, как пергамент сворачивается и рассыпается в пепел на его раскрытой ладони, как дым тянется вверх. Желудок болезненно сжало.       Стряхнув с руки сажу, он впервые за девять дней начал переодеваться в свою тёмно-алую школьную форму, стискивая зубы, потому что при каждом, даже самом незначительном движении череп отзывался болью.       К двери он направился, даже не уведомив Кармельсона, который возился с чем-то в своём смежном кабинете. Не стал он брать и стопку свитков от Грейнджер — ту самую, которую он полностью разобрал ещё в первую же ночь.       В выходные каменные коридоры были почти пусты. Лишь несколько прыщавых первокурсников слонялись по нишам без формы, и Драко невольно задумался, как вообще не сойти с ума в месте, более унылом, чем внутренности айсберга.       Словно порождённый самой этой мыслью, Блейз внезапно оказался рядом с Драко. Худощавый волшебник за время разлуки стал куда более бесшумным и почти не издал ни звука. Зато Дафна подошла заметно громче: жёсткие резиновые подошвы отчётливо щёлкали по каменному полу, пока она шагала вперёд, присоединяясь к друзьям.       Драко окинул их взглядом и заметил, что оба одеты странно: плотные чёрные куртки и непромокаемые сапоги почти до середины голени, будто они собирались бродить по снегу.       — Значит, ты всё-таки решил не умирать, — ухмыльнулся Блейз, никак не поясняя их странный наряд. — Я не был уверен и не стал бы тебя винить, если бы ты тихо слинял в загробный мир. Самый простой способ избавиться от трёхразовых еженедельных пыток Куйтека.       Дафна скептически посмотрела на него.       — Ещё пять минут назад ты хвастался, как тебе нравятся дуэли, — напомнила она. — Рассказывал, как уложил Вульфа тем самым разоружающим приёмом, который якобы сам придумал. Тем самым, который ты репетируешь каждый вечер до темноты.       Блейз проигнорировал её и сменил тему:       — Мы, между прочим, заходили в лазарет. Ты всё время спал, и мы не хотели будить нашего маленького Пожирателя смерти…       — Не смей меня так называть, — ядовито выплюнул Драко.       Он ускорил шаг, поднимаясь по лестнице, а двое остальных последовали за ним.       — Я найду вас позже. Директриса хочет меня видеть, и если я не появлюсь в ближайшее время, схлопочу ещё одно взыскание.       Дафна отстала, а Блейз ускорился, подстраиваясь под его длинные шаги.       Блейз поднял руки в притворной защите.       — Ладно, извини. Не знал, что ты всё ещё так болезненно реагируешь на тему Тёмного Лорда. Хотя, если честно, здесь, кажется, никто не смотрит на нас хуже из-за того, что было. Пара семикурсников из Вулверина вообще сказали мне, что жалеют, что не приняли Метку, когда была возможность. К тому же проклятые чернила уже выцветают. С каждым днём всё сильнее. Нет смысла прятать её, словно клеймо раба.       В бессмысленном жесте он дёрнул рукав, обнажая изогнутый хвост змеи, который через четыре месяца после окончания войны едва различался на его тёмной коже.       Драко не посмотрел вниз и молча продолжил подниматься. И всё же боковым зрением он уловил тревожное выражение лица друга.       Он резко ускорился, и их шаги быстро растворились в тишине — они не стали догонять.       Драко продолжал идти.       — Мы тебя подождём, — крикнул Блейз вверх по лестнице. — Разберись со своими делами у Дорнбергер, а потом встретимся в Главном зале. И да, переоденься. Надень что-нибудь под маглов. Нам разрешают выходить за территорию школы и посещать Лонгьир в некоторые вторые или третьи субботы месяца, и старый дом идёт всем составом.       Вот тут Драко всё же остановился, обернулся и ещё раз посмотрел на одежду Блейза. Он никогда не видел, чтобы этот любитель эффектных нарядов носил что-то настолько простое. Ни он, ни Дафна.       Драко покачал головой и отвернулся. Он ступил на верхнюю площадку лестницы, когда сквозняк пронзил коридор и холод пробрался прямо в швы его шерстяной туники.       — Идите без меня, — ответил он. — Я лучше снег пожую, чем буду тратить время в деревушке, полной захолустных маглов.       — И после этого у меня проблемы с характером, — рассмеялся Блейз. Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл за Дафной вниз.       Когда они скрылись за поворотом, Драко пересёк зубчатый бастион, настороженно удерживая руку над карманом с палочкой.       Он вышел на балкон, с которого открывался вид на восточный двор крепости.       Элизабет Дорнбергер никак не отреагировала на его появление. Даже не кивнула. Она стояла в центре двора, склонив шею над бетонным постаментом, который с равным успехом мог бы сойти за птичью поилку, если бы не жутковатое красное сияние, исходившее из его чаши. Свет отбрасывал по её смуглой коже водянистые узоры и напоминал Драко о Ритуале в ту самую первую ночь на Шпицбергене.       Подойдя ближе, он разглядел, что жидкость внутри имела густой, тёмно-бордовый оттенок каберне. Она беспрерывно закручивалась, пока Дорнбергер сверяла её движение с потрёпанной книгой, которая, казалось, могла быть старше самого Дурмстранга.       — Садитесь на скамью, — бросила она, небрежно указав на каменное сиденье у противоположного края двора.       В Драко вспыхнула злость. От её пренебрежения. От того, что она не заговорила о случившемся сразу и даже не выглядела раскаявшейся за то, что сделала с ним… со студентом. Однако он прикусил язык, проглотив тысячи ответов, как горькую пилюлю.       Он не боялся Дорнбергер. Несмотря на всю её властную манеру, она, вероятно, весила не больше восьми стоунов даже промокшая насквозь и была ниже обеих сестёр Гринграсс. И всё же отрицать было бессмысленно: в этой расстановке сил он находился внизу. Одного письма в Министерство хватило бы, чтобы похоронить его следующую аттестацию.       Так что он направился к скамье, как было велено, но не сел. Вместо этого прислонился к внешней стене крепости, скрестив руки в ожидании.       Дорнбергер продолжала стоять над каменной чашей. Теперь она проводила пальцем по поверхности жидкости, а затем стряхивала капли с бронзовой кожи. С такого расстояния Драко не мог разглядеть формы, которые так завораживали её. Настолько, что она так и не удостоила его даже враждебного взгляда.       Он мрачно заговорил:       — Ну?       — Ну что, мистер Малфой? — отозвалась Дорнбергер, ни на мгновение не сбившись. Она погрузила в чашу ещё один палец и медленно повела им против часовой стрелки — словно нарочно подзадоривая его сорваться, пересечь балкон и прижать палочку к её горлу, требуя ответов.       Как бы ни было тяжело, Драко не поддался. Он расправил плечи, опустил руки и выпрямился во весь рост, понизив голос:       — Вы каждый учебный год начинаете с того, что убиваете одного из студентов, или мне просто повезло стать исключением?       Раздался пустой смешок.       — Не каждый год. И, полагаю, вы действительно своего рода исключение. Уверена, британские целители, которые исполосовали ваше досье красными пометками, согласились бы: ваш разум необычайно… запутан.       Драко напрягся.       — Так вот зачем вы это сделали? Ставили на мне опыты при всех, как над обезьяной? Решили «починить» мне мозги, разорвав их в клочья?       Дорнбергер наконец взглянула на него. В её чёрных глазах мелькнуло веселье.       — Вы ведь всё ещё стоите здесь, не так ли? Целый и невредимый. Или, по крайней мере, не более «разобранный», чем были до того, как я заглянула в ваш разум. Не вижу повода для жалоб.       — Я был без сознания семь дней. Думаю, это более чем веская причи…       Она метнула в него убийственный взгляд, обрывая на полуслове.       — По словам вашего декана, с момента прибытия вы почти не спали и почти не ели. Потеря сознания после такого уровня нагрузки была практически неизбежна, даже без всякой легилименции.       Наконец директриса захлопнула книгу и отошла от странного постамента, начав мерить двор шагами.       — Я не целитель разума, мистер Малфой. Но даже мне ясно, что вы ходите по краю. Один неверный шаг — и вы окажетесь там, где, сомневаюсь, хотите быть. Подавление воспоминаний вам не поможет.       Дорнбергер шагала, загибая пальцы по одному — так же, как когда-то пересчитывала его взыскания. Только теперь на её счёту было нечто куда более отвратительное. С каждым словом Драко всё крепче стискивал зубы.       — Пять. Столько раз вы отказались от официального обследования в Святом Мунго, несмотря на обещанные послабления.       — Четыре. Встречи с прикреплёнными к вам сотрудниками Министерства, от которых вы уклонились.       — Три. Члены вашей семьи, в данный момент отбывающие тюремные сроки.       — Два. Месяца до следующего собеседования в Отделе магического правопорядка.       Дорнбергер остановилась и обернулась, оглядывая покрытые льдом территории крепости. Солнце потускнело, отчасти из-за близости Полярной ночи, отчасти из-за тяжёлой массы туч, накативших на горный хребет. Небо окрасилось в зловещий серебристо-серый цвет, обещавший арктический шторм, подобного которому Драко ещё не переживал в Норвегии.       Сама Дорнбергер, казалось, была очарована меняющимся небом не меньше, чем каменной «поилкой», словно занималась каким-то видом гадания, не слишком отличным от того, чему их учил тот полукровка-кентавр в Хогвартсе. От этого зрелища Драко стало ещё тревожнее.       Она повернулась к нему.       — Один. Количество жизней, которые вы растрачиваете в пустую.       Его глаза вспыхнули красным.       — Вы не имеете права выбирать меня мишенью, рыться в моих воспоминаниях, а потом обвинять в дурных решениях.       Дорнбергер ответила ровным голосом:       — Уверена, ваша подруга-профессор думала примерно так же за мгновение до того, как её пытали из-за глупой статьи в «Ежедневном пророке». Прежде чем у неё вырвали тайны и убили, пока вы смотрели и не сделали ровным счётом ничего.       И всё, что он нашёл в себе двумя ночами ранее, — решимость отпустить Бербридж — рассыпалось в тот же миг.       Гнев хлынул по жилам. Драко шагнул через двор и встал прямо перед Дорнбергер, рыча:       — Так вот зачем вы это сделали? Чтобы… что? Наказать меня за то, что я не отбросил собственную семью ради спасения какой-то чёртовой грязнокровки? За то, что оказался трусом?       — Это ваши слова, мистер Малфой. Не мои. Я не собираюсь проливать слёзы по давно разложившемуся трупу, каков бы ни был его статус крови.       Тяжёлый потолок облаков над их головами потемнел окончательно. Лёд посыпался плотными пластами, прорезая даже звериные шкуры его формы и пропитывая кожу ледяной влагой.       И всё же кровь Драко кипела.       — Это место должно было быть другим. Лучше. Даже без Каркарова. А не очередным рассадником сочувствующих маглам или ваших уродливых экспериментов с чужими мозгами.       Ни капли не смутившись, Дорнбергер обошла Драко и вновь заняла место у каменной чаши. Она провела палочкой над бурлящей поверхностью воды, по которой хлестал град, и над ней возникла мерцающая защитная плёнка. Жидкость тут же стала гладкой, как стекло.       Затем она провела палочкой вдоль левого предплечья и прошептала:       — Диффиндо.       На коже появилась неглубокая рассечённая линия, и капли крови выступили наружу, стекая в воду, словно тёмная краска.       В тот же миг в местах соприкосновения крови с поверхностью поднялся белесый пар, точь-в-точь как во время Ритуала распределения. Похоже, Иванова была не единственной, кто практиковал кровавое гадание.       Не сумев подавить любопытство, Драко шагнул ближе и уставился в отражающую поверхность, потемневшую до ещё более глубокого оттенка вермильона. Его быстро заворожило непрерывное движение внутри, будто свет стал жидким, а ветер — плотным. Словно он смотрел в чашу с вихрящимися алыми облаками. Он даже перестал чувствовать, как ледяная крупа бьёт по спине.       — Та женщина уже была отмечена смертью, — сказала Дорнбергер, вырывая Драко из оцепенения.       Он поднял взгляд и заметил в выражении её лица тяжесть, которой прежде не было. Она продолжила, уже серьёзно:       — Веками наш род писал о последствиях игры с законами природы. Предостерегал от попыток продлить жизнь, которая уже утрачена. Существуют истории о людях, которых вытаскивали обратно из-за Завесы лишь для того, чтобы они осознали, что больше не принадлежат этому миру, и добровольно вернулись в загробье. Смерть нельзя одурачить. Ни сейчас. Ни когда-либо. Та женщина, Чарити Бербридж, никогда не просила тебя помочь ей сбежать, потому что задолго до вашего разговора в том подвале она знала: её дни сочтены.       Драко мрачно уставился на неё.       — Вы не можете знать, о чём думала эта грязнокровка полтора года спустя. Никто не может. И уверяю вас, она была слишком занята тем, чтобы не умереть от голода, чтобы предсказывать будущее.       Дорнбергер медленно выдохнула, и поток пара над чашей дрогнул, обнажив воду под ним.       Драко прищурился.       Теперь там было что-то ещё. С каждым мгновением очертания становились яснее. Яркое пятно на фоне тёмно-красной жидкости. Чисто-белый цветок, безупречно светлый, словно слоновая кость. Он постепенно обретал форму, пока не распустился в розу с пятью лепестками.       Но, хотя Драко ясно видел её очертания, он не понимал их значения. Он даже не пытался гадать. В Хогвартсе он никогда не изучал прорицание и не испытывал особого доверия к этому древнему искусству.       Вместо этого он заставил лицо застыть жёсткой маской и повторил свой первоначальный вопрос, единственный, который имел значение:       — Почему из всех, кто был в той комнате, вы выбрали именно меня?       Тишина.       Белая роза начала опускаться и таять, все пять лепестков исчезли под клубящимся паром, и поверхность вновь стала бесформенной. Но даже когда цветок исчез окончательно, Дорнбергер так и не ответила.       Жар подступил к груди, и Драко прошипел:       — Тогда хотя бы объясните, зачем вы полезли ко мне в голову при всех?       — Я собиралась подождать и не применять к вам легилименцию на самом первом занятии, — Дорнбергер холодно посмотрела на него, — но, учитывая, с какой детской злобой вы отпускали реплики в адрес мисс Грейнджер, это унижение вы вполне заслужили.       Драко недоверчиво покачал головой.       — Если бы вам и правда было не всё равно до… грязнокро… маглорождённых, вы бы занялись теми, кто постоянно нападает на Грейнджер, и отправили бы их в лазарет. Но вам плевать. Вы не видите, что с ней делают, когда профессоров нет рядом. Или даже у них на глазах. Насмешки — это наименьшая из её проблем, так что оставьте меня в покое.       Дорнбергер снова опустила палец в чашу, едва коснувшись поверхности в самой её середине. Даже это незначительное движение породило волну ряби, расходившейся до самого края, а затем растворившейся в гладком зеркале. Пятилепестковая роза больше не появилась.       — О, я прекрасно осведомлена о ситуации с травлей, в том числе о том, что произошло на вашем совмещенном уроке зельеварения. На следующее утро ученик дома Вулверин подал жалобу на профессора Эллингсбоу за то, что тот «удачно» проспал публичное нападение на мисс Грейнджер. Этого больше не повторится. По крайней мере, пока рядом находится преподаватель. А что происходит, когда преподавателя нет… — она пожала плечами, — это уже не моя проблема.       Драко снова покачал головой. Каждое слово директрисы лишь сильнее сбивало его с толку. Её мотивы были столь же туманны и непостижимы, как дымящаяся каменная чаша между ними. Бесформенные и лишённые логики.       — В классе Грейнджер не пострадала. Её загнала группа уциленок уже потом, и…       — Именно так, — резко перебила Дорнбергер. — И что бы изменилось, если бы школьная администрация начала нянчиться с мисс Грейнджер? Их мнение или поведение? Нет. Это выглядело бы как фаворитизм. Сделало бы её ещё слабее в глазах остальных. Она сама попросилась в Дурмстранг. Не по моему приглашению. Уже одно моё согласие принять её вызвало немалый скандал. Этот вид враждебности лежит глубже уровня осознанного. Он в костях этой школы. В самом её основании. И я не могу и не буду быть везде и всегда, отгоняя студентов и держа её за руку. Это не решение.       — Тогда что, по-вашему, решение? — потребовал Драко, даже не задумываясь, почему ему так важно это услышать, целиком захваченный лицемерием этого одностороннего разговора. — Скажите мне.       Дорнбергер закатила тёмные глаза. Взмахом палочки она сняла защиту над каменной чашей, и град снова начал бить по воде.       Она ловко развернулась и зашагала к входу в крепость, оставляя Драко стоять там наедине с вопросом, на который так и не последовало ответа. По крайней мере до тех пор, пока она не вошла в коридор и не остановилась, словно передумав. Директриса обернулась.       Её упрёк прорезал застывший воздух:       — Поистине жалко, насколько вы слепы, мистер Малфой. И какая это потеря.