Год львицы

«Как можно петь о любви, когда дети умирают? Как можно петь о наркотиках? Политики лгут. Как можно петь о сексе, когда школа закрыта на замок, на замок?»

— FINNEAS

Шесть месяцев назад

20 апреля 1998 года

Где-то в Шотландском нагорье

      — Мы почти приехали. Просыпайся, Малфой.       Драко выдохнул — окно тут же запотело. Свет был неприятно ярким, и он держал глаза плотно зажмуренными, лениво отмахиваясь от руки, дёргавшей его за плечо.       По углу падения солнца он понимал, что до Кингс-Кросс ещё оставались мили пути. Холодное стекло, прижатое к щеке, действовало успокаивающе, словно влажный компресс, и мысль снова провалиться в сон казалась куда привлекательнее пробуждения. К тому же ему снился на редкость нелепый, бессмысленный сон, не имеющий ни малейшего отношения к реальности. Что-то про Дурмстранг и Гермиону Грейнджер.       Чем настойчивее он пытался за него ухватиться, тем быстрее кошмар рассыпался, ускользая, как песок сквозь пальцы.       Когда хватка стала жёстче, Драко раздражённо вздохнул.       — Отвали, Забини. Встану, когда мы действительно подъедем.       — Мы и правда подъехали.       В разговор вмешался более резкий, женский голос:       — Блейз прав. До Лондона осталось совсем немного. Как раз успеем снять мантии.       Он приоткрыл глаза и увидел, как Пэнси стянула с шеи зелёно-чёрный слизеринский галстук, затем сняла верх формы. Остальные последовали её примеру, и тесное купе мгновенно стало ещё более душным.       Драко без особого интереса глянул в окно. Он не двинулся с места и не стал переодеваться, в отличие от остальных. Мантию он всегда мог трансфигурировать для короткого перехода между платформой и точкой трансгрессии — и уж точно не собирался показывать им свои шрамы.       За стеклом холмистые пустоши сменялись лесами, фермами, а затем и каменными домами. И чем дальше поезд уносил их от Хогвартса, тем отчётливее Драко чувствовал, как разжимаются пальцы и ослабевает напряжение в челюсти. Потому что впереди его не ждало ничего хуже того, от чего он сбежал хотя бы на неделю.       Хотя, скорее всего, могло.       Мысль об этом заставила его пожелать, чтобы поезд никогда не доехал до конечной или чтобы рельсы внезапно свернули к новой, чужой станции.       Он был не единственным, кто предавался таким фантазиям. Дафна пересела в противоположный отсек и с тем же задумчивым выражением смотрела на пейзаж.       — Нам всем не помешают семь дней вдали от Кэрроу, — произнесла она. — Пасхальные каникулы пришлись как нельзя кстати.       Когда Драко заметил, как Астория в ответ улыбнулась ему через проход, в нём вспыхнула злость, и он сам не заметил, как произнёс:       — То, что видели вы, и близко не сравнится с тем, через что прошли остальные.       Взгляд Дафны скользнул к его рукаву, но она поспешно отвела глаза. На её лице не было сочувствия, однако и оскорблённой она не выглядела.       — Из-за Амикуса вам, мальчикам, досталось сильнее, да? — спросила она. В Хогвартсе никто не решался поднимать этот вопрос: там стены всегда казались слишком тонкими.       Крэбб и Гойл кивнули, а Блейз сказал:       — Наша вина, что мы не распознали предупреждающие знаки и не перевелись в другую школу, пока была возможность. У меня, кажется, рука никогда не перестанет чесаться. Если бы я не знал его так хорошо, решил бы, что Амикус отравил Метку просто ради удовольствия смотреть, как мы корчимся. От него можно ожидать чего угодно — после всего дерьма, которое он заставлял нас делать.       Воздух в вагоне словно похолодел, прежде чем Астория робко предложила:       — Вы… хотите об этом поговорить?       — Нет, — ответил Драко за Блейза, понимая, что разговор свернул на опасную тропу. На такие мысли им вообще не следовало заходить.       Они позволили беседе угаснуть, пока Крэбб вдруг не выпрямился на сиденье.       — Чего Нотту надо?       Все посмотрели туда, куда он указывал.       Тео замер у двери и бесцеремонно рассматривал их через стекло, как диковинных существ. Их взгляды встретились с его тёмными, глубоко посаженными глазами, и в купе будто понизилась температура.       — Ты же знаешь Нотта: вечно суёт нос во всё, что касается его потенциальных друзей, — отмахнулся Блейз, складывая форму для хранения. Под ней оказался серый свитер с высоким воротом — на Хогсмидской станции он выглядел бы неуместно, но здесь пришёлся как нельзя кстати. Он не обращал внимания ни на украдкой брошенные взгляды девушек, ни на затянувшееся присутствие Нотта за дверью. Впрочем, приглашать незваного гостя в купе он тоже не стал.       — Ты всегда был с ним слишком мягок, Забини, — огрызнулся Драко. — То, что произошло прошлой ночью, — его вина. Если бы он не настучал, нас бы не вытащили из постелей и не заставили доказывать свою лояльность на третьекурсниках из Пуффендуя.       Наконец уловив нарастающую враждебность, Тео на мгновение склонил голову набок, затем пошёл дальше по коридору. Все дождались, пока он скроется из виду, прежде чем продолжить разговор.       — Объясни, что Тео натворил на этот раз, — сказала Пэнси, подсаживаясь к Драко. Она обвила длинным ногтем прядь его светлых волос и мягко направила его голову себе на колени — как делала в каждой поездке, сколько он себя помнил.       Блейз ответил:       — Он пошёл жаловаться Снейпу, что некоторые из нас относятся к заданиям несерьёзно. Что мы используем Непростительные не так, как «положено», и что Малфой пытается «изуродовать» свою Тёмную метку.       — Прямо как Нотт на шестом курсе, когда ты получил Метку, — не к месту добавил Гойл, покосившись на Драко.       В ответ Драко резко дёрнул головой, вырываясь из блуждающих пальцев Пэнси, и внезапно ощутил раздражение от самого факта прикосновения.       — Он доносчик. Ведёт себя так, будто от жалоб Снейпу выходит хоть что-то хорошее. Будто делает нам, чёрт возьми, одолжение.       — А ты правда можешь его в этом винить? — спокойно отозвался Блейз. — Говорят, это война. А на войне все средства хороши.       — Не против собственных однокурсников.       Блейз пожал плечами, и Драко отвернулся к окну. Здания за стеклом выросли втрое, отбрасывая тени на рельсы и затемняя купе. Они скоро прибудут.       Спустя некоторое время Блейз снова заговорил:       — Тогда изменим вводные. Представь, что за той дверью вместо Нотта стоял «Нежелательный номер один» и двое его сообщников. Ты бы коснулся палочкой Метки и сдал их Тёмному Лорду?       На лбу Драко залегли глубокие складки, пока он обдумывал гипотезу. Разумеется, он знал правильный ответ — единственно возможный. Но сформулировать его, не прозвучав при этом ни лицемером, ни трусом, было сложно.       Не получив ответа сразу, Блейз добавил ещё один слой — обращаясь уже ко всем в купе:       — Пытки тех третьекурсников и рядом не стоят с тем, что Тёмный Лорд готовит для Поттера, Уизли и грязнокровки. Вы бы смогли жить с мыслью, что стали причиной их смерти?       — Да, смогли бы. Наш долг — выявлять предателей. Но их и близко нет рядом с этим поездом. Все знают, что они скрываются от Министерства. В чём тогда твой смысл? — возмутилась Пэнси. — Это несопоставимые вещи, и Тео не заслужил защиты. Если есть черта, он её перешёл, когда продал вас.       Блейз наклонился вперёд, постукивая пальцем по подбородку.       — Просто пища для размышлений.       — Ничего подобного, — проворчал Крэбб.       Блейз неопределённо пожал плечами, затем поднялся и потянулся к багажной полке, чтобы убрать форму в чемодан, давая теме заглохнуть.       В последнее время такие споры внутри компании вспыхивали всё чаще — во многом из-за того, что Блейз подсовывал им одну за другой всё более изощрённые гипотетические ситуации. На днях он, к примеру, рассказал им о «дилемме вагонетки» — магловском мысленном эксперименте, в котором неуправляемый поезд несётся на пятерых человек. Однако, как объяснил Блейз, случайный наблюдатель мог перевести стрелку и убить вместо этого лишь одного невинного.       После этого Блейз прошёлся вдоль слизеринского стола в Большом зале, предлагая каждому сделать выбор. Некоторые отвечали сразу — как Гойл, который уверенно заявил, что он «ничего не понял».       Драко понадобилось больше времени. Более того, он так и не пришёл к решению, когда Блейз уточнил вопрос: что бы они сделали, если бы один человек был другом, а пятеро — полными незнакомцами.       — А ты что бы сделал? — спросила тогда Дафна.       Блейз, не моргнув глазом, ответил, что спас бы пятерых незнакомцев, потому что всё решают числа.       Это выбило их из колеи почти так же сильно, как и сегодняшняя нелепая гипотеза. Словно Блейз нарочно пытался их разозлить — с какой-то своей целью. Хотя, скорее всего, ему просто было смертельно скучно в тот год, когда всё действительно полезное они узнавали, лишь нарушая правила.       Когда на горизонте показались окраины Лондона, в купе воцарилась гнетущая тишина. И тогда лицо Астории вдруг оживилось, и она сказала:       — Ладно, сменим тему. До выпуска осталось всего три месяца — у всех, кроме меня. Ну, рассказывайте, какие у вас планы?       Драко тут же напрягся, подумав о том письме самому себе, которое так и не написал.       Остальные тоже молчали. Трудно строить планы на три месяца вперёд, когда не уверен даже в завтрашнем дне, когда безопаснее держать голову опущенной, разум притуплённым, а мысли — при себе.       Все, кроме Крэбба, который с гордостью заявил:       — Я пойду работать в Гринготтс, как отец и дед в моём возрасте.

***

      На платформе Кингс-Кросс Драко ждал не домашний эльф и не Нарцисса. Его ждал Люциус — в самом пустынном углу платформы, подальше от толпы. Трости при нём не было; вместо неё — чёрный зонт со стальным наконечником, в рукояти которого, как знал Драко, скрывалась палочка. Таким зонтом Люциус пользовался, когда хотел привлекать к себе как можно меньше внимания.       Хотя в этот раз он был почти неузнаваем и без всякой трости. Не внешне — манерами. В его сдержанности было что-то призрачное, словно за сыном пришла тень Люциуса Малфоя, а не он сам.       Их взгляды на мгновение встретились, но Люциус тут же отвернулся и шагнул сквозь кирпичную стену, ведущую с платформы девять и три четверти.       Драко спустил чемодан с последней ступени и пошёл за ним.       Когда они оказались рядом, без посторонних вокруг, Люциус сказал:       — Пока тебя не было, произошли некоторые изменения, которые, как мне кажется, стоит обсудить… наедине.       Он выделил последнее слово — потому что в Уилтшире не существовало настоящего уединения. Не было места, где их не могли бы подслушать.       Драко смотрел прямо перед собой, прищурившись, пока отец с нарастающей настойчивостью продолжал:       — Ты должен оставаться в своей комнате, если только тебя не позовут. Мы с матерью будем навещать тебя, когда сможем, а слуги принесут еду, когда не сможем. Если ты хочешь избежать нового поручения от Тёмного Лорда, будет лучше, чтобы остальные вообще забыли о твоём возвращении.       — То есть он всё ещё здесь?       — Разумеется.       Они вышли к шумному входу вокзала Кингс-Кросс и на мгновение замерли на ступенях, пока мимо текла недовольная толпа, ворча из-за задержки. С обеих сторон их задевали плечами.       Хотя небо было ясным, Люциус с резким щелчком раскрыл чёрный зонт — несколько человек удивлённо обернулись. Но уже через мгновение ни один магл на них не смотрел, и Драко понял: это тот самый зонт с чарами «Не-замечай-меня», отводящими немагические взгляды.       Люциус притянул его ближе под тёмное полотно, крепко сжав руку, и прошептал:       — Последнее предупреждение, прежде чем мы уйдём: держись подальше от подвала. Мне всё равно, что тебе там мерещится. Там никого нет, Драко. Никого.       Он кивнул.       А затем, на счёт три, они развернулись и исчезли.       Сухой хлопок нарушил тишину рощи на краю поместья — воробьи вспорхнули в небо. Но расстояние сыграло свою роль: до дома звук не дошёл.       Сложив зонт, Люциус повёл их к массивным кованым воротам. Он поднял левую руку в приветственном жесте, и тёмный металл рассеялся дымом, позволяя им пройти.       Пока они шли по длинной гравийной аллее, Драко осматривал раскинувшиеся вокруг владения — он не был здесь почти пять месяцев. На первый взгляд ничего не изменилось. Тихо журчал трёхъярусный фонтан. Высокие живые изгороди лабиринтом отрезали солнечный свет. На траве дремал белоснежный павлин: хвостовые перья редели, зрачки были мутными от катаракты.       Люциус не обратил внимания ни на старую птицу, ни на что-либо ещё.       Они вошли в сад роз — точнее, в то, что от него осталось. Ни одного бутона; тёмная земля с ядовито-чёрным отливом. Между кустами возвышался холмик свежевскопанной почвы, словно здесь недавно что-то закопали.       Возможно, человека.

***

      Тёмные фигуры двигались по подъездной аллее под окнами Драко. Во главе шёл Фенрир Грейбек с жёлтыми глазами, за ним — Струпьяр, а следом пятеро пленников в путах и кандалах. Все молодые. Все спотыкались, из последних сил удерживая равновесие, пока их тащили к дому неровной цепочкой.       Чем дольше Драко смотрел на прибывших, тем сильнее подступала тошнота. Даже с такой высоты и при изуродованных лицах он безошибочно понимал, кто перед ним.       Торжествующий рёв Грейбека разорвал воздух — приглушённый стеклом и потому неразборчивый.       А затем процессия скрылась в парадном холле.       Драко бросил взгляд на противоположную сторону комнаты, проверяя, что дверь всё ещё запечатана, и сел на край кровати — словно натасканная гончая в ожидании команды.       Но его не позвали сразу. Сначала потянулись долгие, бесконечные минуты тишины, и лишь потом он наконец услышал голос матери:       — Мой сын вернулся домой на пасхальные каникулы. Если это Гарри Поттер, он поймёт.       Драко тяжело сглотнул, поднялся и направился к двери, думая о неуправляемом поезде.

***

      — Просыпайся, — приказал чей-то голос.       Шторы резко распахнулись, и Драко моргнул, увидев над собой Тео. Тот смотрел сверху вниз с выражением, которое трудно было не счесть снисходительным.       Мир вокруг Драко постепенно складывался воедино — по кусочкам, — и он понял, что снова в спальне Соскрофы. Он лежал поверх покрывала, всё ещё в зашнурованных ботинках. Не в изолированной комнате, где его держали во время отстранения. Не в классе. И не дома.       Дезориентированный, он снова посмотрел на Тео, и тот вздохнул:       — Уверен, у тебя есть вопросы по поводу чудесного шестнадцатичасового сна, который тебе устроил Долиш.       В ответ он получил мрачный взгляд.       — У меня к тебе нет никаких вопросов, — прошипел Драко, опуская взгляд, чтобы убедиться, что запястья свободны: он бы ничуть не удивился, если бы его привязали к кровати. — Как только найду палочку, я возьму первый же портключ и уберусь из этой чёртовой школы.       Он попытался сесть, но чёрные пятна поплыли перед глазами, и его качнуло. Казалось, будто в голову вбили гвоздь — последствие заклинания, которым Долиш его вырубил при всех, на глазах у Поттера и его золотой доносчицы.       И внезапно память обрушилась целиком, окатывая его волной гнева и стыда.       Ночь в лесу. Унижение на допросе. Поттер. Зачем Грейнджер здесь, в Дурмстранге. Толчок к двери. Тепло её кожи под ладонью — и запах пота, железа и её, всё ещё держащийся на пальцах.       Он рывком встал.       Тео тут же надавил ему на плечи, усаживая обратно.       — Сейчас середина ночи, выходы запечатаны из-за комендантского часа, и ты явно не в себе. Будь ты в состоянии соображать, понял бы, что единственные, кто встретит тебя за воротами, — это охрана Азкабана.       — Какого хрена тебя вообще волнует, что со мной будет? — огрызнулся Драко, вырываясь. Он на мгновение замер, осматривая тёмную комнату и убеждаясь, что Грейнджер здесь нет. Мысль о новой встрече с ней давила на грудь, как железо.       — Не волнует. Просто директриса Дорнбергер заставила меня пообещать присматривать за тобой после ухода Министерства. Решила, что ты предпочтёшь отлежаться в собственной постели, а не в больничном крыле. Честно говоря, думаю, ей было довольно стыдно из-за обвинений в сексуальном насилии после того, как Грейнджер объяснила, что это было всего лишь недоразумение. Стыдно за то, что она вообще предположила, будто ты мог бы действительно прикоснуться к грязнокровке.       Тео рассмеялся, а Драко напрягся.       — Тут больше нечего неправильно понимать.       Вместо ответа Тео бросил взгляд в сторону пустой кровати Грейнджер. На её части спальни не было защитных чар. Зато сундук стоял на привычном месте под шкафом.       — Если не собираешься ничего объяснять, тогда не пытайся удерживать меня в этой дыре, — прорычал Драко.       Тео продолжал смотреть через всю спальню и напевно протянул:       — Не выйдет, Малфой. Я кое-что пообещал на своём собеседовании, и некоторые из нас очень стараются сохранить свои досье чистыми. Если тебе так уж хочется знать, что произошло после того, как Долиш тебя вырубил, сходи в гостиную и спроси у Грейнджер сам. Сомневаюсь, что она уснула после всего этого переполоха.       Морщины на лбу Драко стали глубже. Он посмотрел на дверь, не двигаясь с места. Застыл, не в силах решить, что делать дальше. Потому что одна его половина хотела ворваться к этой грязнокровной стерве и потребовать ответов, а другая — сожалела о том, что он причинил ей боль в том классе. Сожалела о том, как он прикасался к ней — слишком близко, слишком жадно… так, как хотел и представлял. А потом всё разрушил, прошептав ей на ухо яд. Щёка всё ещё горела там, где она ударила его от злости.       И он всё равно не мог перестать злиться на неё. Или, возможно, это было что-то другое, от чего голова раскалывалась. Предательство Грейнджер, плетущей паутину лжи с самой поездки в Дурмстранг. Он никогда не перестанет ненавидеть её за это — за ложь, которую она несла с той же гордостью, что и свои синяки.       Она заслужила каждый из них.       Но это не могло быть предательством, потому что он не имел права чувствовать себя преданным кем-то, кто значил для него столь чёртовски мало.       По крайней мере, к такому выводу Драко пришёл, когда наконец вырвался и оттолкнул этого психа от своей кровати.       Он и сам верил в это лишь наполовину.       Драко резко задёрнул полог, не желая, чтобы Тео видел смятение в его глазах.       Тем не менее приглушённый голос Тео прорвался сквозь ткань — тот был одинаково болтлив и глух к социальным сигналам:       — А по-моему, это вообще отличное развитие событий — то, что нам сообщили, будто Грейнджер прислали сюда шпионить. Только представь возможности: если мы покажем, как раскаялись, как исправились, она сможет доложить об этом ОМП и сократить нам сроки надзора.       Драко сильнее стянул полог.       Затем расшнуровал ботинки и уткнулся лицом в подушку, накрытый усталостью даже после шестнадцати часов сна. Вторую подушку он бросил себе на голову, чтобы заглушить нескончаемую болтовню Тео.       — Меня всегда поражало, как отвратительно ты обращаешься с Грейнджер, — продолжил Тео. Судя по звуку, он сел на свою кровать, и это уже было прогрессом. — Не только здесь, но и в Хогвартсе. И на этом фоне она — святая, раз не позволила скормить своего обидчика волкам. Было бы так легко позволить директрисе и дальше заблуждаться насчёт того, что между вами произошло. Легко и заслуженно. В конце концов, почти комично, насколько очевидна твоя ненависть к маглам. Хотя я едва ли могу тебя за это винить: если бы их не существовало, наши отцы были бы здесь, а не медленно умирали в Азкабане… или уже были бы мертвы.       Тёмный воздух спальни наполнился тишиной.       Потеряв нить разговора, Тео снова сменил тему, воспользовавшись тем, что у него есть слушатель, запертый в трёх кроватях отсюда и не имеющий выбора, кроме как внимать.       — Я всё ещё думаю о гадании после нашего занятия в начале месяца. Если принять теорию, что магия у нас в крови, что она наследуется, то, возможно, перевёрнутая карта «Справедливости» выпала не мне, а моему отцу. Он был образцовым Пожирателем смерти, всю жизнь делал всё, чего требовал Тёмный Лорд. То, что сделал я, и рядом не стоит. Значит, именно он утратил возможность принять ответственность за свои грехи.       Теперь Драко решил, что обязан ответить.       — То есть ты просто сваливаешь всё на старика. Уверен, ему бы это понравилось — если бы он не лежал в могиле.       — Это рассуждение подходит не только мне. Ты тоже можешь им воспользоваться, если станет легче, — предложил Тео.       Драко рассмеялся, глядя в потолок, затянутый паутиной.       — Не все из нас переписывают историю, оплетая руки лозами. К тому же ты забываешь, что карты у нас были разные.       По зевку стало ясно, что Тео почти выдохся для ночной беседы. Но прежде он задумчиво протянул:       — Да… да, тебе выпала карта «Влюблённых» в прямом положении. Как романтично, Малфой.       — Ничего романтичного, — сказал Драко, и мысли его метнулись к главе о Старших Арканах, которую он перечитал недели назад после урока картомантии. — Это про слабость. Про то, чтобы открыть дверь и показать тому, кто войдёт, всё дерьмо, которое ты скрывал. Про то, чтобы потерять себя в другом человеке.       Драко перекатился на другой бок.       — В проклятии нет ничего романтичного.