I still want you

Увидев, как изменились глаза Хёнтака — как они сузились, дрогнули, на долю секунды распахнулись, — Сонджэ почувствовал, как что-то изменилось. На долю секунды. Но этого было достаточно. Внезапно он вернулся назад. Вернулся на ту самую улицу годом раньше: скользкий от дождя асфальт, небо настолько темное, будто готовое поглотить их целиком. Его волосы промокли. Руки дрожали. Голос сорвался от крика вслед тому, кто даже не собирался оборачиваться. Лицо Хёнтака тогда тоже было мокрым, и не только от дождя. Глаза красные. Челюсть сжатая. Каждая мышца в его теле так и кричала: «Не прикасайся ко мне». То, как Хёнтак тогда посмотрел на него, — именно это Сонджэ никак не мог забыть. Словно он был никем. Незнакомцем. Предательством в человеческом обличье. А потом — он ушел. Не ударил. Даже не вскрикнул напоследок. Просто повернулся спиной. Будто все, что было между ними, было шуткой. Будто это вообще ничего никогда не значило. Сонджэ какое-то время даже не двигался. Он просто сидел под дождем, а звук шагов Хёнтака затихал, словно сердцебиение, превращающееся на мониторе в прямую линию. Он ждал. Часами. Сообщения. Звонка. Чего-нибудь. Чего угодно. Но ничего не последовало. Никаких извинений. Никакой крыши. Никакого полуночного стука в дверь. Хёнтак так и не обернулся. Именно это его и добило. Именно это заставило Сонджэ рассмеяться — горько, сбивчиво — и вернуться к реальности, где теперь он лежал на холодном бетоне, со скапливающейся кровью под языком, а Хёнтак все еще сжимал в кулаке его воротник. Если это не делало Хёнтака жалким… Если это не было самой большой гребаной шуткой из всех возможных… Тогда Сонджэ не знал, что это вообще было. Его накрыло снова. Не спокойствием. Не ясностью. Яростью. Яростью, сплетенной с горем. С воспоминаниями. С обжигающим стыдом от любви к человеку, который оставил его позади. — Блять… — пробормотал он себе под нос. На этом слове его голос сорвался. Лицо Хёнтака нависало над ним, расплываясь по краям, как в лихорадочном сне. — Что? — рявкнул Хёнтак, усиливая хватку на воротнике. Его кулаки дрожали. «Хорошо, — подумал Сонджэ. — Пусть дрожит». — Господи, — Сонджэ рассмеялся — тихо и слабо, почти срываясь на плач. — Ты и правда жалкий… И тут— Его кулак взметнулся вверх. С тяжелым, звонким звуком он врезался в щеку Хёнтака. Хёнтак замычал, пошатнулся, его вес сместился с него. Сонджэ не колебался. Больше не сдерживался. Он резко рванул вперед и вскочил на ноги; боль пронзала ребра, губа была рассечена, бровь пульсировала. Но это не имело значения. Боль не имела значения. Не по сравнению с тем, как Хёнтак смотрел на него сейчас — будто не мог поверить, что Сонджэ все еще поднимается. Все еще дерется. Все еще находится здесь. Смех вырвался из его горла. Дрожащий. Дикий. Горький. Боже, как же он ненавидел, что Хёнтак все еще так сильно влиял на него. И сильнее он ненавидел его за то, что он так и не вернулся. — Думаешь, ты лучше меня? — выплюнул он, делая шаг вперед. Хёнтак все еще был на земле и вытирал кровь со своих губ, сжимая челюсть. Воспоминание нахлынуло снова: Хёнтак уходит прочь, промокший и разъяренный, слишком гордый, чтобы слушать. Кулак Сонджэ снова сжался. — Ты правда жалок, если думаешь… Он нанёс тяжёлый удар. Кость врезалась в кость. — …что ты лучше меня. Хёнтак покачнулся, тяжело дыша. Но Сонджэ ещё не закончил. Его кулак врезался в подбородок Хёнтака. Затем — снова. Звук был тошнотворным: удар кости о кость, лопающаяся кожа. Голова Хёнтака дернулась в сторону. Он сплюнул кровь на бетон так, словно это ничего не значило. Словно это было пустяком. И на мгновение — всего на секунду — Сонджэ застыл. Он стоял, тяжело дыша и стиснув зубы, пот прилипал к его коже, а кулаки все еще были подняты. Хёнтак смотрел на него. Окровавленный. Злой. Побежденный, но не сломленный. Его губа искривилась, будто бы он все еще хотел что-то сказать. Так было всегда. И что-то в выражении его лица потянуло Сонджэ в прошлое. Не в ту ночь под дождем. В другую. В ту самую ночь. Ту самую, о которой он старался не думать. Ночь, когда Хёнтак смотрел на него вот так — истекающий кровью, яростный, преданный. Тогда Сонджэ впервые понял, что он натворил. Что он позволил этому случиться. Он солгал. Он подчинился Бэкджину. И Хёнтак об этом узнал. В ту ночь Сонджэ сказал себе, что ненавидит его. Ненавидит так сильно, что это ощущалось как облегчение. Потому что ненавидеть было проще, чем сожалеть. Ненависть не оставляла тебя без сна всю ночь с дрожащими руками и звуком чьего-то плача, эхом отдающегося в черепе. Он присел на корточки. Медленно. Сдержанно. Схватил Хёнтака за воротник и рывком дернул на себя. — Скажи мне, где Баку, — проговорил Сонджэ сквозь стиснутые зубы. — И мне не придется портить твое смазливое личико ещё сильнее. Но его рука дрожала. Потому что воспоминания все еще ранили. Прошел год. Но это все еще ощущалось как открытая рана. Хёнтак издал короткий, хриплый смешок. — Баку? — повторил он, рот был полон крови. — Ты реально настолько слетел с катушек? Он почти пожалел его. Почти. Лицо Сонджэ дернулось. — Если ты не скажешь мне, где Баку, — его голос опустился до шепота, — мне, возможно, придется сломать пару пальцев твоему маленькому дружку. Напомни, как там его зовут? Он наклонил голову в притвором раздумье. Жестоко. Насмешливо. — Джунтэ? Это вызвало ту реакцию, которую он хотел. Глаза Хёнтака вспыхнули. Он снова сплюнул кровь, но теперь это действие означало чистую ярость. — Только тронь его пальцем, и я— — И что ты? — резко перебил его Сонджэ, ужесточая хватку. — Ударишь меня? Вызовешь копов? Расскажешь своим драгоценным дружкам из Ынчан? У тебя ничего на меня нет, Хён. Он наклонился ближе. Их лбы почти соприкоснулись. — Только тебе здесь есть что терять. Пауза. Голос Хёнтака прозвучал тихо, язвительно: — О, неужели? Он оскалился в полной ненависти улыбке. — Уверен, что тебе нечего терять? А как насчет Бэкджина? — он ухмыльнулся. — Он казался тебе очень драгоценным, когда ты бросил меня в ту ночь… Это попало в цель. Слова ударили Сонджэ, как нож, скользнули прямо под рёбра и провернулись там. Но он не вздрогнул. Не дал ему удовольствия этим. Он лишь подтянул Хёнтака ещё ближе за воротник. — Где Баку? Он заставил свой голос звучать ровно. Невозмутимо. Но тот все равно дрожал. Хёнтак ответил не сразу. Он смотрел на него — по-настоящему смотрел на него. Словно видел теперь нечто меньшее, чем прежде. Нечто пустое внутри. — Я не знаю, — наконец ответил он. Тихо. Изнуренно. Может быть, честно. А может быть, нет. Сонджэ отпустил воротник, но только для того, чтобы вместо этого вцепиться в подбородок. Он задрал его лицо вверх, и в этом жесте было нечто почти собственническое. Почти интимное. Почти как раньше. От этого его тошнило. Раньше читать его было так легко. Один взгляд. Один вздох. А теперь? Сонджэ не мог понять, лжет Хёнтак или нет. Не мог понять, ненавидит ли он его, боится или все еще пылает также, как и прежде. Это незнание сводило с ума. Лишало контроля. — Скажи, где он, — тихо сказал Сонджэ. — И я оставлю тебя в покое. Пауза. Затем— — На сегодня. Хёнтак даже не колебался. — Я уже сказал тебе. Я не знаю. Они уставились друг на друга. Запертые в тишине, которая говорила слишком много. После Сонджэ вздохнул. Отпустил его. Встал. — Очень жаль. Позади него эхом раздались шаги. Тяжелые. Быстрые. Он обернулся и увидел, как остальные тащат кого-то к ним. Хрупкая фигура. Паникующий голос. — Джунтэ, — выдохнул Хёнтак. То, как дернулось все его тело — как изменился голос, как глаза наполнились чем-то болезненным, — разбило внутри Сонджэ что-то такое, о чем он даже и не подозревал, что оно может сломаться. Он возненавидел это. Ненавидел, как быстро Хёнтак рванул к нему, как отчаянно потянулся навстречу. Ненавидел, насколько искренней была эта забота. Как мгновенно она проявилась. Не для него. Парни из Союза швырнули Джунтэ рядом с Хёнтаком, как мусор. Он тут же притянул его к себе, проверяя, нет ли ушибов, и шепча его имя. Сонджэ смотрел. Жалкое зрелище. Он достал очки из кармана и надел их. Теперь картинка стала четче. Наклонил голову. Холодно. — Узнаю, что ты соврал о местонахождении Пак Хумина… Его улыбка была тонкой. — …и я убью тебя. Никакой лжи. Никакого крика. Просто факт. Он задержал взгляд на Хёнтаке ещё на одну последнюю секунду. Ровно настолько, чтобы это причинило боль. А затем повернулся и ушел. Улыбка с лица исчезла почти сразу. Лицо исказилось от чего-то, чему он не мог дать названия. И все, о чем он мог думать, — все, что отправляло его разум, словно яд, — То, как Хёнтак вспыхнул, когда увидел Джунтэ. Как будто этот мальчишка был тем, ради чего стоило жить. Это задело. Потому что когда-то этот взгляд принадлежал Сонджэ.

⸻

— Ты в порядке? — тихо спросил Джунтэ. Его голос слегка дрожал — так, будто он хотел потянуться к нему, но не был уверен, стоит ли. Хёнтак выдавил кривую ухмылку. — Не переживай. Всего лишь разбитая губа и пара синяков. Он поморщился, глядя на свое отражение в зеркале Шиына; пальцы скользнули щеке. Кожа все еще была опухшей. Рассеченная губа болезненно ныла, когда он говорил. — Где это случилось? — спросил Шиын, его пальцы невесомо коснулись ушибов, брови нахмурились, словно он пытался собрать головоломку воедино. — Да так, по дороге сюда, — пробормотал Хёнтак. — Наткнулись на кого-то. Все нормально. Он снова попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. Вынужденной. Правда застряла в горле — горькая и болезненная. Сонджэ. Снова. Ему хотелось закричать. Ударить по стене. Перестать помнить, каково это — быть прибитым к асфальту кем-то, кто раньше держал его так, словно он был чем-то хрупким. Кем-то, кто теперь, кажется, отчаянно жаждал именно этого — сломать его. — Не волнуйся… Шиын, ты что-нибудь слышал о Баку? Шиын покачал головой. — Нет, ничего. У Хёнтака скрутило живот. Он опустил взгляд на пол. На треснувший край экрана телефона. На окровавленную салфетку в его руке. Ничего. Баку не писал. Ни единого дурацкого эмодзи. Ни звонков. Ни пропущенных уведомлений. Ничего. Эта тишина была громче любого звука. Где, черт возьми, его носило? Если Бэкджин ищет его, значит, Баку пытается скрыться. Но это было на него не похоже. Баку никогда не прятался. Он бежал навстречу опасности так, будто бы она была чего-то ему должна. И если все-таки он решил затаиться… то почему ничего не сказал? Почему он не попрощался? Прошли дни. Никаких изменений. По-прежнему ни слова от Баку. Джунтэ стал тише. Его нервные привычки вернулись: он жевал рукав, ковырял край тетради, оглядывался через плечо, даже когда они были одни. Шиын все время постукивал ручкой по парте во время занятий, словно его мысли блуждали где-то в другом месте. А Хёнтак? Хёнтак почти не спал. Он просыпался посреди ночи с сжатыми кулаками и колотящимся сердцем, иногда уверенный, что кто-то стучал в дверь. Иногда надеясь, что это Баку. Иногда боясь, что это Сонджэ. Он не мог сосредоточиться на уроках. Не мог смеяться над их шутками. Не мог перестать думать. Что-то было не так. Что-то было совершенно не правильно. В последнее время вокруг Ынчан стали появляться люди — парни, которых Хёнтак не знал. Слишком опрятные. Слишком неподвижные. С глазами, которые сканировали коридоры вместо того, чтобы смотреть на учителей. Парни, которые выглядели так, будто бы им здесь совсем не место. Союз. Он был в этом уверен. Однажды он попытался заговорить с одним с них — перехватил у торговых автоматов. Парень лишь холодно улыбнулся и пробормотал: — Вали к черту. Отлично. Хёнтак хотел сломать ему нос. Но это ничего бы не изменило. Больше всего он беспокоился о Джунтэ. Несколько ночей назад кто-то преследовал его по дороге домой. Джунтэ не заметил этого — он слишком увлекся телефоном, набирая сообщение одним пальцем своим привычным медленным способом. Но Хёнтак увидел того парня. Лица не разглядел, но то, как он двигался… медленно, целенаправленно, слегка чересчур близко. К тому моменту, когда Хёнтак обернулся, чтобы разобраться с ним, парень уже исчез. Он не стал говорить Джунтэ. Не хотел пугать его. Пока нет. Но ярость жгла в его груди всю ночь. Горький привкус был во рту. Ему хотелось, чтобы этот парень что-нибудь сделал. Хотелось повода. Что-то — всё — выходило из под контроля. И все это вело обратно к Союзу. Бэкджину. Сонджэ. Баку. Было уже поздно, когда Хёнтак на следующий день наконец пошел домой. Он настоял на том, чтобы проводить Джунтэ прямо до двери — на всякий случай. Никто не следил за ними в этот вечер. По крайней мере, он так думал. Он все проверял, все время бросал взгляд через плечо, словно тени в любой момент могли превратиться во что-то с зубами. Но Джунтэ был в безопасности. Это было единственным, что имело значение. Теперь он остался один. И ночь казалась еще более мрачной, чем обычно. Улицы были почти пусты, а над головой тихо жужжали фонари. Влажность позднего лета витала в воздухе, но по спине все равно пробежал холодок. Он засунул руки в карманы и продолжил свой путь. Он свернул за угол— Щелчок. Звук был едва слышен. Но он пригвоздил его к месту. Тело напряглось раньше, чем мозг успел что-либо осознать. Шестое чувство, натренированное слишком большим количеством плохих ночей, заработало. Он резко повернул голову влево. Кто-то ждал. Парень постарше небрежно прислонился к стене, наполовину скрытый тенью. У него были короткие тёмные волосы, сигарета свободно свисала с губ. Поза была расслабленной — слишком расслабленной, будто он не просто стоял там, а наблюдал. Ждал. Хёнтак прищурился. — На что уставился? Парень не ответил. Просто кивнул. Это было единственное предупреждение, которое он получил. Слишком поздно. Ладонь зажала ему рот. Руки схватили его сзади. Он инстинктивно начал дергаться, но они были сильнее. Один, два, может быть, три человека схватили его одновременно. Он даже не успел вывернуться, прежде чем его толкнули к тёмной машине, припаркованной на обочине. Дверь открылась. Блядство— Его швырнули внутрь. Дверь захлопнулась. — Выпустите меня, мать вашу! — Хёнтак задыхался, пиная дверь, но его запястья уже были связаны за спиной. Шины взвизгнули. Городские огни размывались за окнами, становясь все реже и реже. Он сопротивлялся, дергая веревки. Но они были крепкими — пластиковые ремни, возможно, даже стяжки. Паника расцвела где-то низко в его груди, сворачиваясь во что-то острое. Никто не говорил. Мужчины в машине полностью игнорировали его. Его дыхание стало быстрым и поверхностным. Определенно Союз. Но почему? Хёнтак ничего не знал о том, где находился Баку. Даже не знал, всё ли с ним в порядке. Он не видел его несколько дней. Это было не из-за информации — тогда для чего вся эта хрень? Сообщение? Угроза? Ловушка? Машина замедлилась. Затем остановилась. Двери открылись. Они выдернули его с заднего сиденья так, словно он ничего не весил. Потащили через асфальтовую стоянку. Ноги шаркали по земле, кроссовки царапались о камни. И тогда он увидел это. Старое здание. Штаб-квартиру Союза. Он мельком увидел их — членов Союза, развалившихся на тротуаре, курящих, смеющихся, провожающих его скучающим взглядом. Будто он был просто очередным телом, которое тащили внутрь. Будто он ничего не значил. Они не били его. Не разговаривали с ним. Просто держали его крепко и уверенно — так, будто делали это уже не раз. Он не сопротивлялся. Не сейчас. Его мысли неслись слишком быстро. Баку здесь? Это идея Бэкджина? Они протащили его внутрь, по тускло освещенным коридорам, после — вниз по лестнице. В зал для боулинга. Хёнтак тяжело дышал через нос, пока они тащили его дальше. По коридору, который он видел лишь тогда — в тот день, когда Баку исчез. Затем они остановились. Дверь, перед которой они встали, выглядела почти обычной. Простая. Серая. С покоцанной ручкой. Но что-то в ней было неправильное. Перед тем, как втолкнуть его в нее, кто-то наконец вытащил нож. Хёнтак напрягся… …но они всего лишь перерезали стяжку на его запястьях. Руки запульсировали, когда в них вернулось кровообращение. Он бросил взгляд на мужчин, которые отступили назад. Никаких эмоций. Затем они открыли дверь. Без слов. Без объяснений. И также молча те ушли. Оставили его одного. Сердце гулко билось, отдавая в уши. Он шагнул внутрь. Воздух был несвежим. Комната — чистой, но холодной. Организованной. Вдоль стен тянулись полки с папками. Здесь не пахло сигаретами или потом, как в остальной части здания. Пахло так, словно помещением давно не пользовались. Словно его никогда не проветривали. Один только запах удушья. В дальней части кабинета — за тяжелым столом, наполовину освещенным единственной лампой — сидел Бэкджин. Он не изменился. Та же острая, самодовольная поза. То же непроницаемое лицо. Легкий наклон головы, будто ему уже наскучило все происходящее. Увидев его вновь, Хёнтак почувствовал, как в груди что-то сжалось. И это ощущение было неприятным. Особенно после того, что произошло в прошлый раз. После угроз. После той ночи. А затем он увидел его. Стоящего перед столом с напряженными, отведенными назад плечами— — Баку? Его голос слегка дрогнул, когда он сказал это. Баку резко обернулся, его глаза расширились от недоверия. — Готак? Это было не совсем облегчение. Не сразу. Сначала — растерянность. Возможно, страх. Потом глаза Баку метнулись к Бэкджину, который даже не моргнул. Бэкджин закатил глаза, явно не впечатленный. — Воссоединение друзей позже. И тут раздался другой голос из-за спины. — Как твое лицо? Холодный. Низкий. Знакомый. Хёнтак не обернулся. И не нужно было. Сонджэ. Он чувствовал его ухмылку еще до того, как увидел ее. Слышал ее в том, как тянулся голос, словно дым. Через секунду Сонджэ подошел к нему, будто попросту неожиданно не избил его несколько дней назад. Будто они были обычными, случайно встретившимися знакомыми. Он прошел мимо, лениво уселся на диван у стены, закинув руки на спинку, словно был хозяином этого места. Конечно, он здесь. Конечно, он должен был быть здесь. — Почему я здесь? — пробормотал Хёнтак, в его голосе вспыхнуло раздражение. — Дело не в тебе, — спокойно сказал Бэкджин, все еще смотря на Баку, как будто ни один из них не заслуживал настоящего внимания. «Не во мне, — с горечью подумал Хёнтак. — Тогда зачем запихивать меня в машину, как гребаного заложника?» — Отлично. Не во мне, но я все еще здесь, — сказал он теперь громче, даже не пытаясь скрыть сарказма. Баку наконец заговорил. Его голос был напряженным, но не сердитым — обеспокоенным. — Готак, подожди у стены, ладно? Я подойду к тебе через минуту. В его тоне что-то было не так. Срочность, почти мольба. Как будто он не хотел, чтобы Хёнтак говорил что-нибудь еще. Как будто вся ситуация уже выходила из под контроля. Хёнтак послушался. Пока что. Он пересек комнату, каждая мышца напряглась, и прислонился к стене рядом с диваном — слишком близко к Сонджэ, но все же недостаточно, чтобы считать, что они были вместе. Скрестил руки. Сжал челюсть. В другом конце комнаты Бэкджин и Баку продолжали говорить — приглушенно, споря шепотом, достаточно острым, чтобы цеплять, но достаточно тихим, чтобы при желании можно было проигнорировать. Хёнтаку было плевать, о чем они говорят. Потому что теперь Сонджэ смотрел на него. — Ты что, подрос? — спросил Сонджэ слишком буднично, будто не пытался на прошлой неделе проломить ему череп. Хёнтак не ответил. Даже не моргнул. — Опять игнорируешь меня? — сказал Сонджэ с долей усмешки в голосе. — Ясно. Мягкий щелчок. Затем запах. Он закурил сигарету. Ту самую сигарету. Челюсть Хёнтака дернулась. Он ненавидел этот звук. Именно эту зажигалку. Ту, которую Сонджэ всегда использовал, когда притворялся расслабленным. Когда хотел вывести его из себя. — Неловко стоять так близко ко мне? — спросил Сонджэ с жестокими нотками в голосе. Хёнтак оставался неподвижным. Молчал. — Все еще отрицаешь, что я влияю на тебя? Это задело. Его пальцы сжались на бицепсах. Он хотел ударить его снова. Не потому что Сонджэ был не прав, а потому, что, возможно, он мог быть прав. — Все еще отрицаешь, что ты жалкий? — наконец бросил в ответ Хёнтак, голос был острым, как бритва. Он даже не посмотрел на него, говоря это. Сонджэ рассмеялся — низко и сухо. — Раньше с тобой было веселее. — Раньше на тебя стоило смотреть, — буркнул Хёнтак. Последовала пауза. Затем: — Значит, ты все-таки смотрел. Это и стало последней каплей. Хёнтак повернулся. Их взгляды встретились. На мгновение существовали только они. То, как Сонджэ держал сигарету — небрежно между двумя пальцами, выпуская дым, словно ему было все равно. То, как его взгляд оставался ровным, но с прищуром. Та едва заметная, выводящая из себя усмешка, дергающая уголки его рта. Насмехающаяся над ним. Дразнящая его. Видящая его. Дыхание Хёнтака замедлилось. Сердце — нет. Он ничего не сказал. И не нужно было. Сонджэ первым отвел взгляд, усмешка все еще играла на его губах, но глаза стали отстраненными. Он выпустил дым, тихо усмехнулся и кивнул сам себе — словно думал о чем-то, понятном только ему. Словно он выиграл какую-то игру, в которую Хёнтак даже не хотел играть.