Горькое послевкусие

Одри Я стояла перед входом в «L'Empire» — тот самый клуб, где всего пару недель назад я совершила самую большую ошибку в своей жизни. Ночной воздух был душным, пропитанным запахом дорогого парфюма и выхлопных газов, но меня била крупная дрожь. В руке я сжимала измятый лист бумаги. Мой белый флаг, пропитанный горечью поражения. Я не знала, здесь ли он. Но сегодня была пятница, а дьявол всегда возвращается в свои владения в час пика. Я сделала вдох, который отозвался болью в груди, и шагнула внутрь. Грохот басов бил по натянутым нервам. Я пробиралась сквозь толпу танцующих тел, чувствуя себя пришельцем из другого мира — в своей простой одежде, с лицом, опухшим от слез, и с пылью виноградников, которая, казалось, въелась мне под ногти навсегда. Когда я подошла к лестнице в VIP-ложу, двое охранников преградили мне путь. — Сюда нельзя, — холодно бросил один из них. — Мне нужен Малек Синнер, — мой голос сорвался, но я не отвела взгляда. — Малышка, всем нужен Малек. Проваливай. Шум в ложе на секунду стих, и я увидела его. Малек сидел на кожаном диване, закинув руку на спинку, в окружении нескольких мужчин. Перед ними стояли ведра со льдом и бесконечные бутылки. Он выглядел безупречно, дорого и... совершенно равнодушно. Заметив меня, он на мгновение замер. В его глазах мелькнуло удивление, которое он тут же скрыл за маской ленивого превосходства. Он сделал жест рукой охранникам. — Пропустите её. Посмотрите-ка, кто решил почтить нас визитом. Три дня назад. «Château de Lumière» Тишина, наступившая после того, как дверь особняка захлопнулась за Рут, была неестественно звонкой. Мы все стояли, уставившись на этот белоснежный «Мерседес», который выглядел на фоне наших виноградников как инопланетный зонд, приземлившийся в средневековье. Первым тишину нарушил Ронан. Он медленно подошел к фургону Рут, засунул руки в карманы и присвистнул. — Putain, да у неё там, кажется, спутниковая тарелка на крыше и встроенная кофемашина, — он обернулся к нам, и в его глазах читалась смесь профессиональной зависти и ужаса. — Моя «скорая» рядом с этим чудом выглядит как консервная банка, которую переехал трактор. Ребята, она не просто приехала. Она окопалась. — Она притащила с собой целый штаб, — Марго нервно поправила перчатки. — Вы понимаете, что это значит? Она не собирается мотаться в Марсель. Она будет дышать нам в затылок двадцать четыре часа в сутки. — Двадцать четыре часа ада, — прошипела Клэр. Ссора с Жан-Полем всё еще кипела в ней, и появление Рут стало последней каплей. — Вы видели эти кроссовки? Они стоят как годовая аренда нашего домика. Она пришла сюда играть в «Великого босса» на наши деньги. Антуан, который только что вышел из сарая, выглядел так, будто постарел еще на десять лет. Он смотрел на сверкающий бок фургона и теребил в руках старую кепку. — Она хочет график опрыскивания... — пробормотал он, скорее себе, чем нам. — У нас никогда не было графиков. Мы смотрели на небо, мы слушали землю... — Теперь вы будете слушать её планшет, Антуан, — я подошла к нему и мягко коснулась его плеча. Я чувствовала, как внутри меня медленно закипает холодная, расчетливая ярость. Малек не просто прислал надзирателя. Он прислал зеркало своей собственной гордыни. Этот фургон был его средним пальцем, показанным всем нам. «Смотрите, сколько у меня ресурсов, чтобы стереть вашу независимость», — словно говорил он. — Одри, — Жюли подошла ко мне вплотную, её голос дрожал. — Ты же понимаешь, что она начнет с тебя? Она выделила тебя вчера в офисе. Теперь, когда она живет здесь, она не даст тебе даже вздохнуть не по уставу. — Пусть пробует, — ответила я, глядя на панорамное окно фургона, за которым угадывались очертания дорогого интерьера. — Чем сильнее они сжимают пружину, тем больнее она бьет при отдаче. Рабочие начали медленно расходиться по своим секторам, но в их движениях больше не было привычной легкости. Смешки смолкли. Ронан больше не шутил про видеоигры. Даже Попс, который обычно радостно носился по двору, сейчас сидел у ног Антуана и тихо поскуливал, чувствуя общее напряжение. Я взяла свой секатор и направилась к дальнему склону. Я знала, что этот день будет долгим. И я знала, что Рут Бланшар обязательно найдет способ продемонстрировать мощь своего нового «командного пункта». Спустя несколько часов, когда вся плановая утренняя нормовка была выполнена, я решила ненадолго заскочить к Магали — она просила помочь ей перебрать свежие травы для продажи в нашей лавке, так как Антуан был слишком подавлен утренним визитом Рут, чтобы заниматься чем-то еще. Мы устроились на небольшом заднем дворике особняка, за старым каменным столом, который весь зарос мхом. Магали ловко связывала пучки розмарина, а я очищала стебли лаванды. — Спасибо, деточка, — Магали тепло улыбнулась мне, и в уголках ее глаз собрались добрые лучики морщинок. — Кажется ты единственная, кто не пал духом от взгляда этой... «железной девы». Все остальные бегают от нее, как мыши от амбарного кота. — Она просто человек, Магали, — ответила я, аккуратно складывая пучки. — Иногда мне помогает просто вспомнить что я психолог, и расценивать все это как очередной сеанс…с очень сложными пациентом. — Магали рассмеялась от моих слов. В этот момент из погреба вышел Антуан. В руках он нес две корзины, и выглядел он уже чуть бодрее. — Одри, — он кивнул мне, и на его лице промелькнула тень его привычной озорной улыбки. — Если ты закончишь с травами, я покажу тебе ту самую бочку «Гран Резерв», о которой мы говорили. Магали, душа моя, не ворчи, я просто хочу, чтобы хоть кто-то в этом месте помнил вкус настоящего вина, а не графиков эффективности. Мы все трое рассмеялись. В этот момент мы были настоящей семьей. Я чувствовала это тепло — то самое, которого мне так не хватало в родном доме. Здесь не было манипуляций, не было криков и побоев. Только запах земли, лаванды и тихий шелест листвы. Я на секунду забыла о Малеке, о его мести и о том, в каком зыбком положении нахожусь. Я знала этих людей не так долго, но казалось будто всю жизнь. Это место, эти люди, дали мне тот покой о котором я мечтала. Вдруг, мирно дремавший еще мгновение назад Попс, вскочил и на всех парах побежал в сторону кустов. Реагируя на шум я медленно повернула голову в сторону особняка. Я заметила, что на втором этаже, у открытого окна офиса, стояла Рут Бланшар. Она не пряталась. Она стояла неподвижно, сложив руки на груди, и внимательно наблюдала за нами. Она поймала мой взор, но не отвела глаз. Секунду мы смотрели друг на друга. Затем Рут медленно, почти грациозно, отступила вглубь комнаты и исчезла в тени офиса, так и не произнеся ни слова. ***** Клэр была сама не своя. Она механически передвигалась между рядами, но ее мысли явно были об утренней ссоре с Жан-Полем. Она то хваталась за телефон, то с силой отбрасывала его в сторону. Когда мы подошли к сортировке молодых побегов, ее пальцы дрожали. – Клэр, осторожно, ты слишком низко режешь, – тихо заметила Марго, стараясь не привлекать внимания. - Мне все равно, Марго! – воскликнула Клер, и в ее глазах снова заблестели слезы. – Он написал, что уже нашел мне замену на открытие выставки. Понимаешь? Замену! Как будто я какая-то вещь... В этот момент она замахнулась секатором и, не смотря, срезала основное ответвление старой, ценной лозы, которую Антуан лелеял годами. Ветка с хрустом упала на землю. Клер замерла, прикрыв рот рукой. - Какая досадная случайность, - раздался за нашими спинами знакомый голос, от которого по спине побежали муравьи. Рут Бланшар стояла на тропинке, держа в руках свой неизменный планшет. Она была в широкой соломенной шляпе от известного бренда, идеально подходящего к ее кремовому костюму. Никакой капли пота, никакой лишней эмоции. - Это... это случайно, - пролепетала Клер, вытирая слезы грязной перчаткой. - Я просто... – Вы просто уничтожили имущество компании, мадемуазель де Ля Рош, – Рут подошла ближе, глядя на срезанную лозу так, словно это был труп с поличным. — Ваша «личная драма», о которой вы так громко извещали весь виноградник с самого утра, начала наносить ущерб месье Синнеру. – Она просто расстроена, – попыталась вмешаться я, делая шаг вперед. — Дайте ей пять минут прийти в себя, и мы все исправим. Это человеческий фактор. Рут медленно перевела взгляд на меня. В ее глазах промелькнуло то же удовольствие, которое я заметила утром в окне. — Мадемуазель Одри, ваша склонность к альтруизму лестна, но неуместна. Вы здесь наемные работники, а не группа психологической поддержки. Кажется вы забыли, что ваша задача здесь не в том чтобы спасать души людей, а исправно работать секатором. – Она снова посмотрела на Клэр, которая уже открыто всхлипывала. — Мадемуазель де Ля Рош, вы затронули три пункта вашего контракта за последние десять минут: низкая производительность, нарушение техники безопасности и порча имущества. – Вы не можете… – начала Клэр. – Я могу, – отрезала Рут. — Исходя из правил, которые я ввожу с сегодняшнего дня, это немедленный штраф в размере дневной ставки. И если до вечера норма не будет выполнена, я подниму вопрос о вашем увольнении. Одри, поскольку вы так горячо защищаете подругу, вы будете работать за нее, пока она «приходит в сознание». У вас обоих теперь двойная норма в этом секторе. Рут что-то быстро записала в планшете. – И еще одно, – она посмотрела на меня в упор. — Одри, я заметила, что вы слишком много времени тратите на разговоры с Антуаном и Магали. Это отвлекает их от обязанностей. В следующий раз, когда я увижу вас на кухне в рабочее время, штраф получат и они. Она развернулась и ушла, идеально держа осанку даже на неровной земле. Клэр упала на колени прямо в пыль, закрыв лицо руками. Одри, извини... - рыдала она. — Из-за меня ты теперь... и Магали... Мое сердце сжалось. Бедная Клэр. Это вообще законно? Кто так разговаривает с людьми? Рабочая этика? Или у французов это работает иначе? – Вставай, Клэр, – я помогла подруге подняться, крепко сжав ее плечи. – Мы сделаем эту норму. Но в глубине души я понимала: Рут только сделала свой первый ход. И он был очень удачным. Полуденный зной превратил воздух в густое, дрожащее марево. Мы с девочками, выжатые двойной нормой и инцидентом с Клэр, плелись к столовой. Мышцы гудели, а во рту пересохло, но стоило нам подойти к террасе кафе, как усталость смыло ледяной волной предчувствия. Из открытых дверей кухни доносился не звон посуды, а раскатистый, яростный голос Барбары, перемежающийся тихим, методичным постукиванием каблуков. — Ты не имеешь права! — взревела Барбара. — Это моя кухня! Я кормлю этих людей десять лет, и никто еще не сдох от моей заправки! Мы замерли на пороге. Внутри разворачивалась сцена, достойная триллера. Посреди кухни стояла Рут. В руках она держала початую бутылку оливкового масла, на которой красовалась самодельная этикетка с надписью «Прованс, урожай прошлого года». Рут выглядела пугающе спокойной. Она медленно перевела взгляд с бутылки на Барбару, которая стояла напротив, багровая от гнева, с огромным половником в руке, похожая на разъяренную медведицу. — Мадам….— не успела закончить Рут, как её тут поправила Барбара. — Мадмуазель! — Мадемуазель Дельбот, — Рут произнесла это так тихо, что звук её голоса разрезал крики шеф-повара, как скальпель. — Здесь нет даты вскрытия. Нет сертификата соответствия. В этом холодильнике, — она указала на открытую дверцу, из которой Магали в панике пыталась что-то вытащить, — три вида сыра лежат без вакуумной упаковки. Это не кухня. Это биологическая угроза. — Это домашний сыр от фермера с соседнего холма! — выкрикнул Антуан, вклиниваясь между женщинами и вытирая пот со лба. — Мы всегда его берем! Рут, дорогая, у нас так заведено... — «Так заведено» больше не работает, Антуан, — Рут брезгливо поставила бутылку на стол. — Месье Синнер платит за ресторан высшего класса, а не за антисанитарный притон. Если завтра сюда нагрянет инспекция, штрафы покроют стоимость всего вашего урожая. Рут подошла к огромной кастрюле, в которой булькало рагу — обед для всех рабочих. Она зачерпнула ложкой немного соуса, поднесла к носу и... просто вылила содержимое ложки обратно, поморщившись. — Слишком много жира. Слишком мало дисциплины. С этого момента всё, что не имеет заводской маркировки и чека из лицензированного магазина, отправляется в мусор. — Что?! — Барбара сделала шаг вперед, половник в её руке опасно дрогнул. — Ты хоть понимаешь, сколько труда вложено в эти продукты? Это ручная работа! — Это мусор, — повторила Рут, глядя прямо в глаза Барбаре. — И если вы не согласны, я подпишу приказ о расторжении контракта с кейтеринговой службой в течение часа. Магали, — она повернулась к жене Антуана, которая стояла ни жива ни мертва, — я жду список всех поставщиков к двум часам. Тех, у кого нет лицензии Евросоюза, вычеркивайте сразу. Рут прошла мимо нас, стоявших в дверях, обдав облаком холодного парфюма. Она даже не взглянула на голодных, потных рабочих, которые остались без обеда. — Сука... — прошептала Барбара, и её голос на этот раз сорвался. Она бессильно опустилась на табурет, закрыв лицо руками. — Она выкинула масло по рецепту моего деда... Там был настой на травах, который зреет месяцами... Антуан подошел к ней, неловко обняв за плечи, и посмотрел на нас. В его глазах была такая безнадежность, что мне стало физически больно. Это был не просто аудит. Рут методично уничтожала душу этого места. Она била по самому больному — по традициям, по связям, по тому, что делало этих людей счастливыми. Она лишала их еды, лишала их гордости за свой труд. — Мы найдем выход, Барбара, — тихо сказала Магали, подходя к столу. Но Барбара даже не подняла головы. В тишине кухни было слышно только, как в кастрюле продолжает бессмысленно булькать рагу, которое теперь официально считалось «биологической угрозой». Вечер опустился на поместье тяжелым, душным саваном. Обычно в это время со стороны кухни доносился смех Барбары и звон бокалов, но сегодня над виноградником царила гробовая тишина, изредка прерываемая лишь сухим стрекотом цикад. Все разошлись по своим углам. Моральный дух был не просто подорван — он был раздавлен. Девочки в нашем домике сидели по разным углам: Клэр тупо смотрела в стену, Марго бесконечно перебирала какие-то старые квитанции. Никто не хотел говорить. Никто не хотел есть те сухие сэндвичи, которые нам пришлось купить в деревенской лавке вместо нормального обеда.

Я вышла на крыльцо, чувствуя, как внутри ворочается тяжелый, холодный ком. Совесть не просто грызла меня — она выжигала всё изнутри. Каждое слово Рут, каждый всхлип Клэр и дрожащие руки Антуана были на моей совести. Малек наносил удары не по мне, он бил по тем, кто стал мне дорог, зная, что это причинит мне куда большую боль, чем личное увольнение. Мои раздумья прервал странный звук со стороны парковки — резкий металлический лязг и отчаянное: «Да ну за что, блядь?!» Я направилась к фургону Ронана. Парень сидел прямо на траве возле своей «скорой», обхватив голову руками. Рядом с ним, на складном столике, стоял его переносной генератор, а на земле валялся толстый оранжевый кабель, перерубленный почти пополам. На кабеле висела яркая, вызывающе новая бирка с печатью «Inspecté» и размашистой подписью Рут Бланшар. — Что случилось, Ронан? — тихо спросила я, присаживаясь рядом. — Что случилось? — он поднял на меня глаза, полные бессильной ярости. — Эта рыжая ведьма случилась! Она пришла полчаса назад с каким-то тестером в руках. Заявила, что мой генератор не соответствует нормам пожарной безопасности Евросоюза. Сказала, что из-за моих «игрушек» может вспыхнуть всё поместье. Он ткнул пальцем в перерубленный провод. — Она сама его резанула, Одри! Сказала: «Конфисковано до устранения нарушений». А какие тут нарушения? Я этот генератор сам перебрал, он работает как швейцарские часы! У меня там в холодильнике лекарства для кота, и... и мой прогресс в игре... Я полгода этот уровень проходил. Теперь у меня ни света, ни черта. Ронан с силой ударил кулаком по покрышке фургона. — Она даже не слушала. Просто стояла, потягивала свой зеленый сок и смотрела на меня как на грязь под ногтями. Сказала, если я еще раз попробую подключиться к общей сети без её разрешения — она вызовет жандармов за кражу электроэнергии. Я смотрела на обрубок кабеля и понимала: это не ради безопасности. Рут методично лишала каждого из нас последних крох личного пространства, комфорта и маленьких радостей. Она превращала жизнь в поместье в казарму, где любой шаг в сторону карался немедленно. — Прости, Ронан, — сорвалось у меня с губ прежде, чем я успела себя остановить. Он странно посмотрел на меня, вытирая лицо краем футболки. — Ты-то тут при чем, Одри? Это просто этот ублюдок Синнер нанял робота вместо человека. Видимо, деньги совсем мозги высушили. Я промолчала. Правда застряла в горле колючей проволокой. Я знала «при чем», но признаться в этом сейчас означало признать поражение. Я посмотрела на особняк. В окне офиса всё еще горел свет — Рут работала. Внизу, в гостевом флигеле, тускло светилось окно комнаты Антуана. А чуть поодаль, вызывающе сияя белизной, стоял роскошный фургон Рут, как символ новой, бездушной власти. ***** Этот день вошел в историю «Château de Lumière» как «Утро Стальных Насекомых». Мы проснулись не от крика петуха и не от привычного ворчания Ронана, а от низкого, вибрирующего гула, от которого задрожали стекла в нашем домике. Звук был механическим, чуждым, похожим на роение огромных металлических шмелей. Когда мы выбежали на улицу, кутаясь в кофты от утренней прохлады, на площади перед особняком уже собралась толпа. В центре этого хаоса стояла Рут. На ней был ярко-оранжевый сигнальный жилет поверх безупречного серого костюма, а на голове — белая каска. Она выглядела как прораб на стройке небоскреба, а не управляющая виноградником. Рядом с ней, на платформе прицепа, стояли три странные машины. Они выглядели как гибрид паука и газонокосилки: узкие, на гусеничном ходу, с множеством шарнирных манипуляторов, оснащенных камерами и лазерами. — Что это за чертовщина? — прошептал подошедший Ронан, щурясь от солнца. — Это автоматизированные роботы для селективной обрезки и дефолиации, — звонко объявила Рут, перекрывая гул. — Модель «VitiRover». Они работают на солнечных батареях, используют искусственный интеллект для распознавания болезней лозы и, в отличие от людей, не нуждаются в перерывах на обед, дегустациях и разговорах о чувствах. Антуан стоял поодаль, его лицо приобрело землистый оттенок. Он смотрел на эти машины с таким ужасом, будто они были всадниками апокалипсиса. — Рут... мадемуазель... — он схватился за грудь, тяжело дыша. — Виноград... его нельзя трогать железом. Лоза чувствует руку. Если машина ошибется... она погубит корень... — Машины не ошибаются, Антуан. Ошибаются люди, — отрезала Рут. — Сегодня мы проводим сравнительный тест-драйв. Один робот против одной бригады. Если показатели эффективности машин будут выше — а я в этом не сомневаюсь, — к концу сезона штат будет сокращен на семьдесят процентов. — Магали... таблетки... под языком... — прохрипел Антуан, медленно опускаясь на скамью. Магали вскрикнула и бросилась в дом за лекарствами. Рут даже не повернулась в их сторону. Она развернула свой планшет и посмотрела на нас — замерших, испуганных и злых. — А теперь, прежде чем вы приступите к работе, — новые правила внутреннего распорядка. Слушайте внимательно, повторять не буду. Согласно трудовому кодексу Франции и внутреннему регламенту владельца: 1. Запрет на личные устройства: С этого момента мобильные телефоны сдаются в сейф при входе на сектор. Личные звонки — строго в десятиминутный перерыв. 2. Стерильность зон: Вход на территорию кухни Барбары для всех, кроме сертифицированного персонала, запрещен. Больше никаких «посиделок» и «советов». 3. Радиомолчание: Во время работы запрещено использование любых аудиоустройств и громкие разговоры. Нарушение концентрации ведет к браку. 4. Досмотр: Я оставляю за собой право на выборочный досмотр жилых помещений на предмет соблюдения пожарной безопасности и санитарных норм. 5. Норма выработки: С сегодняшнего дня вводится индивидуальный трекинг. Каждому из вас будет выдан браслет с GPS-датчиком. Если время вашего простоя на одном месте превысит три минуты без технического обоснования — это будет засчитано как прогул. — Вы с ума сошли! — выкрикнула Клэр. — Мы не в тюрьме! — Вы на работе, мадемуазель, — Рут поправила каску. — Одри, вы возглавите группу ручного труда на секторе «D». Будете соревноваться с первой машиной. Посмотрим, что стоит ваш хваленый «человеческий подход» против алгоритмов. Она нажала кнопку на пульте, и одна из машин со скрипом съехала с платформы. Её лазерный сканер прошелся по нашим ногам красным лучом, словно прицел. Я смотрела на Рут и понимала: Малек решил не просто уволить меня. Он решил доказать, что я — и все, кто мне дорог — устаревший, ненужный хлам. Что нас можно заменить куском железа. — Начинаем через пять минут, — бросила Рут. — Время пошло. Браслеты, которые она начала раздавать, холодили запястья, как настоящие кандалы. Я посмотрела на Антуна, которому Магали дрожащими руками давала воду, и почувствовала, как внутри меня что-то окончательно лопнуло. Это была уже не просто психологическая дуэль. Это была война за само право оставаться человеком. Соревнование началось. Сектор «D» превратился в поле битвы между плотью и микросхемами. Машина, которую Ронан окрестил «Железякой», двигалась со специфическим стрекотом, напоминая огромного металлического богомола. Её манипуляторы работали с хирургической точностью, выбирая лишние листья и обрезая побеги. Мы же работали так, будто от этого зависела наша жизнь. Но, как это часто бывает в Провансе, суровая драма быстро начала обрастать чисто французским абсурдом. — Гляньте на неё, — пропыхтел Ронан, вытирая пот со лба. — Она обрезает лозу так, будто делает маникюр королеве. Слишком медленно! В этот момент «Железяка» замерла перед кустом, который рос немного под углом. Её красный лазерный глаз бешено замигал. Робот явно пытался сообразить, что делать с «неправильным» растением. — Она зависла! — радостно закричала Жюли. — Одри, давай, поднажми, пока она думает! Я рванула вперед, ловко орудуя секатором. Мы обходили робота на два куста, когда произошло непредвиденное. На дорожке появился Кот — тот самый полосатый хозяин поместья. Он медленно шел по своим делам, неся в зубах какую-то особенно жирную мышь. Увидев странное стрекочущее нечто на гусеницах, Кот остановился. Его хвост превратился в ершик для бутылок. Робот, чей датчик движения среагировал на «объект», внезапно развернул один из манипуляторов в сторону Кота. — Пиу! — тихо сказал лазерный прицел. Кот, не долго думая, выплюнул мышь и с яростным шипением прыгнул прямо на спину «Железяки». Раздался скрежет когтей по металлу. Робот дернулся, его камеры начали вращаться на 360 градусов, пытаясь идентифицировать угрозу. — Кошачий саботаж! — заржал Ронан, прислонившись к столбу. — Вали её, мохнатый! Покажи ей, кто тут альфа-процессор! Машина начала крутиться на месте, пытаясь сбросить Кота, и в итоге запуталась манипулятором в собственной страховочной сетке. Она издала жалобный электронный писк и замерла, мигая желтым фонариком «Ошибка системы». Кот спрыгнул, с достоинством подобрал свою мышь и, не оборачиваясь, скрылся в тени лоз. Мы покатывались со смеху, согнувшись пополам. Даже Клэр на секунду забыла о своей драме. — Один — ноль в пользу органики! — выдохнула я, вытирая слезы. Но веселье было недолгим. Послышался звук шагов по гравию. Мы мгновенно разогнулись и уткнулись в работу. — Почему машина стоит? — голос Рут раздался издалека. Она еще не видела нас, но уже чувствовала неладное. — Кажется, у неё конфликт с местной фауной, мадемуазель! — крикнул Ронан, стараясь придать голосу серьезность. Пока Рут возилась с перезагрузкой своего «паука», мы работали с утроенной силой. Это было почти весело — соревноваться с бездушной жестянкой. Но каждый раз, когда я видела, как Антуан вдалеке с тоской смотрит на наши браслеты-трекеры, смех застревал в горле. Я понимала: Рут просто починит робота. Она обновит прошивку, добавит датчик на котов, и завтра машина станет еще эффективнее. А мы? Мы просто люди. Мы устаем, мы плачем из-за бывших, мы смеемся над котами. И именно это делало нас уязвимыми в мире таких людей как Рут и Малек. — Одри, — шепнула Марго, поравнявшись со мной. — Твой браслет мигает красным. Ты стоишь на месте больше двух минут. Я посмотрела на запястье. Пластиковый ободок пульсировал алым, как маленькое механическое сердце, требуя продуктивности. — Ничего, — ответила я, снова принимаясь за работу. — Пусть мигает. Пока я чувствую запах земли, а не машинного масла, я всё еще побеждаю. ***** После изматывающего дня, цифровых браслетов и «войны с роботами» нам всем нужно было что-то настоящее. И этим «настоящим» был магазинчик мадам Жозефины — крошечное помещение, где полки прогибались под тяжестью сыров, а багеты всегда были такими горячими, что обжигали пальцы через бумагу. Мы вошли в лавку шумной толпой. Клэр, всё еще красная от солнца и злости, Жюли, пытающаяся оттереть пятно от лозы на шортах, и я — с растрепанным пучком и стойким ощущением, что мои руки теперь навсегда пахнут джутовой веревкой. — О, мои девочки! — запричитала мадам Жозефина, вытирая руки о фартук. — Вид у вас такой, будто вы воевали с гуннами, а не собирали виноград! — Хуже, мадам, — проворчала Клэр, хватая теплый багет. — Мы воевали с газонокосилками-переростками. И тут мы её заметили. Рут Бланшар стояла у витрины с сырами. В этом деревенском магазинчике, среди мешков с мукой и связок чеснока, она выглядела как затерявшийся в джунглях офисный клерк. На ней был всё тот же безупречный спортивный костюм, но на кроссовках виднелся отчетливый след... кажется, кошачьего «подарка», который она не успела оттереть. Она держала в руках пачку безлактозного молока и с сомнением изучала этикетку на местном йогурте. — Здесь нет состава на английском, — произнесла она, не оборачиваясь, своим привычным тоном «я здесь главная». — Мадам, вы можете гарантировать, что этот продукт пастеризован по стандартам ЕС? Мадам Жозефина замерла, медленно моргнула и посмотрела на Рут через свои круглые очки. — Деточка, — спокойно ответила она, — этот йогурт сделала корова моей сестры сегодня утром. Она не читает стандарты ЕС, она просто жует траву и дает молоко. Берите или не занимайте очередь. Жюли не выдержала и прыснула в кулак. Рут резко обернулась. Её глаза вспыхнули зеленым огнем, когда она увидела нас — пыльных, растрепанных, но стоящих на «своей» территории. — Мадемуазель Бланшар! — я сделала шаг вперед, широко улыбаясь. Здесь, вне виноградника, её GPS-браслеты не имели власти. — Какая встреча. Решили сменить зеленый смузи на что-то более... приземленное? Рут поджала губы, её ноздри гневно раздулись. Она попыталась вернуть себе маску холодного превосходства, но это было трудно сделать, стоя рядом с мешком картошки. — Я просто ищу съедобные продукты, — процедила она. — В отличие от вас, я забочусь о том, что попадает в мой организм. — О, мы тоже! — Клэр демонстративно отломила хрустящий кончик багета и с аппетитом зажевала его, кроша прямо на чистый пол перед Рут. — Только мы предпочитаем продукты с душой, а не с QR-кодом. Мадам Жозефина, дайте нам еще того самого сыра, который одна особа вчера назвала «биологической угрозой». Он чертовски вкусный! Рут выглядела так, будто её сейчас ударит ток. Она явно не ожидала такого дерзкого отпора на глазах у местной жительницы. — Вы ведете себя непрофессионально, — бросила она, пытаясь протиснуться к кассе. — Мы ведем себя как люди после рабочего дня, — спокойно ответила я, преграждая ей путь с корзинкой продуктов. — Знаете, мадмуазель Бланшар, за то короткое время что я здесь живу я выучила что в Провансе есть одно правило: если ты не уважаешь землю и людей, они перестают уважать тебя. И тогда даже самый дорогой фургон превращается в обычную жестяную банку. Рут замерла. Её рука, сжимавшая пачку молока, мелко задрожала. Она посмотрела на нас, на мадам Жозефину, которая уже начала демонстративно обслуживать меня, игнорируя «важную гостью», и поняла, что здесь она — никто. — Считайте это официальным предупреждением, — выплюнула она, бросая продукты на прилавок. — Завтра на секторе «D» вы ответите за каждое слово. Она развернулась и почти выбежала из магазина. Дверь громко хлопнула, звякнув колокольчиком. В магазине повисла тишина, а потом мадам Жозефина громко рассмеялась. — Ну и кобра! — она подмигнула мне. — Одри, деточка, возьми еще этот джем. За счет заведения. Кажется, вам завтра понадобятся силы, чтобы приручить эту гадюку. Мы вышли на улицу в сумерки, чувствуя странный прилив триумфа. Мы знали, что завтра Рут утроит наши штрафы и заставит работать до потери сознания. Но этот момент — момент, когда мы увидели её растерянной и злой в очереди за багетом — стоил любой сверхурочной работы. ***** «Лучше бы ты молчала, Одри.» Эта мысль пульсировала в моей голове в такт с ноющей болью в пояснице. Вчерашний триумф в лавке мадам Жозефины казался далеким сном. Вечерний багет, съеденный с чувством собственного достоинства, давно переварился, оставив после себя лишь горький привкус осознания: Рут Бланшар не просто «кобра», она кобра с очень хорошей памятью и безграничным запасом изощренных пыток. Месть настигла нас в четыре часа утра. — Подъём, группа «Альфа»! — голос Рут, усиленный через мегафон (откуда она его взяла?!), ворвался в наш домик, выбивая из сна не хуже ведра ледяной воды. Оказалось, что согласно «новому регламенту оптимизации ресурсов», сектор «D», на котором мы так весело обставили сломавшегося робота, теперь официально признан «зоной повышенного внимания». А это значило только одно: ручная обработка почвы вокруг каждой, — я подчеркиваю, каждой! — лозы с помощью старой доброй мотыги. Потому что, как выразилась Рут, «техника здесь не проходит, а ваши языки вчера доказали, что у вас полно лишней энергии». Это вообще законно? Кто-нибудь может мне помочь проштудировать трудовое законодательство Франции? К десяти часам утра я уже не чувствовала пальцев. Клэр, которая вчера так гордо жевала багет перед носом Рут, теперь больше напоминала столетнюю старуху. Она опиралась на мотыгу, тяжело дыша, и её лицо было густо измазано грязью. — Одри... если я сейчас умру... — прохрипела Клэр, — пообещай, что на моих похоронах не будет ни одного рыжего человека. И никаких смузи. Только вино и мужики с низким IQ. — Дыши, Клэр, — отозвалась я, вытирая пот тыльной стороной ладони, из-за чего на лбу наверняка осталась живописная полоса чернозема. — Мы сами напросились. Психология говорит, что за каждое проявление пассивной агрессии наступает фаза активного возмездия. — К черту психологию! — простонала Жюли, которая пыталась вытащить из-под лозы особо вредный сорняк. — Это не фаза, это рабство на галерах! Смотрите, она опять там! Мы одновременно подняли головы. На пригорке, в тени стильного черного зонта, стояла Рут. Она сидела в раскладном кресле, которое выглядело подозрительно удобным, и неспешно перелистывала страницы на своем планшете. Рядом с ней на маленьком столике стоял графин с водой, в которой плавали ломтики огурца и льдинки. Лед! В этой глуши она где-то раздобыла лед! — Мадемуазель Одри! — донеслось сверху. Рут даже не кричала, мегафон всё сделал за неё. — Вы стоите на месте сорок восемь секунд. Напоминаю: ваш GPS-трекер фиксирует простой. Каждый прогул — это минус пять евро из вашего общего фонда на обед. — Она нас просто морит голодом и жаждой! — прошипела Марго. — Это незаконно! — По закону у нас есть перерыв через два часа, — вздохнула я, втыкая мотыгу в сухую, твердую как камень землю. — И она дождется этой секунды, ни на миг раньше. Самым комичным было то, что робот «Железяка» стоял в десяти метрах от нас, абсолютно исправный и... выключенный. Рут демонстративно не запускала его, давая нам понять: машины отдыхают, когда люди отрабатывают свой «длинный язык». Ронан, проходивший мимо с тачкой, полной камней, бросил на нас сочувственный взгляд. — Девчонки, держитесь. Я попытался подсыпать ей сахар в бензобак её фургона, но там, походу, лазерная сигнализация. Меня чуть не поджарило. Я снова согнулась над лозой. Спина кричала о пощаде, руки дрожали, а солнце Прованса, которое я так любила еще два дня назад, теперь казалось личным прожектором в камере пыток. «Лучше бы ты промолчала, Одри», — повторила я про себя, чувствуя, как очередная мозоль лопается под перчаткой. Но когда я в очередной раз подняла взгляд и увидела, как Рут недовольно поправляет шляпку, заметив, что мы, несмотря на усталость, всё еще работаем синхронно, я почувствовала укол странного, мазохистского азарта. Она хотела нас сломать физически. Но она забыла, что мы — женщины Прованса. (Ха-ха, особенно ты, Одри) Мы можем ныть, плакать из-за бывших и проклинать мотыги, но мы не сдадимся просто потому, что какой-то миллионер в Марселе решил поиграть в бога. Когда долгожданный сигнал на перерыв наконец прозвучал, мы рухнули прямо там, где стояли. — Если я когда-нибудь еще раз скажу, что фитнес-клубы — это дорого, просто ударьте меня этой мотыгой, — прохрипела Клэр, растянувшись на траве. Мы даже начали вяло шутить, обсуждая, не подмешать ли Рут в её смузи немного удобрений для ускоренного роста совести, как вдруг из глубины двора донесся звук, от которого шутки застряли в горле. Это был не просто крик. Это был яростный, дребезжащий от обиды голос Антуана, доносившийся из распахнутых дверей старого винного погреба. Мы вскочили и, забыв об усталости, бросились туда. В погребе было прохладно и пахло вековой пылью, дубом и плесенью. В слабом свете ламп я увидела Антуана. Он стоял, прижимая к груди пыльную, почти черную бутылку без этикетки. Его лицо было багровым, жилка на виске бешено пульсировала. Напротив него, как стальная статуя, застыла Рут. В руках она держала инвентарную ведомость. — Это не обсуждается, Антуан! — отчеканила она. — Этой позиции нет в реестре. Она не прошла аудит. По документам этого вина не существует, а значит, оно подлежит либо немедленной сертификации, либо утилизации как некондиционный спирт. — Некондиционный спирт?! — голос Антуана сорвался на хрип. — Это вино заложил еще мой дед в год, когда закончилась война! Здесь всего три бутылки, это душа этого места, это история! Ты не имеешь права касаться его своими бумажками! — История не платит налоги и не приносит дивиденды месье Синнеру, — Рут сделала шаг вперед, протягивая руку. — Отдайте бутылку. Я должна зафиксировать изъятие неучтенного имущества. — Не отдам! — Антуан отступил, его руки заметно задрожали. — Ты... ты ничего не понимаешь! Для тебя всё — цифры! Но вино — это жизнь! Ты не человек, ты машина, такая же, как те уроды, которых ты притащила на мои поля! — Ваша сентиментальность обходится владельцу слишком дорого, — Рут оставалась ледяной, и эта её холодность действовала на старика как красная тряпка. — Если вы не отдадите её добровольно, я запишу это как кражу собственности компании. — Кражу?! У меня?! — Антуан вдруг замолчал. Его глаза расширились, он судорожно вдохнул, словно ему не хватило воздуха в этом огромном погребе. Бутылка, которую он так яростно защищал, начала медленно выскальзывать из его пальцев. — Антуан? — Магали, которая только что вбежала вслед за нами, вскрикнула, видя, как муж начинает оседать. — Отдай... бутылку... — прошипела Рут, протягивая руку, чтобы подхватить вино. Но Антуан её уже не слышал. Он внезапно схватился левой рукой за грудь, его лицо в мгновение ока превратилось из багрового в мертвенно-бледное, покрытое крупными каплями пота. Бутылка с глухим звуком упала на земляной пол, но, чудом не разбившись, откатилась в темноту. — Антуан! — закричала я, бросаясь к нему, когда он начал заваливаться набок. Мы подхватили его под руки вчетвером, медленно опуская на пол. Его дыхание было прерывистым, клокочущим, глаза закатились. — Пульс! Одри, проверь пульс! — кричала Марго, отталкивая оцепеневшую Рут в сторону. Магали упала перед ним на колени, заливаясь слезами и зовя его по имени. Рут стояла в двух шагах, всё так же сжимая свой планшет, но на её лице впервые промелькнула тень замешательства. Она смотрела на свои руки, которыми только что пыталась отобрать бутылку, как на что-то чужое. — Ронан! Ронан, быстрей! — заорала Жюли в сторону выхода. — Вызывайте скорую! — мой голос сорвался на крик. — Быстро! Кто-нибудь, звоните в больницу! Антуан конвульсивно дернулся и затих. Его веки сомкнулись. В погребе повисла страшная, мертвая тишина, нарушаемая только рыданиями Магали. Я посмотрела на Рут. Она выглядела так, будто её ударили обухом по голове, но она по-прежнему не выпускала из рук свою ведомость. Наше время. Клуб «L'Empire». Я поднялась по ступеням, чувствуя на себе любопытные взгляды незнакомых мне парней. Скорее всего это его друзья, если у таких как он они вообще бывают. Малек усмехнулся, не вставая с места. — Неужели в Сент-Эмиль закончилось вино, Одри? Или ты соскучилась по мне? Друзья за спиной Малека негромко рассмеялись, не понимая, что происходит. Я остановилась в двух шагах от него. Мои руки тряслись так сильно, что я едва не выронила бумагу. — Поздравляю, Малек, — прошептала я, и мой голос задрожал от ярости. — Ты победил. Я с силой швырнула смятый листок ему в лицо. Бумага ударилась о его щеку и упала на стол, прямо в лужицу разлитого шампанского. Это было моё заявление об увольнении. — Я ухожу. Можешь праздновать. Я исчезну, и мне не нужны откупные. Только, ради всего святого... убери своего рыжего цербера, пока она окончательно не превратила всё в кладбище! Малек медленно взял листок, разглаживая его пальцами. Его ухмылка начала медленно гаснуть, когда он увидел мои глаза — покрасневшие и полные неприкрытой боли. — О чем ты, Одри? Не думал что вы, британцы, склонны драматизировать. Рут просто приводит дела в порядок... — Приводит в порядок?! — я почти сорвалась на крик, и в этот миг даже его друзья перестали улыбаться. — Антуан в больнице! У него сердечный приступ, потому что твоя «помощница» решила, что бутылка вина важнее человеческой жизни! Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Ты настолько погряз в своей гордыне и власти, что для тебя люди — это просто цифры в отчете! И все ради чего? Ради этого? Это у вас игры такие, у богатеньких мальчиков? — мне казалось что мой голос мне не принадлежит, он стал каким-то глухим и сиплым. — Черт бы тебя побрал, Малек Синнер. Тебя и твои игры. Малек нахмурился, его взгляд стал жестким, но он молчал, впитывая каждое моё слово как пощечину. — Для тебя это бизнес, — я вытерла слезу, которая всё-таки скатилась по щеке. — А для него это жизнь. Его дед сажал эти лозы. Он помнит каждое дерево! Я умоляю тебя, если в тебе осталось хоть что-то человеческое... не увольняй его. Я уйду, но не трогай Антуана и Магали. Они ни в чем не виноваты. Весь этот ад — только из-за того…черт, я ведь даже не понимаю из-за чего? — я покачала головой. Я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих стакан. Его друзья переглядывались в полном шоке — они явно слышали обо всем этом впервые. — Я ухожу, Малек. Я обещаю, больше ты никогда меня не увидишь. Но я прошу тебя, если в тебе осталось хоть что-то хорошее…не трогай Антуана и других работников. Я развернулась и, не дожидаясь ответа, почти побежала к выходу. Мне просто хотелось поскорее выбраться из этого логова, где пахло дорогим алкоголем и не было места для человечности. «Скорая» Ронана, припаркованная возле клуба уже ждала меня. Не уверена что он понял зачем я попросила его подкинуть меня сюда, после того как мы покинули больницу. К счастью спрашивать он не стал. Я сидела прислонившись лбом к окну машины, и смотрела на огни Марселя. Как в тот вечер. Больше они не казались мне красивыми. Что ж, хотя бы папа будет счастлив. Его непутевая дочь едет домой.