Год львицы

«Действие — единственное лекарство от безразличия, самой коварной из опасностей».

— Эли Визель

      Драко не помнил ни пробуждения, ни того, как уснул. Просто вдруг оказался здесь: перекатившись на бок на скамье, он растирал затёкшие руки — такие же ледяные и неподвижные, как камень под ним. Отказ от смягчающих чар был ошибкой, и теперь суставы взвыли от ночи, проведённой на голом камне.       И всё же, наблюдая, как солнце медленно поднимается над зубцами стен, он вдруг осознал нечто, ударившее, как дротик: он не спал так крепко уже очень давно. Ни снов, ни воспоминаний. Сначала он даже не мог понять, почему вообще уснул здесь, в этом месте. А потом вспомнил.       Он резко сел и оглядел круглую гостиную. Никого. Её тоже не было. Это заставило его усомниться, не провёл ли он всю ночь в одиночестве, не привиделась ли ему та невероятная встреча. Потому что ни в одной версии реальности он не был бы настолько глуп, чтобы спать так чертовски близко к Гермионе Грейнджер.       Кроме той, где это всё-таки произошло.       Драко решил, что это всё проделки Дорнбергер. Её садистский урок легилименции наверняка настолько «расстроил» ему мозги, что теперь он вёл себя иррационально. Ну и огневиски, разумеется. Горький привкус всё ещё стоял во рту, а голова оставалась мутной. Иного объяснения тому, что он не только вёл наполовину вежливый разговор с грязнокровкой, но и делил с ней худшее подобие матраса во всей Норвегии, просто не существовало.       Даже тихие голоса сокурсников, шуршащих по коридору, и скрип дверей, открывающихся одна за другой, отзывались пульсацией в висках. Тем не менее его шаг оставался твёрдым, когда он пересёк зал и направился в спальню, столкнувшись не с Грейнджер, а с Тео.       Зеленоглазый фрик всё ещё щеголял в мешковатой пижаме вместо формы — всё-таки выходной. Проходя мимо в узком коридоре, он предусмотрительно держался подальше.       А затем неожиданно окликнул его, заставив Драко и нескольких чрезмерно любопытных соскрофцев замереть и прислушаться.       — Куда вы с Грейнджер пропали прошлой ночью? Вы оба так и не вернулись в спальню.       Не оборачиваясь, Драко отрезал:       — Спроси у неё.       С досадой в голосе Тео признался:       — Не могу. Я не видел её со вчерашнего дня.       Это заставило Драко остановиться. Он поймал себя на том, что гадает, где может быть человек, который ему не важен. И всё же любопытство не отпускало.       Возможно, в новом приступе злости Грейнджер умчалась отправлять Уизли кричалку за испорченный день рождения. Разумеется, после совятни она спустилась бы на четыре пролёта вниз, в Главный зал, чтобы позавтракать пораньше и избежать толпы, как делала всегда — он ни разу не видел её за столом вместе с остальными. И пусть сегодня было воскресенье, это вряд ли удержало бы Грейнджер от библиотеки. А может, она ускользнула на пустырь готовиться к следующему занятию по дуэлям. Крам наверняка расписал весь учебный семестр в своём эпистолярном романе, который она читала прошлой ночью.       От этих мыслей Драко стало не по себе, и он решил найти Блейза и разобрать с ним каждое движение, которое пропустил, пока был без сознания. Всё, что дало бы преимущество в завтрашнем реванше.       Драко открыл дверь спальни и вошёл, игнорируя настойчивые вопросы Тео, словно они были не более чем жужжанием надоедливой мухи. Как он делал уже семь лет.       Тео не пошёл следом и больше не заговорил. Сдался.       Как всегда.

***

      Остаток дня тянулся без единого следа грязнокровки. Ни её буйной гривы, мелькающей в проёме входа по пути в библиотеку, ни грохота шагов, когда она врывалась в спальню полуодетая и взъерошенная. Будто она вовсе исчезла — и это было к лучшему: Драко не хотелось видеть её рядом.       Более того, это воскресенье оказалось самым спокойным за долгое время. Плотно позавтракав и с удивлением обнаружив, что желудок чувствует себя лучше, чем на протяжении многих недель, он вытащил Блейза и Гойла на тренировку на свежем воздухе.       Холод стоял зверский — ровно такой, какого и следовало ожидать в конце сентября. Световой день неумолимо сокращался, и по мере приближения конца месяца большинство студентов уже зажигали палочки, передвигаясь по тёмным коридорам крепости.       К тому же ходил мерзкий слух, будто каждый год без исключений какой-нибудь соскрофец срывался с крепостной стены по дороге в гостиную. По крайней мере, так утверждала Рене Долохова, которая ранее подошла к его столу исключительно ради того, чтобы сообщить это и тут же уйти. Она и в детстве была странной, так что Драко не придал предупреждению особого значения. Зато порадовался, что подошвы у его ботинок весьма надёжные.       На лужайке тоже было непросто удержаться на ногах. Дневного света становилось всё меньше, так что он, Блейз и Гойл были не единственными, кто проводил утро на улице. Пока они разминались на покрытом коркой льда поле, другие студенты расселись на ступенях внутреннего двора, болтая и прижимая к ладоням горячие термосы. В ярдах сорока несколько девиц толпились вокруг жалкого подобия снеговика, пытаясь оживить его чарами и терпя фиаско за фиаско. Всё, чего им удалось добиться, — уменьшить его голову до размера чайной чашки.       Неподалёку к предсезонной тренировке готовились и две команды по квиддичу. Даже с дальнего поля их пёстрые мантии резко выделялись на фоне однообразной линии белых берёз. Вульпелара против Уцилены — судя по синим и чёрным туникам, куда более плотным, чем те, что носили в Хогвартсе, и подбитым для защиты от суровой погоды.       Заканчивая растяжку, Драко с ленивым интересом разглядывал игроков, пытаясь высмотреть ту самую оглушённую загонщицу, что лежала с ним по соседству в больничном крыле.       Этого оказалось достаточно, чтобы Блейз заметил:       — Говорят, они набирают новичков во все дома. Как только Куйтек узнал, что я раньше был охотником, тут же затащил меня на отбор Вулверина. Не хочешь попробовать себя в команде Соскрофы? В прошлой жизни в Хогвартсе ты был вполне сносным ловцом. Если, конечно, я не путаю тебя с Поттером и на самом деле ты играл как полное дерьмо.       Гойл расхохотался, довольный тем, что на этот раз не он стал мишенью для насмешек Блейза.       Отвернувшись от тренирующихся команд, Драко сухо ответил:       — Забавно слышать это от человека, который раньше зеленел при одном виде метлы. Если я правильно помню, на первом уроке ты так и не поднялся выше обвисших сисек Трюк.       Блейз дружелюбно цокнул языком и снял мохеровую куртку, аккуратно повесив её на оголённую ветку дерева, служившую подобием вешалки. Он всегда был абсурдно щепетилен в вопросах внешнего вида — самый тщеславный из всех. Это напомнило Драко о давнем летнем визите на виноградники семьи Забини в Тоскане. Были вещи, которые друзьям лучше не знать друг о друге, включая тот факт, что гардеробная Блейза по размеру тянула на небольшое государство. После того как Драко узнал, что тот сортирует носки по цветам, он уже не мог смотреть на него прежними глазами.       И был ещё Гойл — тот даже не удосужился переодеться из школьной формы и не стёр остатки каши, которой щедро заляпался за завтраком. Драко почти не сомневался, что этот тупица ещё и меховой плащ напялил задом наперёд. Как выяснилось, мантия была пределом возможностей Гойла.       Гойл заметил его осуждающий взгляд и спросил:       — Ну и как вам та магловская деревня, куда вы вчера все через каминную сеть смотались? Лонгирд, или как там её.       — Лонгьир, — хихикнул Блейз. — И я бы тоже с удовольствием послушал отзыв Малфоя. На него всегда можно положиться: он найдёт миллион причин ненавидеть любое место. Невыносимый ублюдок, зато стабильный.       Не дожидаясь ответа, Блейз начал демонстрировать сложные жесты для «Редукто»; движения напоминали паука, плетущего паутину.       Драко мрачно следил за ними, изо всех сил стараясь запомнить углы и траектории чёрных пальцев Блейза, двигавшихся так быстро, что они расплывались. Это была продвинутая магия. Если бы он не освоил это заклинание ещё на третьем курсе, сама попытка выполнить его без палочки выглядела бы смешной.       Раздражало и то, что беспалочковая магия вообще не входила в официальные ЖАБА, а считалась лишь даром, которым Дурмстранг гордился веками. Ещё одна архаичная традиция основателей, не менее идиотская, чем запрет на огонь для обогрева.       Почувствовав, как нарастает раздражение, Драко всё-таки решил ответить Гойлу:       — Всё прошло вполне сносно, за исключением момента, когда Забини влез со своими подвигами по спасению грязнокровок. Если бы кто-нибудь из профессоров это увидел, мы бы уже были на полпути в Отдел магического правопорядка.       — Ты не перегибаешь? — лениво отозвался Блейз. — Как я тебе вчера говорил, я ни черта не сделал. Просто увидел шанс повеселиться за счёт Вульфа и воспользовался им. Присутствие Грейнджер ничего не значило.       — Мне было бы легче в это поверить, если бы ты на прошлой неделе не настучал ещё и на профессора Эллингсбоу, — парировал Драко.       Гойл закашлялся от растерянности, вертя головой между друзьями. Про жесты все забыли, когда они встали друг напротив друга на заснеженном поле.       — Мы все знаем, что ты искусный лжец, — процедил Драко, — но рано или поздно все начинают косячить. Так что можешь сразу признаться, что фантазируешь о том, как Грейнджер тебе отсасывает, или о какой-нибудь другой мерзости. Я не вижу иной причины, по которой ты стал бы рисковать собой ради грязнокровки.       Блейз приподнял бровь, ничуть не смутившись.       — А я вот не понимаю, с чего Паркинсон вообще могла интересоваться этим ртом, если он годится только для того, чтобы нести грёбаную чушь.       После этого Блейз развернулся и пошёл за курткой, висевшей на дереве, тем самым завершив тренировку.       — Ты и правда мудак, Малфой, если считаешь, что я рискую своим будущим просто так. У каждого из нас свои мотивы. Давай ты не будешь лезть в мои, а я — в твои.       Блейз ушёл, не дав Драко возможности ответить.

***

      Сны той ночью опустились на новое дно. Его преследовали не только разговоры с Бербридж, прокручивавшиеся снова и снова, в изматывающем, карательном повторе. Нет — воспоминания тянулись далеко за пределы её смерти. В той комнате были и другие. Она не была единственной. Но стала первой в длинной цепочке сожалений и нерешительности.       Когда кошмары дёрнули Драко из сна в десятый раз, он резко сел, уперевшись спиной в изголовье, и решил отказаться от попыток уснуть, предпочтя им окклюменцию. За исключением самого первого занятия по ментальной психометрии он не укреплял щиты уже много лет — с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать.       Он не должен был доводить свой разум до такой вялости, тем более сейчас, когда до следующего столкновения с Дорнбергер оставалось всего три дня.       Драко закрыл глаза, и вскоре спальня растворилась, когда он погрузился в уединённые глубины собственного сознания.       Это место было лишено солнца, но странным образом притягивало. Ни четырёхэтажной крепости, ни арок, ни заледенелых каменных стен. Оно совершенно не напоминало тот лабиринтный город, каким его представляла сама директриса. Здесь был океан с бездонно-чёрной водой. Пространство, столь же тихое, сколь и тёмное. Там всегда стояло лето, а осень так и не приходила.       Он лежал на берегу, убаюканный мягким плеском волн, погружаясь в бархатный песок и позволяя ему поглощать воспоминания. Смотрел в беззвёздное небо, пока мысли не истончались и не сходили на нет.       Это было настолько умиротворяюще, что он понимал, почему при неверном толчке окклюменция легко превращается в зависимость. Когда-то целитель предупреждал его об этом — в тот злополучный раз, когда Драко неосторожно выдал свою привязанность к этому искусству.       Но сейчас здесь не было никого, кто мог бы увидеть, как он погружается в себя. Как он тонет в оцепеняющих водах собственного разума. Вот только… возможно, кое-кто здесь всё-таки был.       Потому что иногда, когда в голове у Драко начинало мутиться, он чувствовал чьё-то присутствие, едва уловимое, как океанский бриз, доносящийся с горизонта. Это было не воспоминание, а отпечаток другого человека, лежащего рядом с ним на песке. Тёплый шёпот у самого уха возвращал его к мысли, что в Тенби он не всегда оставался один.

***

      — Она опаздывает уже на двадцать минут, а значит, сегодня ты работаешь со мной, Малфой. Убери палочку и начинай разминку.       Куйтек растянул губы в тонкой улыбке, но Драко почти не обращал на него внимания. Он искал взглядом Грейнджер на переполненном поле. Вчера он так и не увидел её возвращения в спальню, и потому решил, что она провела вторую ночь в общей гостиной, уснув на той же холодной скамье. Хотя сам он даже не выходил проверить.       Драко снял тунику и бросил её на траву, в очередной раз пробегаясь глазами по лицам студентов, но так и не находя назначенную напарницу. Его по-настоящему выбивало из колеи нечто настолько нехарактерное для Грейнджер. Мысль о том, что она могла опоздать хоть куда-то, а тем более на обязательное занятие, казалась абсурдной.       Куйтек тяжело вздохнул.       — Грейнджер провернула тот же фокус на прошлой неделе, пока ты валялся в отключке, — заметил он. — Прогуляла наше занятие в среду и свалила всё на какой-то несчастный случай, который, разумеется, отказалась описывать.       Его улыбка перекосилась.       — Учитывая, что в тот день она едва могла ходить, не говоря уже о поединке, было очевидно, что кто-то уже преподал ей урок. Так что я позволил себе закрыть на это глаза.       — И кто же преподал Грейнджер урок? — резко спросил Драко.       Куйтек проигнорировал вопрос и вместо этого резко ушёл в сторону, уклоняясь от вспышки лазурно-синего света, чиркнувшей по его уху и разнёсшей в щепки ближайшее дерево. Девчонка из Вулверина промахнулась с беспалочковым «Редукто» и теперь уже бежала к ним, заикаясь от извинений. Её рябое лицо пылало от стыда, а сама она переминалась с ноги на ногу, ожидая разноса от воинственного инструктора.       Однако Куйтек лишь отмахнулся от неё с безразличием и снова повернулся к Драко.       — Покажи, на что ты способен, Пожиратель смерти. Каждый раз, когда я обхожу дома, Забини поёт тебе дифирамбы. Говорит, у тебя природный талант к проклятиям. Вот и докажи. Я видел, что ты щадил грязнокровку. Продолжишь в том же духе, и когда она всё-таки приползёт на занятие, я поставлю её с партнёром, который понимает задачу.       Фыркнув, Драко спросил:       — Единственное правило — не убивать друг друга?       Широко посаженные глаза Куйтека налились хищным блеском.       — Технически. Но за отсутствие увечий я не ручаюсь. Впрочем, я буду не первым преподавателем, отправившим тебя в больничное крыло. Продолжишь — может, выделим тебе там постоянную койку.       Инструктор, как выяснилось, был ещё не слишком стар для грязных подначек, и Драко порадовался, что накануне провёл столько часов за тренировками, несмотря на ссору с Блейзом.       Он самодовольно усмехнулся и хрустнул шеей.       Затем они оба приняли атакующие стойки, готовясь к удару. Ступни развернуты под сорок пять градусов, голые руки вытянуты вперёд. И, ожидая начала схватки, Драко мысленно прокручивал пошаговые схемы, которые Грейнджер оставляла у его больничной койки. Детские рисунки, не имевшие смысла, пока он не опробовал их на Гойле.       Шанс представился, когда Куйтек на мгновение опустил голову, чтобы чихнуть.       Драко использовал эту долю секунды, сцепив большие пальцы и провернув кисти. Он зафиксировал взгляд на инструкторе, зачерпывая магию из того источника, который ощущал в себе с семи лет, и произнёс заклятие вслух, чтобы удар был точным.       Но Куйтек оказался чертовски быстр.       Ещё мгновение назад он стоял перед Драко, а в следующее уже дышал ему в затылок. Холодная, зазубренная кромка ножа упиралась в яремную вену.       — Это называется финт, — назидательно произнёс Куйтек. — Причём очевидный. Ты должен был его предвидеть. Или Пожирателям смерти и правда не преподают основы, прежде чем выжигать вам метки на руках и отправлять убивать насекомых?       Драко напрягся.       — Я никого не убивал.       Куйтек опустил нож и шагнул вперёд, разворачиваясь к нему лицом. Он скрестил мускулистые руки на груди и посмотрел так высокомерно, что любого другого это бы сломило.       — Я бы не стал тебя осуждать за прореживание стада, — усмехнулся Куйтек. — Возможно, директриса ввела тебя в заблуждение, создав впечатление, будто мы смягчились по отношению к ущербным девяноста девяти процентам. Это далеко от истины. Дорнбергер — аномалия. Она и года здесь не протянет, прежде чем на собственном опыте узнает, что бывает, когда плюёшь в лицо традициям.       Пока он говорил, восковая кожа темнела от злобы, и Драко подумал, что именно такие речи Куйтек, должно быть, читал вулверинцам перед их вылазкой в магловскую деревню. Неудивительно, что его ученик Мюнтер при первой же возможности напал на грязнокровку.       — Дорнбергер здесь совсем недавно, верно? — спросил Драко, и Куйтек подтвердил это кивком. — Не понимаю, что вообще могло заставить Попечительский совет назначить эту женщину после Игоря Каркарова.       — Она стала ошибкой, это очевидно. При Игоре Каркарове здесь было лучше. Я считал его близким другом. Но любые ошибки можно исправить, и мы вернёмся к прежним порядкам. Запомни мои слова.       Закончив, Куйтек обернулся и рявкнул на класс, чтобы те перестали бездельничать и продолжали бой.       Но команду снова проигнорировали. В двадцати ярдах от них собралась толпа; все уставились на нечто, чего Драко не мог разглядеть, пока не подошёл ближе.       Он нахмурился.       В траве зияла глубокая борозда, уходившая широкой дугой далеко за линию деревьев. Словно снаряд прошил снег и выжег землю под ним. Казалось, удар пришёлся как раз с той стороны, куда он был обращён во время поединка с Куйтеком.       Чья-то тяжёлая ладонь хлопнула Драко по спине, и мгновение спустя рядом возник Блейз.       — Чему, во имя Салазара, тебя научил Гойл после моего ухода? — расхохотался он, полностью утратив прежнее напряжение и озирая поле с круглыми глазами. — Это больше похоже на то, что титан швырнул валун, а не на проклятие. Никогда не видел, чтобы «Редукто» действовал подобным образом. Тем более без палочки.       Хмурый взгляд Драко стал ещё мрачнее.       — Это был не я, — решил он.       Глаза Блейза сузились.       — Ты никогда не отличался скромностью, Малфой. К тому же у тебя до сих пор дым из ладоней идёт.       Драко посмотрел вниз и увидел обугленную кожу как раз в тот момент, когда к ним широким шагом подошёл Куйтек.       — Впечатляющее проклятие, — сказал он с гордостью, словно заклинание наложил он сам, а не Драко. — Если память мне не изменяет, в этом семестре у соскрофцев идёт магия крови. Чувствую, при должной… доработке ты добьёшься больших успехов в Тёмных искусствах.

***

      Не во время обеда.       Не на первом занятии по магии крови.       Не за ужином.       Грейнджер нигде не было видно, и Тео оказался уже не единственным, кто задавался вопросами о её исчезновении. За четверть часа до отбоя в общую гостиную стремительно вошла профессор Иванова. Длинная мантия взвилась за спиной, а её лицо было мрачным, как кладбищенская плита. Последние полчаса декан опрашивала студентов лишь затем, чтобы убедиться: Грейнджер никто не видел с вечера субботы.       Затем Иванова пересекла зал и остановилась перед Драко. Он спокойно её выслушал, стараясь не смотреть на крупную чёрную родинку, разросшуюся между её бровями.       — Несколько студентов сообщили, что вы были последним, кто видел мисс Грейнджер. Расскажите всё, что знаете.       Драко ответил. Впрочем, рассказывать было почти нечего — ничего такого, чего Иванова уже не выяснила сама. Библиотека, совятня, учебные залы были проверены ею ещё днём и безрезультатно. Никто больше не горел желанием помогать в поисках нежелательной однокурсницы. В школе с тысячами ниш, лестниц и тайных ходов неудивительно, что одинокая профессор так и не нашла грязнокровку.       И хотя каменное, безупречно гладкое лицо Ивановой не дрогнуло, когда она покинула входной проём без единственной зацепки, Драко уловил её разочарование.       Он задержался за столом, пока гостиная медленно пустела. Прислонился к холодной стене, прокручивая в голове всё, что Грейнджер сказала ему во время их странно мирного разговора. Того самого, который обошёлся без криков и хлопанья дверей и вместо этого привёл к тому, что Грейнджер словно перестала существовать.       Драко царапал лёд, схватившийся на поверхности стола, повторяя линии, оставленные острыми перьями, и размышлял.       Это было далеко не в первый раз, когда Грейнджер срывалась и делала что-то безрассудное. Разве что впервые — без своих идиотских спутников. Шесть лет подряд она таскала Поттера и Уизли по замку, как багаж. Лезла в драки с пещерными троллями. Шастала там, где ей быть не следовало, словно на её плечах лежала вся чёртова вселенная. Играла жизнью, как адреналиновый наркоман, ищущий дозу. Купалась в их обожании, в поклонении её геройству по спасению мира. Считала себя неуязвимой, пока не перестала ею быть.       Возможно, он и правда стал слишком мягким, раз позволял себе хотя бы мимолётную мысль о ней. Потому что Блейз, Куйтек — все были правы: у него не было лишних мыслей. Потому что если бы он сел прямо сейчас и написал Чарити Бербридж то бесполезное письмо о своих планах после выпуска, на пергаменте по-прежнему осталась бы пустая белая страница.       Так что нет — он не поднялся со стула, не пересёк гостиную и не выскользнул в проём, прежде чем её заперли на ночь.       И он не накладывал на себя дезиллюминационные чары, чтобы не попасться профессору, бродя по коридорам с призраками, нарушая отбой и рискуя получить десятый выговор. И уж точно не остановился внезапно после долгих поисков, вспомнив, что Грейнджер собиралась встретиться с директрисой на восточном балконе.       Он не взлетел по лестницам с безумной скоростью. Не нашёл её бессознательное тело, распростёртое на камне. Не опустился рядом, чтобы проверить пульс — слабый, но всё ещё ощутимый. Не попытался исцелить глубокие раны на её икрах, из которых продолжала сочиться кровь. Не собрал каждый осколок её расщеплённой палочки из лозы. Не нёс её через тёмную крепость в больничное крыло — осторожно, бережно, словно в любой момент она могла рассыпаться у него на руках.       Нет, он не стал бы так поступать ради Гермионы Грейнджер.       Вот только именно так он и поступил.