Год львицы

«В практике терпимости лучший учитель — твой враг».

— Далай-лама

      Драко не солгал насчёт своей привязанности к окну. Подарок был хорош, но не необходим. Хотя, возможно, весь смысл подарков и заключается в их бессмысленности. Так же абсурдно, как считать рождение достижением, а не чем-то, что просто произошло.       Уже несколько часов он лежал, утонув в подушках, и смотрел в зачарованное стекло — как маглы, наверное, смотрят телевизор. В руках покоилась раскрытая книга, страницы зажаты между большим и указательным пальцами. Но он не читал; даже название ускользало из памяти. Всё внимание приковывал морской пейзаж за окном: прилив, медленно катящийся к берегу, и редкие крики пеликанов, разбивающие ритм волн.       И, глядя на Тенби, он думал о том, каково было бы вернуться. Погрузиться в волны так же, как он делал это во время окклюменции, а затем уйти глубже, пока не достигнет дна. Голова затуманится, лёгкие загорятся, ноги станут свинцовыми. И, возможно, на этот раз он не всплывёт.       Уэльс был не так уж далеко. В пределах трансгрессии. Или можно было найти место поближе к Уилтширу и просто войти в море. Поначалу его отсутствия никто бы не заметил: он и так почти не выходил из комнаты, спускаясь лишь на короткое время к той женщине, которую его семья держала в клетке.       Но эта тёмная мысль рассеялась в тот же миг, когда он отвёл взгляд от окна.       Драко дождался, пока по территории поместья отзовётся последний хлопок трансгрессии, и лишь затем вышел в коридор. Остальные члены семьи отправились в шато Лестрейнджей на встречу с группой французских чиновников, проявивших интерес к Тёмному Лорду и к тому, что они могли бы получить взамен за поддержку из тени. Путь был дальний, с несколькими остановками и без портключа до самого Гренобля. Если повезёт, у него будет как минимум два часа в одиночестве.       И всё же Драко вздрагивал от каждого мелкого звука, пробираясь по пустому нижнему крылу: от отголосков шагов по мрамору, от скрипа деревянной лестницы, когда он спускался. Затем в поле зрения вошла дверь в подвал — слишком отчётливая в трезвом сознании. Лишь тогда он вспомнил, что забыл заглянуть в отцовский шкаф с алкоголем.       Драко замер, раздумывая, не вернуться ли наверх, в кабинет. Но тут раздался голос Чарити Бербридж, и на него нахлынуло оглушительное спокойствие — стоило лишь услышать её.       Поэтому он остался.       — Ты сегодня рано, маленький Пожиратель смерти, — прохрипела Бербридж, явно радуясь его присутствию.       За долгие недели их игра в правду стала для неё столь же необходимой, как и вода, которую он тайком просовывал под дверь.       Потом Бербридж начала бормотать — слова с трудом пробивались сквозь хрип и обрывались в конце каждой фразы. Это звучало так, будто она умирала.       Минуты шли, а Драко не понимал ни слова из её вопросов. Тогда Бербридж попыталась говорить громче, хотя голос всё равно оставался слабым.       — Это похоже на регресс. Я думала, мы наконец сдвинулись с мёртвой точки, когда ты согласился больше не называть меня грязнокровкой. Но вот мы снова здесь: болтливая старая дева и её молчаливый тюремщик. Я бы даже согласилась на оскорбление — лишь бы ты снова заговорил.       Теперь он услышал, как Бербридж скребёт землю, волоча себя по полу. Затем раздался тихий глухой звук — её голова мягко стукнулась о дверные петли.       Драко тоже сел ближе и спросил:       — Сколько времени прошло с тех пор, как ты в последний раз ела?       Раздался слабый смешок.       — Мне не нравится этот вопрос. Задай другой.       Её уклончивость была ответом сама по себе. В отличие от жидкости, твёрдую пищу наколдовать было нельзя. Возможно, он мог бы принести что-нибудь сверху и зачаровать еду, протолкнув её под дверь. Раньше Драко не решался на такое, зная, с какой бдительностью тётя и дядя следили за кухнями, но сейчас это был лучший шанс.       Он поднялся и уже направлялся к лестнице, когда Бербридж его остановила:       — Прежде чем ты уйдёшь, окажи мне одну маленькую услугу.       Застыв с занесённой ногой, Драко помедлил, затем неуверенно сказал:       — Спрашивайте, профессор.       Он не видел её улыбки, но почувствовал.       — В первый день учебного года я просила студентов написать себе письмо о том, чем они собираются заняться после выпуска. Потом об этом упражнении, как правило, забывали. А в последний день занятий я возвращала им письма и отправляла читать наедине.       Бербридж усмехнулась и добавила:       — Признаюсь, из любопытства за эти годы я прочитала несколько таких писем. Возможно, даже больше, чем несколько. Особенно у тех учеников, кто казался наиболее потерянным.       На губах Драко мелькнула неохотная улыбка.       — Полагаю, моё вы бы тоже вскрыли?       — Безусловно, — без тени стыда ответила Бербридж. — Так скажи мне, что бы я там нашла?       На этот раз Драко ответил без колебаний:       — Ничего.       Бербридж вздохнула и постучала костяшками по двери подвала, явно предпочтя бы, чтобы на её месте был череп Драко.       Наконец она укоризненно произнесла:       — Буду считать, что ты достаточно умён, чтобы защитить пергамент от чужих глаз, а не просто не желаешь заглядывать дальше одного года вперёд. Молодёжь должна быть полна нелепых, несбыточных стремлений. Реальность — удел стариков.       Отвернувшись, Драко ответил:       — Вы не такая уж старая. А я иду наверх искать вам что-нибудь поесть.       Он сделал шаг.       Однако Бербридж, похоже, не услышала его ухода и продолжила:       — В твоём возрасте у меня были самые дерзкие мечты. Такие, над которыми все смеялись. Я хотела стать первой маглорождённой директрисой Хогвартса. А если совсем размахнуться — даже Министром магии. Но до этого… до этого я хотела путешествовать. В детстве у меня такой возможности не было, и сразу после выпуска я ухватилась за шанс учиться за границей. Это было лучшее решение в моей жизни: в тот день, когда я сошла с поезда в Словакии, мой мир вдруг стал шире. Трудно понять, насколько он огромен, если твой прежний всегда казался таким тесным.       Она просунула палец в щель у дверных петель и грубовато сказала:       — Давай, расскажи мне о своём письме. Клянусь, я не буду смеяться.       Драко отвёл взгляд. Он не стал касаться протянутого пальца — слишком костлявого, истощённого.       Признание далось ему медленно.       — Я больше не хочу этим заниматься, профессор.       Долгая пауза. Затем Бербридж прошептала:       — Ты не хочешь продолжать наши разговоры?       — Нет. Я не это имел в виду.       — А, — выдохнула Бербридж. — Тогда, может быть, ты объяснишь…       Гулкие раскаты далёкой трансгрессии прокатились по дому, полоснув Драко по нервам, словно лезвием. Они разорвали тонкую иллюзию нормальности, которой они позволили себе насладиться меньше часа.       — Иди. Уходи сейчас же, — приказала Бербридж. — Если меня поднимут наверх, пообещай, что не будешь слушать. Запрись у себя и не слушай.       Ещё один хлопок разрезал тёмный воздух. Затем сверху, из гостиной, донёсся глухой гул голосов. С потолка посыпалась пыль, когда по дому прокатился топот шагов.       Бербридж убрала палец и прошептала, словно задавая домашнее задание:       — Не обязательно сегодня. Не завтра. Даже не в этом году. Но пообещай, что когда-нибудь всё-таки напишешь себе это письмо.

***

      Драко проснулся, залитый холодным потом: он стекал по голой спине и лип к простыням. Даже когда глаза распахнулись, всепоглощающая темнота комнаты ещё долго не отпускала его, прежде чем он наконец узнал обстановку.       Он резко сел и отдёрнул полог. Едва натянул ночную рубашку — и уже выскочил из спальни, бросившись в соседний коридор.       Пол под коленями был ледяным, когда он склонился над фарфоровой чашей; холод легко пробирался сквозь тонкий хлопок брюк. Когда всё закончилось, мышцы всё ещё дрожали. Озноб не отпускал, выматывал; Драко ненавидел холод так же давно, как любил океан. И то и другое, вместе с виной, было вшито в глубинную, неизлечимую часть его существа.       Заставить себя подняться оказалось отдельным подвигом, как и удержаться на ногах под душем. Горло жгло от огневиски и джина, которые несколькими часами ранее шли так легко, а теперь оставляли терпкий, противный привкус.       О возвращении в спальню не могло быть и речи. С таким шумом Тео не мог не услышать, как он уходил, и наверняка всё ещё не спал. Скорее всего, сейчас он полулёжа подпирал изголовье и самодовольно ждал, что Драко приползёт обратно, как ребёнок, напуганный кошмаром. Нет. Он не станет. Не сможет вернуться в эту камеру пыток, по ошибке называемую спальней. По крайней мере до тех пор, пока не придумает правдоподобную причину ночного побега.       Лишь когда кожа покраснела от жара, а мышцы наконец расслабились, Драко вышел из душевой кабины. Без палочки ему пришлось снова надеть тот же комплект чёрной ночной одежды, пусть пот уже и высох.       Потом он слишком долго простоял перед туалетным столиком, разглядывая своё отражение. В больничном крыле не было зеркал, и с тех пор он избегал их, уверенный, что неделя без сознания не могла не сказаться на внешности.       Но нет. Если уж на то пошло, выглядел он лучше, чем неделей ранее. Впалости на острых скулах исчезли — результат каких-то чар, которыми целитель пользовался, пока он спал. Глаза не были запавшими. Он выглядел живым.       Но ощущал себя ровно наоборот.       Проведя пальцами по влажным волосам, Драко понял, что его выдают глаза. Такими тусклыми они не были никогда. Ни следа небесной синевы в серой радужке — одна сплошная блеклость, и он её ненавидел. В детстве он сравнивал этот цвет с раздавленными червями, и мать тогда смеялась — тем особенным смехом, который живёт лишь в старых воспоминаниях, когда её собственные голубые глаза собирались морщинками в уголках.       Отведя взгляд, Драко направился к двери.       Коридор за ней был пуст и мрачен. Он скользил ладонью по стене, следуя её изгибу к арке, проём которой перегораживала тяжёлая овечья шкура.       Стоило ему шагнуть вперёд, как в лицо ударил холодный ветер, и по спине побежали мурашки. Он замер, привыкая к странному, почти призрачному свету в общей гостиной. Лунное сияние лилось сквозь зубчатые окна без стёкол, делая воздух ледяным и прозрачным.       Достаточно ярким, чтобы увидеть Грейнджер.       В ту ночь она не вернулась в спальню и с самого возвращения из Лонгьира так и не сдвинулась с места. Хуже того, она полностью его игнорировала, по-прежнему уверенная, что проклятие наложил Блейз, а не Вульф — а значит, и Драко причастен.       Полностью забыв, зачем вообще проснулся в этот немыслимый час, Драко кашлянул.       Грейнджер напряглась, но тут же вернулась к своей притворной, наспех выстроенной холодности. Не обернулась. Не сказала ни слова. Только плотнее натянула меховое покрывало на колени и уставилась на стол перед собой, заваленный клочьями картона и обрывками коробок, которые таскала по деревне. Это пробудило в нём любопытство.       Он подошёл ближе и заговорил:       — Только не говори, что кто-то приклеил твою задницу к этой скамье.       Вопрос был наполовину шутливым. В отличие от вулверинцев или уциленцев, которые при любой возможности превращали жизнь грязнокровки в ад, их собственный дом в целом держался равнодушно.       Грейнджер ответила, поёрзав на месте и упрямо глядя перед собой.       Драко окинул взглядом бумажные обёртки и фыркнул:       — Не думал, что у тебя есть шопоголическая жилка. Разве что ты заказываешь по почте одни энциклопедии.       — Не только их, — не оборачиваясь, ответила она. — В этом году Гарри слишком разошёлся и прислал мне набор для волшебных шахмат. Наверное, забыл, что я никогда не любила играть.       В её голосе звучало раздражение.       Это лишь подстегнуло интерес Драко. Впервые с приезда в Дурмстранг она упомянула своих друзей.       — Не впечатлил заботливый наборчик от Поттера? Впрочем, наверняка он всё равно лучше того, что прислал Уизли. Так что же такого он отправил, что ты устроила истерику?       Под этим углом Драко видел, как измученная кожа Грейнджер залилась алым.       — Ничего. Рон, вероятно, просто забыл дату.       Драко нахмурился и шагнул ещё ближе, разглядывая стол. Между обёртками лежали яркие поздравительные открытки. Он заметил и другое: посылок было больше, чем она забрала с почты, значит, часть прилетела с совами.       И тут он вспомнил кое-что, сказанное Грейнджер во время её странного монолога у его больничной койки.       — Сегодня твой день рождения.       Грейнджер вздохнула и взглянула на пластиковые наручные часы.       — Технически — вчера. Уже перевалило за полночь.       И прежде чем он успел вставить хоть слово, Грейнджер разразилась тирадой в адрес своих тупоголовых напарников. С каждым рычанием голос становился всё злее. Она бесновалась:        — В этом году надеялась хоть на что-то большее, чем абсолютный минимум, но это оказалось для них непосильной задачей. Письмо. Записка. Что угодно, что доказало бы, что я всё ещё кому-то небезразлична.       Настроение Драко заметно улучшилось после этой внезапной колкости в адрес знакомых персонажей. Он ухмыльнулся.       — Ну разумеется, твои два идиота не справились даже с подарками. Я всегда думал, что на их фоне Крэбб и Гойл выглядят гениями. Хотя нет. Просто нормальными.       Он принялся полировать ногти о рукав рубашки и добавил:       — Ты не думала, что Уизли перепутал школу? В его стиле спутать Дурмстранг с Ильверморни и отправить голубя в Штаты.       Грейнджер фыркнула, но тут же одёрнула его:       — Мне позволено жаловаться на Рона. Тебе — нет.       — А сиротка вне правил?       — Если ты о Гарри, то нет. И вообще, когда ты перестанешь называть его этим мерзким словом? Слишком по-детски.       — Когда он выкопает своих мёртвых родителей и оживит их, — процедил Драко, склонив голову.       Он не помнил, когда в последний раз так развлекался. Мышцы на щеках ныли от непривычной работы. Грейнджер же ещё никогда не выглядела такой взбешённой. Это зрелище лишь расширило его улыбку.       — Так сколько тебе исполнилось? — поинтересовался он.       Грейнджер посмотрела на него с подозрением.       — Если я скажу, ты просто припасёшь это для следующей колкости. И я вообще не понимаю, с чего ты вдруг разговорился после недель, когда только и делал, что проклинал меня. Иди поругайся со своей подушкой и дай мне спокойно подуться.       Не успев толком подумать, Драко уже указывал на проём и говорил:       — Мы оба заперты здесь до шести утра. Мне не хочется спать, и я скорее сожру этот дерьмовый шахматный набор Поттера, чем пойду уютно прижиматься к Нотту в спальне.       Грейнджер обернулась и уставилась на него. И тогда он увидел, что её тёмные глаза опухли от слёз. Плакать из-за подарков на день рождения — глупость. Значит, случилось что-то ещё. Это не могло быть из-за деревни…       Он уже собирался объяснить недоразумение, когда Грейнджер опередила его:       — Тебе не следовало бы бодрствовать, Малфой. Что-то снова… мешает тебе уснуть?       Драко напрягся, жалея, что не свернул этот разговор пять оскорблений назад.       — Понятия не имею, на что ты намекаешь. Просто моя печень не оценила змеиное масло, которое продавали в том трактире, — солгал он.       Грейнджер прикусила нижнюю губу и посмотрела на него ещё пристальнее; карие глаза будто прожигали камень у него за спиной. Он ответил таким же упрямым взглядом.       В конце концов она отвела глаза и сняла с колен простой на вид конверт, совсем не похожий на поздравительную открытку. Поднеся его к лунному свету, она попыталась разглядеть обратный адрес, но с этого расстояния Драко ничего не видел.       В её голосе появилась резкость.       — Ты спрашивал, почему я приехала в Дурмстранг. Одну причину я тебе уже назвала. Вторая — вот здесь. И именно из-за неё я не могу уснуть.       Она раздражённо выдохнула и, аккуратно сложив конверт втрое, медленно перевела дыхание. Взмах палочки — безмолвное заклинание, и стол начал очищаться сам собой. Посылки сложились одна в другую, как матрёшки; обёртки сжались и исчезли. Только конверт остался в её сжатом, в синяках, кулаке — так крепко, что пергамент смялся.       Глядя на опустевший стол, Драко спросил:       — Полагаю, ты не собираешься рассказывать, что в этом письме?       — Единственный человек, которому это нужно знать, — директриса. И я собираюсь встретиться с ней завтра утром. Она всё время уклонялась от наших встреч, но мне подсказали, что она почти всегда бывает на восточном балконе четвёртого этажа. Плюсы дружбы с домашними эльфами.       Драко закатил глаза, узнав место собственного жалкого столкновения с директрисой. Зевая, он растянулся на ближайшей каменной скамье, скрестив руки на груди и подложив под голову колючую овечью шкуру, воняющую скотным двором.       — Тебе нравится держать меня в догадках, да, Грейнджер? Оставлять в неведении — зачем ты вообще заявилась на этот богом забытый остров?       Он услышал, как Грейнджер поднялась со своего места, и на короткий, сладкий миг решил, что она ушла.       Но нет.       Воздух над ним вдруг потеплел, и он увидел Грейнджер, сидящую у его головы. Плечи были укутаны овечьим покрывалом, а из одежды на ней была лишь просторная магловская футболка. Оба колена оставались открытыми, перебинтованными после падения в деревне.       Она устало прислонила щёку к ледяной стене.       — Это не остров.       — Что? — Драко нахмурился, разглядывая её перевёрнутое лицо и сдерживая порыв отпрянуть. От раздражения не осталось и следа; теперь она покусывала розовые, почти рубиновые губы, которые под этим углом почему-то казались полнее.       — Шпицберген — это архипелаг, цепь островов. Самый крупный называется Западный Шпицберген. Говорить о нём как об одном острове — неточно и попросту вводит в заблуждение.       Грейнджер потянулась и коснулась подоконника между ними, проводя миндалевидным ногтем по льду круговыми движениями, от которых Драко словно приковало к месту.       — Но, пожалуй, ты прав: Рон, скорее всего, отправил мой подарок на старый адрес и так и не заметил. Он безнадёжен, когда дело касается деталей.       Драко презрительно рассмеялся.       — Я никогда не понимал, зачем ты вообще с ними возилась. Мальчик-который-едва-выжил не распознал бы ценность, даже если бы она сбила с него очки, а на рыжего мне достаточно посмотреть, чтобы начать терять мозговые клетки.       Уголок губ Грейнджер приподнялся, почти складываясь в улыбку, и было странно осознавать, что причиной стал он.       Скользя гладким ногтем по льду, как фигурист по катку, Грейнджер ответила:       — Тебя, возможно, удивит, но до Хогвартса за мной не выстраивалась очередь желающих дружить. Так что Гарри и Рон для меня навсегда останутся особенными. Заканчивать школу здесь, в одиночестве, оказалось непросто. Не то чтобы они не предупреждали меня, чего ожидать, учитывая историю Дурмстранга с маглорождёнными… точнее, её отсутствие. Нет, оба советовали мне держаться подальше, и я собиралась так и сделать, по крайней мере до тех пор, пока Виктор не изменил моё решение.       Когда она говорила о Шрамолобом и Уизли, такого выражения у неё не было. Теперь же во взгляде появилась тихая мечтательность. Она перестала играть со льдом и принялась перебирать стопку писем на коленях.       Не вставая, Драко повернул голову, чтобы разглядеть их получше, и узнал имя одного весьма посредственного игрока в квиддич, выведенное на самом большом конверте.       — Твой друг из Дурмстранга, тот самый, кто подсказал тебе про наш первый урок беспалочковой магии, — это Виктор Крам?       Даже ему самому было слышно раздражение в собственном голосе. Крама он невзлюбил ещё с четвёртого курса — и небезосновательно. Пока другие иностранные студенты тянулись к Слизерину, Крам всегда держался особняком: у Чёрного озера или в библиотеке. Неудивительно, что именно он повёл на Святочный бал ещё одну безнадёжную книгочейку.       Грейнджер пояснила:       — Да. Прошлым летом, когда я выбирала, куда переводиться, мы с Виктором снова начали общаться и как-то… нашли общий язык…       Фраза оборвалась, когда румянец залил ей шею; она поспешно дёрнула футболку повыше. Под ней не было шорт — даже таких, какие Пэнси носила для дуэлей, — и она открывала куда больше кожи, чем прилично для девушки, обнажая половину бёдер. Не то чтобы Драко пялился. Он не пялился.       Затем Грейнджер сменила тему:       — Несправедливо требовать от меня объяснений, если ты сам не рассказал ни одной причины.       Драко поднял взгляд и моргнул.       — Я не отвечаю на глупые вопросы, — холодно сказал он. — Было бы очевидно, почему я здесь застрял, если бы ты обращала внимание хоть на что-то, кроме своей тайной миссии.       Её смех эхом разнёсся по гостиной. Настроение у неё явно поднялось; голос звучал спокойно, даже если слова продолжали раздражать.       — Пожалуй, я никогда не пойму, что творится в твоей блондинистой голове, Малфой. Но со стороны всё, что ты делаешь в последнее время, выглядит как самосаботаж. Словно ты изо всех сил стараешься, чтобы тебя отчислили и отправили в Азкабан вместе с остальными. Возможно, потому что считаешь, что заслуживаешь этого.       Драко накрыла внезапная злость.       — Не пытайся читать меня, как одну из своих книжек, грязнокровка.       — Какое поразительно оригинальное высказывание, — пробурчала Грейнджер. Потом она принюхалась и бросила на него неодобрительный взгляд. — Ты пьян?       — Нет, — слишком быстро ответил он. — С чего ты вообще это взяла?       — Потому что от тебя пахнет алкоголем.       Драко расхохотался.       — Ты и правда считаешь меня ходячей катастрофой? Думаешь, я целыми днями напиваюсь, а потом каждую ночь меня выворачивает наизнанку? Тебя, возможно, шокирует, но я трезв как стеклышко. Так что прекращай нести чушь.       Грейнджер украдкой оглядела его, и он постарался не замечать, как её взгляд прожигает кожу. Наконец она рассмеялась.       — Ничего страшного, если тебе понадобилась жидкая смелость. Не стоит стесняться. Я знаю, что могу быть довольно пугающей, — поучительно заявила она, явно с намерением вывести его из себя.       Он мрачно уставился на неё.       Раздражённо вздохнув, Грейнджер развернулась на скамье и вытянула босые ноги в противоположную сторону, устраиваясь плашмя. Она перетянула на себя половину меховой шкуры, служившей ему подушкой, так что их головы оказались почти рядом. Из окна над ними ворвался холодный ветер; Драко был достаточно близко, чтобы почувствовать, как она вздрогнула. От неё пахло жасмином и чернилами.       Время потекло мелкими отрезками, которые он отсчитывал: одна минута, две, три. Стояла полная тишина, если не считать тиканья часов где-то в глубине коридора; воя ветра, мчащегося по заледенелым бастионам и срывающегося в бездонную пропасть; шороха её магловской футболки, когда Грейнджер перевернулась на бок, сворачиваясь калачиком, как зверёк, спасающийся от непогоды.       Постепенно, шаг за шагом, её дыхание выровнялось, и она погрузилась в сон — так легко, словно они лежали вместе на пуховом матрасе, а не на жёсткой каменной скамье. В их тёмную спальню возвращаться ей, похоже, тоже не хотелось.       И снова Драко подавил желание пошевелиться, зная, что она это почувствует и проснётся. Стоит ему уйти сейчас, и она будет помнить это вечно. Он уже сбегал так раньше — трусливо, поступившись гордостью. Это была её очередная игра в превосходство, и сегодня он не собирался ей подыгрывать.       К тому же его охватывала усталость, пронизывающая до костей, и мысль остаться здесь больше не казалась худшей идеей. Он лежал неподвижно, слушая ровный ритм её дыхания, похожий на прилив далёкого моря — места, погребённого в самых глубоких траншеях его разума и души, почти забытого. Почти.       Поэтому он остался.